Земля Высшего

Посеки всегда строили кругом.

Не потому что кто-то из стариков любил красоту и порядок. Круг легче защищать. Круг видно с вышки. Круг держит людей ближе друг к другу, а когда вокруг лес, зверьё, разбойники, баронские сборщики и прочая дрянь, близость соседей иногда значит больше, чем толстое бревно в частоколе.

Частокол у Посекей был как раз толстый.

Не новый, конечно. Нового в деревне вообще было мало. Брёвна потемнели от лет, кое-где мох забрался в щели, на северной стороне лишайник расползся зелёными пятнами, а у старых ворот одна створка давно просела и закрывалась только после хорошего удара плечом. Но частокол стоял. Он переживал зимы, сухие месяцы, волчьи налёты, пьяные драки у ворот, угрозы сборщиков и редкие попытки лесных дурней проверить, насколько у деревенских крепкие вилы.

От дождя частокол не защищал.

Вода лилась сверху уже несколько часов, и деревня, обычно шумная, пахнущая печным дымом, скотиной, хлебом и мокрой соломой, теперь пахла грязью. Грязью, сырой древесиной, тревогой и той кислой речной вонью, что приходит, когда вода поднимается слишком быстро и начинает тащить к людям всё, что раньше спокойно гнило у берегов.

Соломенные крыши домов потемнели и просели. С крыш бежали струи, били в бочки, в корыта, в лужи, в чьи-то забытые башмаки у порогов. Узкие улицы, расходившиеся от ратуши к домам, уже перестали быть улицами. По ним текли ручьи. Мутная вода несла щепки, листья, куриные перья, огрызок яблока, чей-то потерянный деревянный башмак и один глиняный горшок без дна, который Петя потом ещё долго будет искать, если деревню не смоет раньше.

В центре Посекей стояла ратуша.

Одноэтажная, низкая, с потемневшими стенами и крышей, которая в хорошую погоду выглядела просто старой, а сейчас — виноватой. У ратуши собирались обычно для споров, налогов, свадебных объявлений, ругани из-за межи и редких праздников. Сегодня вокруг неё почти никого не было. Все, кто мог держать бревно, мешок, лопату, ведро или хотя бы чужого ребёнка за шиворот, были у реки.

Река ревела.

Обычно она проходила возле деревни бурно, но привычно. Посекейцы знали её повороты, мелкие заводи, камни у старого брода, места, где рыбаки матерились чаще обычного, потому что сети цеплялись за коряги. Река кормила. Иногда пугала. Весной и в сезон дождей требовала уважения. Но сейчас она вела себя так, будто решила, что уважения мало.

Вода поднялась почти до нижних подпорок баррикад.

Она била в брёвна, откатывалась, возвращалась снова, тащила пену, ветки и чёрную грязь. Старые укрепления, которые деревня каждый год чинила по привычке и с руганью, дрожали от ударов. В некоторых местах вода уже просачивалась между мешками с песком, тонкими струями вырывалась на деревенскую сторону и тут же превращала землю под ногами в чавкающее месиво.

Староста стоял у самой кромки, по колено в грязи.

Плащ на нём промок насквозь и лип к плечам. Шапку он потерял где-то час назад, потом нашёл, потом снова потерял и перестал думать о ней. Мокрые волосы прилипли ко лбу, борода стала тёмной от воды, глаза красные от дождя и злости. Он кричал так давно, что голос уже начал хрипеть, но всё равно перекрывал шум лучше большинства.

— Бревно сюда! Сюда, мать вашу, не к собственным ногам! Ты чего его на грязь кладёшь? Оно тебе там само дом построит?!

Двое мужиков, тащивших тяжёлое мокрое бревно, разом вздрогнули и повернули туда, куда он показывал. Один поскользнулся, сел в грязь, выругался, поднялся и потащил дальше.

— Мешки к левому краю! — рявкнул староста. — Левому! Это где рука, которой ты обычно не ешь, если вдруг забыл!

— Староста! — крикнул кто-то из-за спины. — Мешки с песком кончаются!

