Сезон дождей

В доме лесника утром было почти спокойно.

Почти — потому что спокойствие здесь держалось не на тишине, а на том, что все опасные вещи пока решили молчать. Меч за стеной не звал. Лиса наверху не пыталась добраться до третьего ножа, если он вообще существовал. Волки после ночного воя ушли глубже в лес. Печь потрескивала, вода в котле медленно доходила до нужного тепла, а за окнами серый свет полз по брёвнам так лениво, будто сам ещё не понял, зачем проснулся.

Айвен стоял у стола и смотрел на высушенную одежду Лисы.

Одежда лежала аккуратной стопкой, и это его раздражало.

Он сам её развесил. Сам проверил, чтобы ткань не пересохла у печи и не стала жёсткой. Сам снял, сложил, нашёл место, где меньше пыли, и даже вытащил из шва пару застрявших иголок от сухой травы. Всё это было неправильно. Слишком много заботы для человека, которого он собирался выгнать до обеда.

Рядом стояла зелёная банка, принесённая Энноном.

Айвен покосился на неё.

— Не смотри так, — пробормотал он. — Я тебя открою только если совсем припрёт.

Банка, к счастью, не ответила.

Ответила сверху половица. Тихим скрипом.

Лиса проснулась.

Айвен взял одежду, поднялся по лестнице и остановился у занавески. На всякий случай постучал костяшками пальцев по деревянной стойке, хотя в собственном доме это выглядело глупо.

— Живая?

За занавеской помолчали.

— Разочарован? — спросила Лиса.

Голос был слабее, чем она хотела показать, но уже не такой рваный, как ночью. Жар, кажется, немного спал. Или она научилась лучше прятать боль.

— Пока не решил, — ответил Айвен. — Тут твоя одежда. Чистая. Сухая. Почти без крови. Чудеса моего гостеприимства на этом заканчиваются.

Он отодвинул занавеску плечом и вошёл.

Лиса сидела на кровати, укрывшись пледом. Серебристые волосы рассыпались по плечам, но уже не висели мокрой спутанной массой. Лицо оставалось бледным. На губах появилась жёсткая линия, которую Айвен успел выучить: сейчас будет спорить, даже если сил хватит только на два слова и обморок.

Она посмотрела на одежду в его руках. Потом на него.

— Как тебя зовут?

Айвен бросил одежду на стол рядом с кроватью.

Не сильно. Но и не мягко.

— Бери вещи и уходи из моего дома.

Лиса медленно моргнула.

— Хорошее имя. Длинное.

— Рад, что понравилось.

— Я уйду, — сказала она. — Только скажи, где находится барон.

Айвен остановился у выхода.

Вот оно.

Он знал, что она снова вернётся к этому. Упрямая, раненная, едва живая, за ней охотится кто-то, кто выморозил замок, а она всё ещё думает о бароне. Иногда долг делает людей умнее. Чаще — тупее.

— Не знаю, — сказал он.

— Ты врёшь.

— Возможно.

— Мне нужно к нему.

— Теперь уже нет.

Лиса чуть напряглась.

— Что значит “теперь”?

Айвен посмотрел на неё. Сказать? Не сказать? Барон мёртв, замок во льду, Эннон уже пошёл смотреть, Ларгон где-то далеко читает кровавые точки в своей проклятой книжице. Слишком много нитей. Слишком много старого. И в центре всего этого — она, сидящая на его кровати, укрытая его пледом, с глазами, которые в эльхских домах могли означать кровь, власть и беду.

Айвен выбрал самый плохой способ.

То есть привычный.

— Значит, сама ищи, если такая умная.

Лиса сжала край пледа.

— Меня зовут Лиса.

— Уже слышал.

— А тебя?

— А теперь ты, значит, всё-таки решила нормально поговорить?

Она выдержала его взгляд.

— Я решила узнать имя человека, который меня спас, усыпил, забрал оружие, не пустил церковь в дом и теперь выгоняет.

— Когда перечисляешь так, звучит почти невежливо.

— А это было вежливо?

Айвен усмехнулся.

— Что ж, не буду лукавить. Не особо рад знакомству, Лиса. Прости, родовой фамилии не знаю.

Она изменилась в лице.

Не сильно. Только глаза стали внимательнее, а пальцы на пледе сжались так, будто он внезапно подошёл ближе, хотя стоял на месте.

— Родовой фамилии?

— Угу.

— Откуда ты знаешь?

Айвен прошёл к маленькому столу у окна, опёрся о край и посмотрел наружу. За стеклом качались ели. Между стволами висел утренний туман. Солнце где-то пыталось подняться, но серые облака заранее испортили ему настроение.

— Голубые глаза, — сказал Айвен. — У вашей расы это не просто красиво. Это кровь высших, первородных эльхов. Потомки старших домов. Знать. Иногда наследники. Иногда приманка для всех, кому не сидится спокойно.

Лиса молчала.

— Верно? — спросил он.

Она отвела взгляд.

— Да.

Айвен кивнул, будто и не сомневался.

— Открою маленький секрет. Об этом знают даже дети, если их в детстве учили не только палки грызть. Так что свети поменьше харей, когда бегаешь по чужому лесу с корзинкой и тайной важности.

Лиса подняла голову.

— Прости?

— Не прощу. Я занят.

— Харей?

— Лицом, если тебе так благороднее.

Она смотрела на него так, будто впервые за всё время не знала, обидеться сильнее или удивиться.

— Ты очень грубый.

— Зато живой. Полезное качество.

— Спасибо, что спас от тигра, — сказала она резко. — Правда. Но ты всё равно грубый.

Айвен скрестил руки на груди.

