Первое солнце постепенно шло вниз, и я сморщился от его
ослепительного света. Теплый ветер продувал мои волосы, пока я шел вперед за
своим боевым товарищем. Обуви у меня всё ещё не было, поэтому я прекрасно
чувствовал и ту нагретую истоптанную землю, по которой сотни раз пробегали
детишки, которые даже тогда играли в догонялки, пока их родители, старшие
братья и сестры пахали на полях.
Только несколько парней-лентяев, прохлаждавшихся в тени
главной ратуши, следили за детскими играми, одним своим присутствием сохраняя безопасность
хрупких детишек.
Руки были воздушными, а голова пуста – только осознание
жизни вокруг успокаивало меня, пока я наслаждался теми немногими секундами
незнания, что у меня остались. Голубая бабочка, пролетевшая надо мной, птицы
высоко в небе, жуки под ногами – я был в гармонии со всеми ними, я был их
неотделимой частью, пока мы с Гимли безмолвно следовали вперёд.
Может это следствие ослабшего здоровья и болезни, но момент
тянулся вечностью, и вместе с тем в голове стали проявляться какие-то потусторонние
образы соответственно тому, чем ближе мы были к ней. Сердечный ритм бил в такт
с нашими шагами, а нутро будто бы кричало, что нужно просто остановиться, что
незнание – лучшее из благ, но даже остановившееся от кома в горле дыхание меня
не останавливало и я, сквозь разворачивающееся наизнанку сознание, продолжал
тихо идти вперёд, стараясь не замечать очевидного.
Зубы постепенно начали дрожать то-ли от злобы, досады или
бессилия, то-ли от непонятной зависти, которая постепенно разъедала сердце и,
быть может, душу изнутри. Добрую часть дороги я старался удерживать на лице
нежную, чем-то даже принявшую реальность улыбку, но постепенно она сходила с
моего лица, меняясь на мрак, когда мы остановились около неё.
Красные маки цвели вокруг, под ногами я чувствовал мягкую
траву, а высокая ива укрывала нас от солнечного света, сохраняя это сакральное
место в постоянной тени.
Где-то вдалеке были слышны песни птиц, детские крики и
людские разговоры, но плевать мне на них было.
Обработанный камень непоколебимым грузом лежал на её плечах,
но даже он не был сделан идеально: работавший над ним мастер явно не пожалел
сил на создание из булыжника чуда, но даже при этом работа была незакончена,
часть камня грубыми кусками оставалась недоделанной, а по бокам он уже успел
обрасти мхом и какой-то зеленью.
—…Я не смог её уберечь.
Мы стояли над её надгробием. Прекрасным надгробием.
Ком в горле довольно быстро пропал, но говорить я всё ещё не
мог, потому что был я совсем не на этом месте.
—Она ушла шесть лет назад. –продолжил Гимли, стоя подальше
от меня. –Она давно уже болела какой-то хворью, кашляла что есть сил… Мы
пытались её излечить, но тут уж…
После этого он продолжил что-то мне говорить, объяснять, но
услышав, что он сказал сначала, я перестал обращать на него хоть какое-то
внимание и в тупую смотрел на неё, пока дух покидал тело. Одновременно я
испытывал и проходящий по всему телу холод, который был страшнее предсмертных
вздохов, и лихорадку, которая сжигала меня изнутри, раз за разом прожигая
больное сердце.
В какой-то момент Гимли сказал ещё что-то на последок,
хлопнул меня по плечу и пошел вниз с холма, где мы стояло, обратно в деревню.
А я несколькими минутами после опустился на землю, прильнув
к ней горячей головой. На глазах не было слез, лицо было непоколебимым, но
именно это и уничтожало меня изнутри ещё сильнее: я хотел, честно хотел
закричать, хотел показать ей, что не забыл, что я чувствовал куда больше, чем
показывал. Но я не мог.
Лежа в этом предсмертном состоянии, я постоянно видел одну и
ту же картину.
Она и несколько человек вокруг. Невнятная словесная
перепалка, удар мечом…
Никаких деталей, я не видел их лиц и не слышал чужих слов,
но я видел это раз за разом, оно раз за разом всплывало в моей голове, всё чаще
и чаще показывая, как клинок надвигается над её шеей, как кровь струей
забрызгивает дерево неподалеку и снова, и снова она пытается выжить. И снова
всё заканчивается.
«Меня там не было. Меня там не было. Меня там не было. МЕНЯ
там не было», –кричало сознание, пока тело буквально стало выворачивать как
после пыток огнем.
Я старался заглушить эти воспоминания, я старался забыть, я
старался понять, простить, хоть что-то сделать. Но я не мог. Она вынуждала
меня. Они вынуждали меня. Я сам вынуждал себя это сделать.
Голова уже перестала мыслить здраво и только первобытный
инстинкт заиграл в моей голове, пока я, прилагая нечеловеческие усилия, чтобы
поднять тело с земли, сказал, глядя на её надгробия:
—Я отомщу. Всем отомщу. Чего бы мне это не стояло.
И в миг тьму будто бы рукой сняло. Боль в теле стало
испаряться, а сознание очистилось, пока я с открытым ртом смотрел на безымянное
надгробие, стараясь унять это пламенное и очень кровожадное чувство, которое
поселилось во мне после этих слов. Но я не мог, оно уже было частью меня.
Оно и было причиной, по которой я лежал около неё живым. Это
чувство и было мной.