— Так не рожайте мне новых, несите старые с мельницы! Там под навесом были!

— Те уже тащат!

— Тогда тащите быстрее!

Человек исчез в дожде.

У баррикад работали почти все мужчины Посекей. Кто-то рубил сырые жерди, кто-то вбивал колья, кто-то держал брёвна плечом, пока другой затягивал верёвки. Люди падали, поднимались, ругались, снова падали. У одного из молодых парней кровь текла из рассечённой брови, но он только смахивал её вместе с дождевой водой и продолжал подпирать бревно. У другого дрожали руки. Староста заметил, подхватил его за ворот и развернул к деревне.

— К котлам! Греться! Через десять минут обратно!

— Я могу ещё…

— Я сказал — к котлам! Мне тут живые нужны, а не героические сопли!

Парень ушёл, шатаясь.

Ниже, у края деревни, где земля начинала уходить к реке, женщины копали траншеи.

Не все. Часть была у котлов, часть таскала воду, часть держала детей под навесами. Но те, кто взялся за лопаты, работали злее многих мужиков. Платки съехали, юбки намокли до тяжести, руки были в грязи, но лопаты входили в землю снова и снова. Одна женщина, широкая в плечах, с лицом, которое Петя боялся сильнее старосты, кричала на остальных:

— Глубже бери! Не цветочки сажаешь! Вода по верху пойдёт — сама потом будешь её руками ловить?

Рядом девочка лет десяти тащила связку тряпок, спотыкалась, но не бросала. За ней бежал мальчишка помладше с ведром, в котором было больше дождя, чем пользы. Он плакал от холода, но когда мать крикнула ему идти к ратуше, только мотнул головой и потащил ведро дальше.

Под навесом возле ратуши бабки разжигали котлы.

Дым не хотел подниматься. Влажные дрова шипели, чадили, били дымом в глаза. Бабка Устинья материла дрова так, будто те были лично виноваты в раннем сезоне дождей. Рядом другая старуха резала коренья, третья мешала крупу, четвёртая отгоняла детей от огня.

— Не суй руки, ошпаришься!

— Я просто посмотреть!

— Посмотришь, когда уши оторвутся!

По деревне бегали люди, и каждый бегущий орал что-то своё.

— Вёдра сюда!

— Верёвка где?!

— У кого топор?!

— Не этот топор, тупой же!

— Дети от воды! Я кому сказал?!

Посеки держались на крике.

На крике, грязи, мокрых руках и привычке слушаться старосту, когда он злой. А староста сегодня был не просто злой. Он был той самой злостью, которая мешает людям упасть на колени и начать молиться вместо работы.

К нему подбежал Мефодий. Лицо в грязи, сапоги по щиколотку в воде, на плече верёвка. Он дышал тяжело, но пытался говорить ровно.

— Я бабкам и детям сказал котлы разводить. Крупу достали, коренья достали. Только если так пойдёт, запасы на холодный сезон быстро уйдут.

— Сейчас не до запасов, — бросил староста, даже не повернувшись. — Пусть кормят тех, кто мокнет у реки. Голодный мужик бревно держит хуже.

— Если взять часть из того, что под баронскую дань…

Староста резко посмотрел на него.

Несколько секунд они молчали под дождём.

Баронская дань лежала в деревне тяжёлым, неприятным смыслом. По старому порядку её нельзя было трогать. По новому порядку барон был мёртв, замок замёрз, а кому отдавать, никто не знал. Но привычка бояться чужой власти не исчезает за один день, даже если эту власть нашли с сосулькой в голове.

— Не сейчас, — сказал староста.

— Но если вода поля заберёт…

— Я сказал — не сейчас. Живых сначала удержим. Потом будем думать, кому какие мешки должны.

Мефодий кивнул и убежал обратно к котлам.

Староста снова повернулся к реке.

Вода ударила сильнее.

Одно из нижних брёвен дрогнуло, накренилось. Мужик, стоявший рядом, попытался удержать его, но течение рвануло так, что он едва не полетел следом. Староста бросился туда сам, схватил верёвку и заорал:

— Держи! Держи, кому говорю! Ещё двое сюда! Живо!