— Пожалуйста. А насчёт грубости… Ты посмела в моей избе обнажить оружие и угрожать мне. Дважды. Так что радуйся, что я тебя вообще не придушил.

— А что мне было думать? — Лиса резко выпрямилась и тут же поморщилась от боли. — Я очнулась почти без одежды у странного мужчины на чужой земле. Крестоносца. Того, кем пугают детей моего народа. Уж извини, что я переживала за свою жизнь.

Айвен хотел ответить сразу.

Не ответил.

В комнате повисла тишина. Не пустая, а неудобная. Такая, где обе стороны знают, что сказано было не всё, но продолжать неприятно.

Лиса дышала чаще. Злость явно стоила ей сил. Плед сполз с плеча, и она быстро подтянула его обратно. Не кокетливо. Зло. Защитно.

Айвен посмотрел на её перевязку.

Кровь не проступала. Хорошо.

Потом посмотрел на одежду.

— Вещи на столе. Еда в кастрюле внизу. Грибная, но не вчерашняя. Та погибла геройски.

Лиса нахмурилась.

— Ты серьёзно выгоняешь меня?

— Да.

— После того как сам сказал, что за мной охотятся?

— Именно поэтому.

— Это трусость?

Айвен медленно повернул голову.

Лиса выдержала взгляд, хотя побледнела ещё сильнее.

— Нет, — сказал он тихо. — Это опыт.

— Очень удобно.

— Удобство — это когда у тебя в доме нет эльхи королевской крови, за которой ходят церковники, егерь, странные звери и кто-то, кто оставляет за собой лёд. У меня удобства закончились вчера.

Она замерла.

— Лёд?

Айвен мысленно выругался.

Лишнее.

Слишком много лишнего сегодня.

— Одевайся, — сказал он жёстче. — Поешь. Помой за собой, если воспитание у ваших высших домов ещё не совсем сгнило. И уходи до моего возвращения.

— Куда?

— Не моё дело.

— Ты же понимаешь, что мне некуда идти.

— Значит, выберешь дорогу по вкусу.

— Айвен.

Он остановился уже у занавески.

Имя прозвучало спокойно. Без насмешки. Без приказа. Просто имя. И от этого стало хуже.

— Я не назывался, — сказал он.

— Церковник называл. Марк тоже. Эннон утром.

Айвен прищурился.

— Ты слушала?

— У меня уши есть.

— Жаль. Меньше бы знала — крепче бы спала.

— Айвен Веллер, — произнесла она медленно. — Капитан Святого Рыцарского Ордена Крестоносцев.

— Уже нет.

— Но был.

— И что?

— Почему ты меня спас?

Он не ответил сразу.

Печь внизу тихо вздохнула, будто дрова осели. Ветер за окном пошевелил ветки. Где-то далеко, слишком далеко для обычного утра, протянулся глухой раскат грома. Айвен почти не обратил внимания.

Почти.

— Потому что тигр был ближе меня к твоей смерти, — сказал он наконец. — А я не люблю, когда на моей территории кто-то торопится без разрешения.

Лиса смотрела на него ещё несколько секунд.

Потом тихо сказала:

— Ты мог бы сказать проще.

— Мог бы. Не стал.

Айвен вышел из комнаты.

У лестницы остановился.

— Если полезешь к корзине, делай это сидя. Упадёшь — поднимать не буду.

— Ты уходишь?

— Да.

— Куда?

— Туда, где нет вопросов.

— Такого места не существует.

Айвен криво усмехнулся.

— Вот и проверю.

Он спустился вниз, быстро собрал мешок: бинты, нож, верёвка, фляга, несколько травяных свёртков, хлеб, маленькая бутылочка с мутной жидкостью. Зелёную банку положил отдельно, глубже, чтобы не разбить. Потом подумал и оставил её на столе.

Если Лисе станет хуже, пусть будет в доме.

Если она поймёт, как открыть, может выжить.

Если не поймёт — значит, Эннон зря ходил.

Айвен поморщился от собственной мысли, вернулся, взял банку и снова сунул в мешок.

— Нет уж. Откроешь не так — ещё отравишься, а виноват буду я.

Он вышел на крыльцо, закрыл дверь и постоял под серым небом.

Воздух изменился.

В нём было больше влаги, чем утром у моста. Больше тяжести. Лес пах хвоей, землёй и чем-то низким, сырым, ползущим от горизонта. Айвен поднял голову. Облака стояли далеко, но двигались слишком быстро.

Он нахмурился.

— Рано.

У крыльца что-то зашуршало.

Айвен опустил взгляд.

Возле ступеней стоял Борис.

Олень выглядел жалко. Большой, рогатый, обычно наглый до невозможности, сейчас он дрожал, прижимал одну ногу и смотрел на Айвена такими глазами, будто пришёл не к человеку, а к последней нормальной вещи в этом лесу. На боку у него застряли мокрые листья, шерсть была взъерошена. На передней ноге темнела рана.

Айвен медленно поставил мешок на крыльцо.

— О, друг, — сказал он уже другим голосом. — Ты это откуда такой красивый и дырявый?

Борис сделал шаг к нему и тут же спрятался за плечом Айвена, насколько олень вообще мог спрятаться за человеком.

Айвен посмотрел в лес.

Между деревьями показались волки.

Сначала один. Потом ещё два. Потом вся стая, серая, мокрая от тумана, тихая и голодная. Они вышли не полностью, остановились в полутени, но глаза уже горели. Не обычный охотничий азарт. Что-то загнанное. Нервное. Будто и они сами не понимали, почему подошли так близко к дому.

Айвен выпрямился.

— Понимаю, — сказал он. — Мяска захотелось.

Волки молчали.

Борис дрожал за его спиной.

Айвен сделал шаг вперёд.

— Только это моя территория. И этот кривоногий идиот — мой друг.

Вожак стаи низко зарычал.

Айвен снял повязку не полностью. Только приподнял край, чтобы крест под тканью почувствовал воздух.

Лес сразу стал тише.

— Так что поджали хвосты, — сказал он негромко, — и свалили отсюда в страхе. Иначе — et non morieris.

Слова легли на землю тяжело.

Волки попятились.

Не все сразу. Сначала те, что были по краям. Потом молодой, слишком худой. Потом вожак. Он ещё пытался рычать, но звук сломался в горле. Стая отступила к деревьям, растворилась между стволами, оставив после себя только примятый мох и запах мокрой шерсти.

Айвен опустил повязку.

— Вот и поговорили.

Борис осторожно ткнулся мордой ему в плечо.

— Не подлизывайся. Сейчас больно будет.

Он сел прямо на ступени, подтянул ногу оленя и осмотрел рану. Укус неглубокий, но грязный. Волчий зуб зацепил кожу, могло воспалиться. Айвен достал из мешка чистую ткань, флягу, мазь. Борис попытался отдёрнуть ногу.

— Стоять. Ты сам пришёл. Терпи теперь, герой лесной.

Из окна второго этажа за ними смотрела Лиса.

Она стояла, придерживая край рубахи у груди, уже почти одетая, но ещё не до конца оправившаяся от разговора. Сначала она хотела отвернуться. Потом не смогла. Айвен, который несколько минут назад выгнал её так легко, будто она была мусором у порога, теперь сидел на мокрых ступенях и перевязывал ногу оленю с такой осторожностью, словно имел дело с ребёнком.

Он ворчал.

Олень дёргался.

Айвен снова ворчал.

Потом всё-таки погладил его по шее.

Лиса тихо выдохнула.

— А ты добрый человек, — сказала она почти беззвучно. — Просто гостеприимство у тебя умерло раньше совести.

Борис, перевязанный и всё ещё испуганный, вдруг рванул в сторону леса.

— Даже спасибо не сказал! — крикнул ему Айвен вслед. — Вот она, благодарность рогатая!

Олень исчез между деревьями.

Айвен поднялся, подобрал мешок и снова посмотрел на небо. Дальний гром повторился. Уже ближе.

Он нахмурился сильнее.

— Да что ж такое…

Но всё равно пошёл по тропе, уходящей в лес.

Лиса осталась у окна.

Внизу, на печи, её ждала кастрюля.

Лиса ещё долго стояла у окна.

Айвен уже скрылся между деревьями, а она всё равно смотрела туда, где его плащ-пальто в последний раз мелькнул между стволами. Потом лес сомкнулся, как будто человека там и не было. Только влажная трава у крыльца, примятый мох и несколько тёмных пятен от волчьих лап напоминали, что несколько минут назад у дома стояла стая.

Она опустила взгляд на ступени.

Там, где Айвен перевязывал оленя, остался кусок использованной ткани и тёмная капля крови. Олень убежал. Волки ушли. Айвен ушёл тоже.

Дом снова стал тихим.

Слишком тихим.

Лиса отступила от окна и медленно села на край кровати. Одежда на ней была чужой и своей одновременно: ткань высохла, но всё ещё пахла дымом, травами и домом Айвена. Это раздражало. Спасённая одежда должна была пахнуть свободой, дорогой, лесом, чем угодно, только не человеком, который сначала перевязал ей раны, потом выгнал, потом защитил оленя, как старого друга.

Она осторожно коснулась бока.

Болело. Но терпимо.

Ещё вчера она бы сказала, что боль — не причина останавливаться. Сегодня тело уже не соглашалось так легко. Каждый глубокий вдох отдавался в рёбрах, в животе, где-то под лопаткой. Когда она поднялась, перед глазами на мгновение потемнело. Пришлось схватиться за стойку кровати и подождать, пока комната перестанет плавать.

— Великолепно, Лиса, — пробормотала она. — Просто великолепно. Из всех домов на материке надо было очнуться именно у крестоносца. А из всех крестоносцев — у самого грубого.

Она поправила рукав, завязала пояс и ещё раз оглядела комнату.

Корзинка стояла у стены.

Лиса подошла к ней не сразу. Сначала прислушалась. Потом посмотрела на лестницу. Потом всё-таки опустилась рядом и проверила двойное дно. Свёрток был на месте. Ксонская пластина тоже. Ткань вокруг неё отсырела, но печать держалась.

Барон.

Ей нужно было к барону.

Или уже не нужно?

Айвен сказал странно. “Теперь уже нет”. Лёд. Он сказал про лёд и сразу сделал вид, будто ничего не говорил. Он знал больше, чем хотел показать. Все они знали больше, чем говорили. Крестоносец, служитель, егерь, этот бородатый Эннон, который утром приходил к мосту и говорил так, будто сам лес должен был слушать тише.

Лиса закрыла корзинку.

Внизу пахло едой.

Она спустилась осторожно, держась за стену. На кухне было теплее. Печь уже дышала мягким жаром, на столе лежал хлеб, рядом стояла деревянная ложка, а в кастрюле действительно была еда. Грибная похлёбка. Не та, что погибла на полу вчера, как выразился Айвен, а свежая. Густая, горячая, с кусочками кореньев и зелени.

Лиса смотрела на кастрюлю с таким выражением, будто та оскорбила её лично.

— Выгоняет, — сказала она. — Но еду оставляет. Проклинает гостеприимство, но одежду сушит. Кричит, что не его дело, но волков гоняет с таким видом, будто ему весь лес алименты должен.

Живот предательски сжался.

Лиса взяла ложку.