К нему метнулись люди. Один упал, поднялся, второй подставил плечо. Бревно удалось вернуть на место. На секунду баррикада снова стала похожа на защиту, а не на будущие обломки.

Староста тяжело выдохнул.

Дождь бил ему в лицо. Он уже не чувствовал, где пот, где вода, где грязь. Только видел реку. Она поднималась. Медленно, но упрямо. И если сезон действительно пришёл раньше срока, если он будет идти так же, как в худшие годы, то эти брёвна не спасут. Мешки не спасут. Даже крики не спасут.

К нему подбежал тощий мужичок в рваной куртке, тот самый, который обычно помогал рыбакам с сетями и знал реку лучше, чем собственный двор. Его звали Гавруша, хотя половина деревни звала его просто “тот мокрый”, потому что он почти всегда пах водой и рыбой.

— Староста!

— Что ещё?

— Вода ниже пошла через старую протоку!

— Закрыли же весной.

— Размыло! Женки там копают, но если туда ещё пойдёт, низину зальёт!

Староста выругался.

— Сколько людей нужно?

— Четверо с брёвнами и двое с мешками. И быстро.

— Мефодий! — крикнул староста. — Забери троих у правой подпорки! Не спорь, забери! У нас низину жрёт!

Гавруша остался рядом, переводя дыхание. Дождь стекал по его носу, губы посинели, но глаза оставались цепкими.

Староста заметил это.

— Что ещё?

Гавруша посмотрел на реку.

— Не нравится мне она.

— Мне она тоже не невеста.

— Нет. Не так. Она поднялась раньше дождя. Рыбаки говорили ещё три дня назад. Вода уже тогда не туда давила.

Староста нахмурился.

— Почему раньше не сказал?

— Говорили. Всем было не до нас. Барон, замок, человек с повязкой, эльха какая-то…

— Не начинай про эльху.

— Да я не про неё. Я про воду. Дождь сейчас идёт со стороны течения. Ветер гонит сверху, река толкает снизу. Баррикады держат удар в лоб, а она обойдёт. Найдёт мягкое. Всегда находит.

Староста молчал.

Вокруг них снова закричали: где-то мешок сполз, кто-то попросил верёвку, ребёнок заплакал, женщина отругала мужа так громко, что даже река на миг показалась тише.

Но староста смотрел на Гаврушу.

Потому что в его голосе не было паники. Только знание.

— Говори, — сказал староста.

Гавруша вытер лицо рукавом, хотя смысла в этом не было.

— Если дождь будет лить так ещё день, баррикады начнёт рвать ночью. Если два — поля пойдут под воду. Если три — низину смоет, а потом вода найдёт улицы.

— Весело.

— Есть способ.

Староста прищурился.

— Если сейчас скажешь “молиться”, я тебя сам в реку окуну.

— За рекой расщелина. В низине. С пещерой. Шагов двадцать пять от старого берега, если вода не закрыла уже. Туда можно отвести лишнее. Выкопать траншею от поворота, и часть воды уйдёт в провал.

Староста смотрел на него несколько секунд.

Решение было слишком простым. Поэтому сразу стало ясно, что в нём есть гниль.

— Почему мы не делали так раньше?

Гавруша опустил взгляд.

— Потому что там земля Высшего.

Рядом кто-то, услышав, перекрестился.

Другой мужик перестал затягивать верёвку и тоже повернулся.

Слова быстро пошли по ближайшим людям, как холод по мокрой ткани.

Земля Высшего.

У Посекей было много страхов: голод, волки, болезнь, баронская немилость, пожар, разбойники. Но земля Высшего была страхом другого сорта. Туда не ходили без нужды. Там не рубили деревья. Не копали. Не ставили ловушек. Даже дети знали, что за рекой есть места, где земля не просто земля, а чья-то священная тишина.

Староста медленно выдохнул.

— Вот же кобыла сдохшая…

Гавруша кивнул, будто это было вполне точное описание ситуации.

— Без разрешения слуги Высшего копать нельзя.

— Знаю.

— Но если не копать…

— Тоже знаю.

Староста посмотрел через реку.

Дождь стоял стеной. За мутной водой и серыми полосами ливня почти ничего не было видно. Только тёмное пятно дальнего берега, кривые деревья, низина, где где-то скрывалась расщелина. Спасение деревни. И запрет, который мог сжечь их быстрее, чем вода утопит.

Вокруг собрались мужики.

Кто-то хрипло сказал:

— Гневается Высший. Святого человека в деревне нет. Вот оно и началось.

— Заткнись, — бросил староста.

— А что заткнись? Барон мёртв. В замке лёд. Дождь раньше срока. Земля его под водой. Это знамение.

— Знамение или нет, бревно за тебя само не встанет.

Мужик замолчал, но страх в толпе уже поднялся.

Староста чувствовал это почти кожей. Люди ещё работали, но начали слушать не реку, а собственные мысли. Это было плохо. Когда человек под дождём думает слишком много, он хуже держит мешок и быстрее вспоминает, что у него дома дети.

— Служитель в деревне есть? — спросил Гавруша, хотя знал ответ.

Староста посмотрел на него зло.

— Был бы — я бы уже держал его за шкирку у расщелины.

— Барон раньше мог разрешить.

— Барон раньше много чего мог.

— Теперь нет.

Староста сжал челюсть.

Слова “теперь нет” прозвучали слишком окончательно.

Барона больше не было. Замок больше не был местом, куда можно послать за печатью, угрозой, приказом или разрешением. Человек от князя, Эннон, исчез после того, как ушёл к замку. Церковники где-то в лесу. А вода здесь. Прямо сейчас. Бьёт в брёвна, грызёт берег, растёт.

— Степан с Петей пришли? — спросил староста.

Мефодий, оказавшийся рядом, сразу понял, о чём речь.

— Видели их за частоколом. Кажется, от дома лесника вернулись.

— Кажется?

— В дождь всё “кажется”.

Староста повернулся к ближайшему парню, тощему, длинному, с лицом в грязи.

— Сюда их. Живо.

— Сейчас!

— Если через триста ударов сердца их тут не будет, выпарю обоих. И тебя заодно, если по дороге забудешь, зачем побежал.

Парень кивнул так быстро, что чуть не потерял равновесие. Развернулся, поскользнулся на первом же шаге, упал лицом в лужу, тут же вскочил и помчался к частоколу, размазывая грязь по подбородку.

Староста снова посмотрел на реку.

Вода поднялась ещё на палец.

И этого пальца ему хватило, чтобы окончательно понять: времени на споры с небом у них почти не осталось.

Степана и Петю нашли за частоколом.

Не сразу, конечно. Потому что когда деревня тонет, дождь льёт за шиворот, староста обещает выпарить живьём, а у тебя за спиной свежая история про замёрзший замок и мёртвого барона, очень хочется оказаться там, где тебя никто не ищет. Степан стоял под кривым навесом возле старой телеги и пытался сделать вид, что проверяет ось. Петя стоял рядом и с таким серьёзным лицом смотрел на колесо, будто именно от него зависела судьба Посекей.

Колесо было целое.

Они оба это знали.

Но работа возле колеса казалась безопаснее, чем река, староста и дом лесника с красной повязкой.

Тощий парень, которого староста послал за ними, прибежал весь в грязи. На подбородке у него висела мокрая трава, а на лбу — такая решимость, какая бывает только у человека, который понимает: если он сейчас не приведёт нужных людей, его самого заставят отвечать за их отсутствие.

— Вас староста зовёт! — выдохнул он.

Степан медленно повернул голову.

— Нас?

— Нет, бочку с селёдкой. Конечно вас!

Петя сразу сделал шаг назад.

— А чего это он нас зовёт?

— Не знаю! Но сказал, если через триста ударов сердца вас не будет, выпарит!

Петя побледнел.

— Это он образно?

Парень посмотрел на него так, будто у Пети на голове выросла вторая борода.

— Ты старосту знаешь?

Петя сглотнул.

— Понял. Не образно.