— Ладно. Это не доверие. Это необходимость.

Она ела стоя, у стола, маленькими глотками. Похлёбка оказалась вкусной. Конечно, оказалась. Ещё этого не хватало. Грубый крестоносец, лесник, человек с крестом на лбу и голосом, от которого церковник падал на колено, умел варить суп так, что хотелось закрыть глаза и ненадолго перестать думать.

Лиса разозлилась на суп.

Потом всё равно доела.

После еды стало чуть легче. Не хорошо, но хотя бы ноги перестали казаться чужими. Она взяла пустую кастрюлю, посмотрела на неё, потом на дверь.

Айвен сказал помыть.

Она могла не мыть.

Он выгнал её. Она не была его служанкой. Не была гостьей. Он сам ясно дал понять.

Лиса постояла ещё немного.

Потом выругалась на своём языке, взяла кастрюлю и вышла из дома.

У реки было прохладно.

Вода шумела по камням, ловила мутное утреннее небо и тащила мимо веточки, хвою, жёлтый лист, который непонятно откуда взялся в это время. Воздух пах влажной землёй. Где-то далеко снова глухо ворчал гром, но лес пока делал вид, что ничего не происходит. Птицы ещё перекликались. Ветки шевелились от ветра. Мох у корней был мягкий, почти тёплый на вид.

Лиса присела у воды, поставила кастрюлю на плоский камень и опустила руки в реку.

Холод ударил сразу.

Она резко вдохнула, но не отдёрнула пальцы. Вода обхватила запястья, забралась под ногти, в раны на коже, в мелкие царапины. Лиса начала тереть кастрюлю песком и травой, слишком старательно для человека, который делал это “из вредности”.

— Ладно, — сказала она себе. — Так уж и быть. За спасение моей жо…

Она остановилась.

Посмотрела на лес.

— Жизни. За спасение жизни. Помою. Будем считать это оплатой.

Слова прозвучали глупо.

Она сама это поняла.

— Оплатой? — тихо повторила Лиса и усмехнулась без веселья. — Твоя жизнь, дура, подороже чистого котла стоит.

Она тёрла дальше.

Пальцы замёрзли. Бок ныл. В голове снова всплыл дом. Настоящий дом. Не этот — деревянный, пахнущий дымом, волками и чужой заботой. Другой. Камень, свет, голоса, которые она не слышала уже слишком долго. Фина. Рина. Эфира. Кифа. Те, кто должны были ждать. Те, кто, возможно, уже решили, что она мертва.

Лиса опустила кастрюлю в воду и позволила течению смыть остатки похлёбки.

— Как же я скучаю, — прошептала она. — Но сама ведь полезла. Сама решила, что справлюсь.

За спиной треснула ветка.

Лиса замерла.

Медленно, очень медленно вытащила кастрюлю из воды и прижала к себе. Смешное оружие. Но под рукой больше ничего не было. Она повернула голову к дому.

По тропе шли двое.

Степан она узнала почти сразу. Тот самый деревенский, что когда-то приходил к Айвену с мздой и страхом в глазах. Второй был шире в плечах, бородатый, с лицом человека, который уже заранее пожалел, что согласился идти.

Они говорили слишком громко для людей, которые “просто проверить”.

Лиса быстро отступила от реки и спряталась за ближайшим деревом. Боль в боку вспыхнула, но она стиснула зубы. Прижалась плечом к коре, затаила дыхание и выглянула чуть-чуть.

Степан шёл первым, но так, будто очень хотел идти вторым.

Петя плёлся рядом и всё время оглядывался.

— Слушай, а может, ну его? — сказал Петя. — Пойдём отсюда, а? Дом посмотрели, лес посмотрели. Красиво. Живые. Уже успех.

— Петя, староста сказал узнать, — ответил Степан.

— Староста сказал, староста сказал… А сам-то чего не идёт? У него ноги короче? Или страх длиннее?

— Ты тише говори.

— Да кто нас услышит?

Лиса чуть крепче прижалась к дереву.

— Вот именно, — пробормотал Степан. — Кто-нибудь услышит.

Они остановились возле крыльца.

Петя посмотрел на дверь так, будто за ней сидела смерть с кружкой чая.

— Может, его нет дома.

— Надо постучать.

— Надо тебе — ты и стучи.

— Ты ближе.

— Я ближе, потому что ты меня сюда вытолкал.

Степан раздражённо махнул рукой.

— Петя, хватит. Нам надо узнать, он это или не он.

— Кто он?

— Ну… того.

— Барона?

— Тише!

Петя понизил голос, но получилось ненамного.

— Да как тут тихо, когда барон мёртв?

Лиса перестала дышать.

Кастрюля в руках стала тяжёлой.

Степан сразу оглянулся по сторонам. Лицо у него побледнело.

— Ты дурень? Я тебе говорил — не орать.

— А я что, ору? Я говорю. От волнения у меня голос сам лезет.

— Так придержи его зубами.

Петя нервно потёр бороду.

— Всё равно не понимаю, зачем мы пришли. Милсдарь барон мёртв, замок замёрз, стража в сосульках, а мы к человеку с красной повязкой. Это что, умно?

Степан тяжело выдохнул.

Он выглядел хуже, чем раньше. Глаза красные, под ними тени, губы потрескались. И говорил он вроде бодро, но руки всё время двигались, будто пытались стряхнуть с пальцев холод, который въелся глубже кожи.

— Нам надо знать. Понимаешь? Надо. Я сам видел весь этот ужас. Там всё белое было. Внутри. Снег на полу, лёд на стенах, люди… — Он запнулся и сглотнул. — Люди как статуи. Барон в кресле. С окороком. И сосулька вот тут.