Степан поправил мокрый воротник и попытался придать лицу деловой вид. Получилось лицо человека, который собирается на казнь, но хочет выглядеть так, будто его просто пригласили на обед.

— Мы вообще-то телегу проверяли.

— Колесо круглое, — сказал парень. — Проверили. Пошли.

— А вдруг ось?

— Ось тоже круглая.

— Оси не круглые, — буркнул Петя.

Парень ткнул пальцем в сторону реки.

— Вот старосте и объяснишь. Может, он тебя за это только наполовину выпарит.

Они пошли.

Дождь за это короткое время будто стал тяжелее. Он уже не просто падал с неба, а давил. Вода стекала с частокола, хлестала по крышам, била в лужи так, что грязь подпрыгивала на сапоги. По улицам текли мутные ручьи. Там, где утром ещё можно было пройти по суховатой земле, теперь чавкало и засасывало. У одного дома женщина пыталась отвести воду от порога доской, рядом с ней мальчишка держал ведро над головой как шлем и ревел не от страха даже, а от злости, что ведро тяжёлое и холодное.

Чем ближе Степан и Петя подходили к реке, тем громче становился шум воды.

Староста стоял там же, у баррикад. Казалось, он вообще не сходил с места с начала дождя. Только грязи на нём стало больше, а терпения меньше. Вокруг него собрались мужики, и это было плохим знаком. Когда мужики стоят вокруг старосты и не таскают брёвна, значит, либо кто-то умер, либо кто-то сейчас получит так, что лучше бы умер.

Петя шепнул:

— Может, не к нему? Может, нас другой староста звал?

Степан даже не посмотрел на него.

— У нас один староста.

— Вот в этом и беда.

Тощий парень подтолкнул их вперёд и сразу исчез в толпе, чтобы самому не попасть под раздачу.

Староста повернулся.

— Чтоб вас через вымя, — сказал он вместо приветствия. — Где вы, обалдуи, шляетесь?

Степан сразу вытянулся.

— Староста, мы ходили к человеку тому.

— К какому “тому”? У меня сегодня таких “тех” полдеревни.

— К леснику. С повязкой.

Петя быстро кивнул.

— Да. К нему. Проверяли. Как вы сказали.

— И что он сказал?

Степан открыл рот.

Петя посмотрел на него.

Степан закрыл рот.

Петя понял, что сейчас его бросят первым, и заговорил сам:

— Так он ничего не сказал.

Староста прищурился.

— Он немой стал?

— Дома его не было, — поспешил объяснить Степан. — Мы пришли, посмотрели, очаг не дымит, света нет, тишина. Стучали…

Петя тихо кашлянул.

Степан запнулся.

— Ну… собирались стучать.

Староста несколько секунд смотрел на них под дождём.

Вода стекала по его лицу. Капала с носа. В бороде висели мелкие капли, и от этого он выглядел не смешно, а ещё опаснее.

— Собирались, — повторил он.

— Дома точно не было, — сказал Петя быстро. — Мы там стояли. Долго.

— Сколько?

Петя замялся.

Степан наступил ему на ногу.

— Достаточно, — сказал Степан.

— Достаточно, чтобы понять, что его нет, — добавил Петя, морщась от боли.

— А может, он внутри сидел и слушал, как вы два мокрых ворона спорите, кому стучать?

Петя хотел сказать “такого не может быть”, но вовремя вспомнил, о ком речь. Может быть. Ещё как может.

— Мы громко не спорили, — сказал он неуверенно.

Староста посмотрел на Степана.

— Ты видел замок?

Степан сглотнул. Вопрос попал не туда, куда он ждал. Лицо у него сразу стало другим: не виноватым, не хитрым, не деревенски-упрямым, а пустоватым. Таким оно было, когда человек вспоминает что-то, от чего хочется вымыть глаза изнутри.

— Видел.

— Барона?

Степан кивнул.

— Видел.

Петя перекрестился.

— Высший упокой…

— Сейчас не до упокоев, — отрезал староста. — Сейчас деревню топит.

Степан поднял глаза.

— Что с водой?