Степан ткнул себе пальцем в висок и сразу убрал руку, будто сам жест был плохой приметой.

Петя перекрестился.

— Ой, Высший, помилуй. Как хорошо, что я утром курятник чинил.

— Очень важное дело.

— А то пошёл бы с тобой и помер.

— Не помер бы. Ноги бы унесли, как мои.

— А этот от князя? Эннон?

Степан понизил голос ещё сильнее, но Лиса всё равно слышала.

— Вот он странный. Вообще. Не удивился почти. Смотрел так, будто знал, что там будет. И сказал молчать.

— А ты?

— А я молчу.

Петя посмотрел на него.

Степан развёл руками.

— Тебе не считается. Ты же со мной.

— А старосте?

— Староста сам сказал узнать. Вот мы и узнаём.

— А если этот лесник и правда барона того?

— Потому и пришли.

— А если он нас тоже того?

Степан посмотрел на дверь.

Пауза затянулась.

— Тогда лучше не стучать, — сказал Петя быстро. — Я вот что думаю. Видишь? Света нет.

Степан прищурился.

— Ну.

— Очаг не дымит.

— Ну.

— Дверь закрыта. Тихо. Мы тут уже сколько стоим? Долго. Орали, спорили, почти молились. Никто не вышел. Значит, его нет дома.

Степан задумался.

Лиса смотрела из-за дерева и не знала, хочет ли она, чтобы они ушли, или чтобы всё-таки вошли и сказали ещё что-нибудь.

— А ты прав, — наконец сказал Степан.

Петя сразу оживился.

— Конечно, прав. Я, между прочим, не только кур считать умею.

— Это спорно.

— Куры живые. Они бегают. Попробуй посчитай.

Степан махнул рукой.

— Ладно. Доложим старосте: дома нет.

— Проверили всё от и до.

— Ничего мы не проверили.

— Ну так скажем, что проверили. Красиво же звучит.

— Скажем, что стучали, ждали…

— Час.

— Какой час? — Степан посмотрел на него с искренним возмущением. — До дома туда-сюда двадцать пять минут ходьбы, какой час?

— Ну полчаса.

— Мы тут стоим меньше пяти минут.

— Тогда скажем, что он страшный, и время рядом с домом идёт иначе.

Степан хотел возразить, но почему-то только махнул рукой.

— Пошли уже, умник.

Петя с облегчением отступил от крыльца.

— Вот и славно. Живыми пришли, живыми ушли. Лучший поход в моей жизни.

— Ты ещё старосте это скажи.

— Не скажу. Я не совсем дурак.

— Спорно, — повторил Степан.

Они пошли обратно по тропе. Петя всё время ускорялся, Степан пытался сохранить достоинство и не бежать. Через несколько мгновений их голоса стали тише, потом совсем растворились в лесу.

Лиса ещё долго не выходила из-за дерева.

Слова Степана остались в воздухе, как холод после открытой двери.

Барон мёртв.

Замок замёрз.

Люди как статуи.

Сосулька в голове.

Она медленно опустилась на корни дерева. Кастрюля звякнула о камень, но Лиса даже не вздрогнула.

— Не может быть…

Голос не слушался.

Барон был её точкой. Не безопасной, не надёжной до конца, но точкой на карте. Местом, куда нужно было дойти. Человеком, который должен был принять то, что она несла. Или хотя бы передать дальше. Вся дорога держалась на этом “должен”.

Теперь “должен” лежал в кресле с сосулькой в голове.

Лиса зажала рот рукой.

— Всё замёрзшее… Это он.

Воспоминание ударило резко: холодный след, рассказы, предупреждения, имя, которое лучше не произносить без нужды. Если тот, кто убил барона, шёл за ней, значит, она не просто опоздала. Она привела смерть к следующей двери.

Но если он знал, где она, почему не пришёл сюда?

Почему дом Айвена всё ещё стоял?

Почему крестоносец выгнал церковь, но не убил её?

Почему деревенские боятся его так, будто он сам мог оставить замок во льду?

Лиса подняла взгляд на дом.

Деревянные стены. Тёмные окна. Крыльцо. Тот самый дом, который ещё утром казался ловушкой, а сейчас вдруг выглядел единственным местом, где её не нашли.

Это было страшнее.

Потому что безопасное место принадлежало человеку, которого она должна была бояться.

Из кустов осторожно вышел Борис.

Олень хромал, но уже меньше. Перевязанная нога выглядела нелепо и трогательно: грубая ткань, завязанная человеческими руками, держалась крепко. Борис подошёл к кастрюле, понюхал её, потом посмотрел на Лису.

— Привет, — сказала она тихо.

Олень моргнул.

— Ты тоже не знаешь, что делать?

Борис шагнул ближе и ткнулся мордой в край её рукава.

Лиса осторожно протянула руку и погладила его по шее. Шерсть была тёплой. Живой. После слов о мёртвом замке это тепло чуть не выбило из неё слёзы.

Она быстро отвернулась.

— Познакомиться подошёл? Или проверить, не украла ли я кастрюлю твоего грубияна?

Борис фыркнул.

— Да, понимаю. Я бы тоже за ним следила.

Она почти улыбнулась.

Почти.

Потом небо над лесом расколол гром.

Не дальний уже. Близкий.

Борис резко поднял голову. Уши дёрнулись. Он отступил на шаг, потом ещё один, и вдруг сорвался с места, исчезнув между деревьями быстрее, чем позволяла его перевязанная нога.

Лиса поднялась.

Ветер ударил в верхушки елей. Листья и хвоя зашумели резко, почти испуганно. Солнечный свет, который ещё держался между ветвями, потух, будто кто-то накрыл лес огромной серой ладонью.

Первая капля упала на камень рядом с кастрюлей.

Крупная. Холодная.

Лиса посмотрела на небо.

Вторая капля попала ей на щёку.

Потом третья.

Потом дождь пошёл стеной.

Лиса стояла у реки, прижимая к себе мокрую кастрюлю, и вдруг поняла то, о чём должна была вспомнить раньше.

Сезон дождей.

— Нет, — прошептала она.

Но лес уже не слушал.

Дождь не начинался постепенно.

Сначала лес получил предупреждение: один удар грома, тяжёлый, низкий, прокатившийся между деревьями так, что у реки дрогнула вода. Потом небо над Приграничным лесом потемнело, будто день взяли за горло и заставили согнуться. Ветер ударил в кроны, хвоя зашумела сразу вся, без привычного мягкого шелеста, а потом сверху рухнула вода.

Лиса стояла у реки с мокрой кастрюлей в руках и несколько секунд просто не двигалась.

Капли били по волосам, по лицу, по плечам. Быстро, тяжело, холодно. Не летний дождь, после которого земля пахнет мягче и легче дышать. Этот дождь был другим. В нём не было облегчения. Он приходил как приказ.

Сезон дождей.

Она вспомнила слишком поздно.

Рука, в которой она держала кастрюлю, задрожала. Сначала от неожиданности. Потом от холода. Вода стекала по рукавам, забиралась за ворот, пропитывала ткань, тяжелела на поясе. Рана в боку тут же отозвалась тупой болью, будто в неё налили ледяной воды.

— Нет, — прошептала Лиса.

Слово утонуло в шуме дождя.

Она знала, что должна сделать: вернуться в дом, переждать, хотя бы забрать корзинку, ткань, всё, что оставалось от её дороги. Но ноги не слушались сразу. В голове всё смешалось: мёртвый барон, замёрзший замок, человек со льдом, деревенские, которые подозревают Айвена, Айвен, который выгнал её, Айвен, который оставил еду, Айвен, который прогнал волков от Бориса.

Она не могла остаться.

Не потому что не хотела.

Потому что если тот, кто выморозил замок, действительно шёл за ней, то дом крестоносца станет следующей точкой на карте смерти. А если Айвен и так уже был втянут, она не имела права сидеть у него под крышей и ждать, пока за ней придут.

Лиса поставила кастрюлю на камень у воды.

Почти аккуратно.

Глупость. Даже сейчас она зачем-то поставила её так, чтобы не укатилась в реку.

— Оплата, — сказала она тихо и сама же сжала губы.

Потом развернулась и пошла к дому.

Каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Мокрая трава скользила под ногами, земля быстро превращалась в грязь, ветер бил в лицо. У крыльца она остановилась. Дом Айвена стоял тёмный, закрытый, живой своей упрямой тишиной. Внутри была печь. Сухие стены. Плед. Еда. Всё то, что на пару мгновений показалось не ловушкой, а спасением.

Лиса почти потянулась к двери.

Потом вспомнила его голос.

“Уходи до моего возвращения.”

Она зашла только за корзинкой.

Быстро, почти не глядя по сторонам. На столе всё ещё стояла миска, рядом лежал хлеб, на лавке — свёрнутый кусок ткани, которым Айвен, вероятно, хотел перевязать что-то позже. Лиса взяла корзинку, проверила свёрток в двойном дне, закинула ремешок на плечо. На секунду задержалась у печи. Тепло тянуло к себе так сильно, что стало больно.

Она могла остаться.

Сказать потом, что дождь. Что не успела. Что эльхи не переносят холод так, как люди. Что у неё рана, что ей некуда идти, что барон мёртв, что всё рушится.

Но просить у Айвена права остаться было страшнее, чем идти под дождь.

Лиса вышла и закрыла дверь.

Лес встретил её водой.

В нескольких вёрстах от дома Айвена, под кривым навесом из веток и плаща, Марк пытался удержать костёр живым.

Костёр не хотел.

Дым стелился низко, лез в глаза, мокрые дрова шипели и плевались, огонь то поднимался на ладонь, то почти исчезал. Марк сидел на корточках, прикрывая пламя плечом, и молча подкладывал щепки. Его лицо было мокрым, волосы прилипли ко лбу, на рукаве засохшая грязь снова стала жидкой.

Служитель Кален сидел напротив и смотрел в небо так, будто ждал от него не воды, а приговора.

— Началось, — сказал он.

Марк не ответил.

— Сезон дождей, — добавил Кален, хотя это и так было ясно.

— Вижу.

— Не к добру.

Марк наконец поднял глаза.

— Дождь редко спрашивает, к добру ему идти или нет.

Кален сжал крест на груди. После ночи у дома Айвена его лицо осунулось. Прежняя резкость никуда не ушла, но теперь под ней сидел страх, и дождь сделал его видимым.

— Ты не понимаешь, — сказал служитель. — На этом материке сезон дождей не просто вода. Он всегда приходит, когда земля вспоминает кровь.

Марк бросил в костёр ещё одну щепку.

— Земля у нас памятью не обделена.

Кален посмотрел на него недовольно, но спорить не стал.

Дождь усилился. Навес начал протекать сразу в трёх местах. Одна струя попала прямо в котелок с супом, и тот жалобно зашипел.

Марк выругался.

Кален перекрестился.

— Да помилует нас Высший.

Марк хотел сказать что-нибудь грубое. Не сказал. Только посмотрел в сторону леса, туда, где за деревьями где-то должен был стоять дом Айвена.

— Если она ещё жива, — произнёс он тихо, — ей сейчас плохо.

Кален не сразу понял, о ком речь.

Потом понял.

— Если она у капитана, ей уже всё равно.