— А ты оглянись, если шея работает.

Степан оглянулся.

Баррикады дрожали. Мужики тащили новые брёвна, мешки с песком становились всё ниже, река всё ближе. Женщины в низине копали траншеи, и вода уже блестела вокруг их ног. То, что ещё утром было “дождём”, теперь стало делом, которое могло забрать дома, поля и скот.

— Сильно поднялась, — сказал Степан.

— Умница. Прямо глаз-алмаз, — буркнул староста. — Есть способ отвести часть воды.

Петя оживился.

— Так давайте отведём.

Староста медленно повернул к нему голову.

— Ты всегда так быстро находишь простые решения, Петя. Удивительно, что мы до сих пор не живём в королевском достатке под твоим мудрым управлением.

Петя понял, что радовался рано.

— А что не так?

Гавруша, стоявший рядом, показал рукой через реку.

— За той стороной низина. Там расщелина с пещерой. Если от поворота прокопать траншею, вода уйдёт туда. Не вся, но достаточно, чтобы баррикады выдержали.

Степан посмотрел через реку.

За дождевой стеной едва виднелся дальний берег. Серый, мокрый, чужой. Туда и в хорошую погоду никто лишний раз не ходил. Там деревья росли криво, земля проседала под ногами, а старики говорили детям: не лезь, там не твоё.

— Ну так… — начал Степан осторожно. — Копать надо.

Староста резко шагнул к нему.

Степан сразу пожалел, что у него есть язык.

— Ты вообще из ума выжил? — спросил староста тихо.

Тихий голос у него был страшнее крика.

— Я просто…

— Ты где живёшь, твою кобылу? За рекой земля Высшего. Земля, на которой без разрешения слуги Его нельзя ни яму выкопать, ни дерево срубить, ни камень сдвинуть. Ты костёр по себе соскучился?

Степан поднял руки.

— Да я ж не знал, что прям там…

— Все знают, что прям там!

— Ну я думал, если деревню топит…

— Вот именно. Ты думал. Беда, когда ты начинаешь.

Петя аккуратно отступил на полшага, чтобы думали сейчас не про него.

Староста заметил.

— А ты куда?

— Я? Никуда. Я вообще за церковный порядок.

— Ты утром к дому Айвена стучать боялся, а сейчас у меня церковный порядок вспомнил?

— Страх память улучшает.

Кто-то из мужиков фыркнул, но сразу сделал вид, что кашлянул.

Староста не улыбнулся.

Он смотрел через реку, на серую полосу дальнего берега. Ливень сливал небо и землю в одно мокрое месиво. Там, за мутной водой, находилось спасение. И там же стоял запрет, который деревня уважала поколениями.

— Барон раньше разрешение давал, — сказал Степан уже осторожнее. — Ну… на такие дела. Когда земля спорная была или церковная.

— Барон был из знатного рода, — ответил староста. — И имел отношение с церковью. Печать, письма, благословения, всё как положено. Сейчас барона нет.

Слова повисли тяжело.

Даже река будто на миг стала громче, чтобы заполнить то место, где раньше стояла власть.

Петя поёжился.

— А человек от князя? Эннон этот. Может, он может?

Староста повернулся к Степану.

Степан сразу понял, что вопрос прилетел к нему.

— Он… после замка не возвращался.

— То есть исчез.

— Я не знаю.

— Конечно не знаешь. Ты же по дороге оттуда так бежал, что если бы у тебя хвост был, сам бы его обогнал.

Степан не стал спорить.

Потому что правда.

Гавруша снова заговорил, и в его голосе уже звучала не просьба, а сухой расчёт:

— Если ждать баронскую печать, её не будет. Если ждать церковника, его тоже нет. Если ждать, пока вода сама успокоится, низина уйдёт первой. Потом поля. Потом часть домов. Мы можем укреплять, но это не решение. Это отсрочка.

Староста сжал кулаки.