Марк ничего не ответил.

Костёр снова начал гаснуть.

У пещеры эльхов дождь падал тонкими холодными струями с каменного козырька.

Рина вышла первой.

За ней — Эфира и Кифа.

Они стояли молча, глядя, как лес за считанные минуты меняется. Вчера ещё можно было различить тропы, запахи, следы, старые ветки, раздавленную траву. Теперь вода смывала всё. Следы Фины, следы Лисы, следы тех, кто гнался за ними. Дождь не просто мешал поискам. Он стирал дорогу.

Эфира вытянула руку из-под каменного навеса. Капли ударили по её пальцам, и она сразу убрала ладонь.

— Холодный.

Кифа смотрела на небо.

— Рано.

— Слишком рано, — сказала Рина.

В её голосе не было паники, но именно это и пугало. Паника хотя бы двигала людей. А у Рины в глазах была тяжёлая ясность: сезон начался, Лиса где-то снаружи, Фина не вернулась, и теперь каждая ошибка будет стоить дороже.

— Мы должны выйти, — сказала Эфира.

— В такой дождь? — Кифа резко посмотрела на неё. — Следов уже нет.

— Значит, будем искать не следы.

— А что?

Эфира не ответила сразу.

Где-то вдалеке, за лесом, гром прокатился так, будто небо треснуло над самым камнем.

Рина сжала пальцы.

— Будем искать то, что после себя оставляет страх.

Кифа помрачнела.

— Тогда мы найдём весь материк.

Никто не улыбнулся.

В Посеках дождь встретили у реки.

Не все жители сразу. Сначала те, кто жил ближе к низине. Потом те, у кого были телеги, мешки, доски, дети, которых некуда было деть, и страх, который не давал сидеть в доме. Через час после первого грома у берега уже стояла толпа.

Староста был там с самого начала.

Плащ на нём промок насквозь, шапка съехала набок, борода стала тёмной от воды. Он стоял на грязном берегу и смотрел на реку, которая под дождём начинала расти почти на глазах. Вода мутнела, несла ветки, пену, куски травы, билась о старые укрепления и пыталась найти слабое место.

— Мешки сюда! — крикнул староста. — Не туда, дурья башка, сюда! Если вода пойдёт через низину, смоет сараи к обеду!

Мефодий, весь в грязи по колено, тащил мешок с песком и ругался так, что рядом стоящая женщина закрыла мальчишке уши. Петя бегал между людьми с видом человека, который очень хочет быть полезным, но каждый раз оказывается не там. Степан стоял у края толпы, всё ещё бледный после замка, и смотрел то на воду, то на дорогу к лесу.

— Староста! — крикнул кто-то. — Барон-то что? К нему посылать?

Староста медленно повернул голову.

На секунду лицо у него стало таким, что человек сразу замолчал.

— Сейчас наш барон — река, — сказал староста. — Её и задабривайте.

Люди переглянулись.

Кто-то нервно засмеялся, но смех быстро утонул под дождём.

Староста снова посмотрел на воду. Он понимал больше, чем говорил. Барон мёртв. Замок во льду. Лесник с красной повязкой, возможно, крестоносец. Человек от князя исчез где-то возле мёртвого замка. А теперь ещё и сезон дождей пришёл раньше срока.

Слишком много бед для одной деревни.

— Несите доски! — рявкнул он. — И чтоб дети от берега отошли! Быстро!

Река ударила в укрепление.

Доски застонали.

Далеко, там, где вместо елей стояли тёмные дубы, Ларгон копал могилы.

Дождь нашёл его на окраине разграбленной деревни.

Он уже похоронил пятерых. Остальных сложил под навесом у сгоревшей часовни, накрыв тем, что удалось найти: рваной тканью, досками, чужими плащами. Разбойники лежали отдельно, у дороги. Их он тоже собирался закопать. Не из жалости. Из порядка. Мёртвые не должны валяться на земле, даже если при жизни заслужили худшее.

Лопата входила в мокрую землю тяжело.

Красное плащ-пальто Ларгона потемнело от воды и грязи. Серые волосы выбились из хвоста, липли к лицу. Шрам на щеке казался глубже под дождём. Он работал молча, без молитв, без свидетелей, без того страшного спокойствия, с которым вчера казнил разбойников.

Здесь он был не Воин Божий.

Здесь он был человек с лопатой.

Первая крупная капля упала ему на руку ещё до грома. Потом дождь пошёл стеной. Ларгон остановился, опираясь на черенок, и поднял лицо к небу.

Долго смотрел.

Потом закрыл глаза.

— Опять плачешь, брат? — сказал он тихо.

Дождь бил по земле, по крышам, по мёртвым, по свежей могиле. Он шёл везде. По лесам, замкам, дорогам, деревням, пещерам. По тем, кто помнил войну. По тем, кто родился после неё. По тем, кто считал сезон дождей природой, и по тем, кто знал, что у этой природы есть имя, рана и старая вина.

Ларгон открыл глаза.

Где-то далеко Эннон уже должен был увидеть лёд.

Где-то Айвен, конечно, снова делал вид, что не вмешается.

Ларгон устало усмехнулся.

— Ты всегда так, капитан. Сначала выгоняешь беду за порог. Потом бежишь за ней под дождём.

Он воткнул лопату в землю.

На мокрой странице в маленькой книжице, лежавшей у него во внутреннем кармане, кровавое слово “Лёд” расплылось, но не исчезло.

Ларгон провёл пальцами по плащу, будто проверял, на месте ли старая клятва.

— Пора.

Дождь стал сильнее.

Лиса шла уже не по тропе, а по памяти.

Тропа исчезла под водой почти сразу. Земля раскисла, корни стали скользкими, ветки били по лицу, корзинка тянула плечо вниз. Дождь шумел так громко, что она перестала различать отдельные звуки леса. Только вода. Вода сверху, вода под ногами, вода в волосах, вода в рукавах, вода в дыхании.

Сначала она пыталась идти быстро.

Потом просто идти.

Потом — не упасть.

Холод входил в тело медленно, но верно. У людей, наверное, это называлось промокнуть. У эльхов всё было хуже. Холод не просто касался кожи. Он забирался глубже, в суставы, в кровь, в самую середину дыхания. Пальцы начали неметь. Губы дрожали. Рана в боку то горела, то вдруг становилась почти чужой, и это пугало сильнее боли.

Лиса остановилась у дерева, оперлась ладонью о мокрую кору.

— Нельзя, — сказала она себе. — Нельзя останавливаться.

Но куда идти?

Барон мёртв.

Пещера далеко.

Следы смыты.

Люди, которые гнались за ней, где-то в лесу.

А дом Айвена остался за спиной.

Она рассмеялась тихо и хрипло.

— Отлично справилась. Просто образцово.

Гром ударил снова.

Лиса вздрогнула и пошла дальше.

Несколько раз ей казалось, что между деревьями кто-то движется. То силуэт в плаще. То волк. То человек со льдом вместо дыхания. Она моргала, и лес снова становился просто лесом. Но страх уже начал видеть вместо неё.

На очередном спуске нога соскользнула.

Лиса упала на колено, вскрикнула от боли и едва удержала корзинку. Грязь залепила ладонь. Вода тут же потекла по рукаву к локтю. Она попыталась подняться, но тело не сразу поняло приказ.

— Вставай, — прошептала она. — Вставай.

Ей удалось.

Но идти дальше стало ещё труднее.

Айвен вспомнил о сезоне дождей слишком поздно.

До этого он шёл по лесу, ругался на мокрые ветки, проверял старые волчьи тропы и пытался понять, что заставило стаю подойти к самому дому. Следы путались. Часть волков пришла с северо-востока, часть словно металась до этого по кругу. Не охота. Паника. Зверьё что-то выдавило из глубины леса, и Айвену это не нравилось.

Потом ударил гром.

Потом полило.

Айвен сначала выругался просто потому, что промок.

Потом остановился.

Вода била по лицу, стекала за ворот, превращала волосы в мокрые пряди. Он стоял посреди леса и смотрел на собственную руку, на которой капли собирались и падали вниз. В голове что-то щёлкнуло.

Сезон дождей.

— Да чтоб тебя…

Он развернулся к дому.

Сделал три быстрых шага.

Потом побежал.

— Сезон дождей, вашу мать! — рявкнул он, перескакивая через корень. — И как у меня из башки-то вылетело?

Ветка ударила его по плечу, он даже не заметил.

— Эльхи холод не переносят, старый ты пень! Холод! Дождь! Рана! Королевская кровь в придачу, чтоб её!

Он бежал быстрее.

Не как лесник. Не как уставший человек с больной спиной. Тело вспомнило старое само, то, которое могло сутками идти по военным дорогам, пересекать болота, не падать после ран и успевать туда, где все остальные уже опаздывали. Но злость на себя мешала дышать сильнее, чем бег.

Дом показался между деревьями слишком поздно.

Айвен вылетел к крыльцу, поскользнулся в грязи, удержался рукой за столбик и распахнул дверь.

— Лиса!

Тишина.

Печь ещё держала тепло. На столе хлеб. Ложка. Пустая миска. Мокрые следы на полу, ведущие к двери и обратно. Корзинки не было.

Айвен поднялся наверх.

Кровать пустая.

Плед скомкан. На столе лежала сухая травинка, выпавшая из её одежды. Ножи на верхней полке остались на месте. Одежды нет. Корзинки нет. Лисы нет.

Он спустился вниз медленно.

Не потому что устал.

Потому что уже понял.

На крыльце его ждал дождь. Айвен вышел под него и осмотрел двор. Следы у крыльца уже расплывались. Один отпечаток сапога, второй, потом грязь, потом вода. У реки на камне стояла кастрюля.

Чистая.

Почти смешно.

Айвен подошёл к ней, взял в руки и несколько секунд смотрел, как дождь снова наполняет её водой.

— Да чтоб тебя, — сказал он тихо.

В этот раз не грубо.

Почти виновато.

Он занёс кастрюлю в дом, поставил на пол у печи и снова вышел на порог. Лес перед ним был серой стеной воды. Где-то там шла раненая эльха, которую он сам выгнал. Где-то там холод забирал у неё силы. Где-то там за ней могли идти те, кто оставил барона с сосулькой в голове.

Айвен сжал кулаки.

— Молодец, капитан, — сказал он себе. — Просто великолепно.

Меч за стеной тихо звякнул.

Айвен резко повернул голову.

— Не сейчас.

Металл молчал.

Но дом, лес, дождь и пустая кровать уже сказали достаточно.

Айвен сорвал с крючка плащ, схватил мешок, зелёную банку и повязку затянул крепче. Потом остановился у двери.

На мгновение в нём ещё шевельнулась упрямая мысль: не твоё дело. Она сама ушла. Ты предупреждал. Ты никому ничего не должен.

Айвен посмотрел на чистую кастрюлю у печи.

И эта мысль сдохла.

— Борис! — крикнул он в дождь. — Если ты где-то рядом и снова делаешь вид, что не понимаешь человеческую речь, сейчас самое время перестать!

Ответом был только ливень.

Айвен шагнул с крыльца.

Дождь сразу ударил в лицо.

Он выгнал её сам.

И теперь лес забрал её раньше, чем он успел передумать.