Один из мужиков, тот самый суеверный, снова подал голос:

— Я же говорю, гневается Высший. Святого человека в деревне нет. Барона в его доме убили, земля Его под водой, дождь раньше срока…

— Ещё раз скажешь “гневается”, — сказал староста, не оборачиваясь, — я тебя поставлю вместо нижнего бревна. Будешь лично Высшему объяснять, почему у нас баррикада просела.

Мужик замолчал.

Но страх никуда не исчез.

Он просто стал тише.

Петя переминался с ноги на ногу. Под дождём он выглядел как мокрый воробей с бородой. Наконец не выдержал:

— А если этот с повязкой не слуга Высшего?

Староста посмотрел на него.

— Тогда мы узнаем, что у нас нет разрешения и нет времени.

— Плохой ответ.

— Жизненный.

Степан осторожно спросил:

— А если он слуга? Ну… крестоносец? Тогда он может разрешить?

Гавруша ответил раньше старосты:

— Если он действительно крестоносец, его слова хватит.

В толпе зашептались.

Крестоносец.

Слово под дождём звучало странно. Не как спасение. Скорее как нож, который можно взять за рукоять или за лезвие, и никто заранее не знает, где у него какая сторона.

Староста тяжело выдохнул.

— Вот потому я вас и звал. Вы были у дома. Его не было?

Степан кивнул.

— Не было.

— Дверь закрыта?

— Закрыта.

— Следы?

Степан замялся.

— Дождь всё смыл.

— Следы до дождя?

— Мы не смотрели.

Староста закрыл глаза.

— Конечно. Зачем смотреть следы, когда можно смотреть на закрытую дверь и радоваться, что она не открылась.

Петя тихо сказал:

— Ну радость тоже дело важное.

Староста открыл глаза.

Петя тут же добавил:

— Но сейчас не время. Понял.

Мефодий подбежал с другой стороны.

— Левая подпорка держит, но ненадолго. Женки в низине просят ещё лопат. Дети замёрзли, котлы почти готовы. Устинья сказала, если ей не дадут сухих дров, она сварит первого, кто подойдёт с советом.

— Сухих дров у нас нет.

— Я ей так и сказал.

— И?

— Она сказала, что начнёт с меня.

Староста махнул рукой.

— Заберите доски у старой кузницы. Там под навесом должно быть хоть что-то сухое. И людей от правого края не снимайте, пусть держат.

Мефодий кивнул, но не ушёл сразу. Он тоже слышал разговор. И тоже понимал.

— Ты к нему пойдёшь? — спросил он.

Староста посмотрел на дорогу, ведущую к лесу.

Дорога уже стала грязным потоком. Вода бежала по колее, будто сама пыталась уйти из деревни первой. За воротами лес стоял тёмный, мокрый и опасный. Где-то там был дом Айвена. Где-то там был человек с красной повязкой, который мог оказаться обычным лесником, безумцем, убийцей барона, капитаном крестоносцев или единственным, кто имел право сказать: копайте.

Хуже всего было то, что все варианты звучали правдоподобно.

— Пойду, — сказал староста.

Петя сразу оживился неправильным образом.

— Один?

— А ты хочешь со мной?

Петя посмотрел на реку. Потом на лес. Потом на старосту.

— Я хочу жить.

— Тогда работай.

— Мудро.

— Мудрость у тебя сегодня льётся через край. Жаль, пользы мало.

Степан кашлянул.

— Староста, может, я…

— Ты — к брёвнам.

— Да я же хотел предложить…

— Вот именно. К брёвнам. Пока не предложил что-нибудь, от чего нам всем придётся молиться стоя в воде по горло.

Степан кивнул.

— Понял.

— Не понял, но сделаешь вид. Уже хорошо.

Староста повернулся к толпе.

— Слушать сюда! Баррикады держать. Мешки тащить с мельницы и кузницы. Женщинам в низине дать ещё лопаты. Детей от реки убрать, кто подпустит — сам в воду за ними полезет. Котлы разжечь, людей греть по очереди. Никто не расходится. Никто не орёт про гнев Высшего. Кто начнёт пугать народ — получит от меня лично благословение лопатой по спине!

Люди задвигались.

Не потому что перестали бояться.

Потому что староста снова дал им работу.

А работа в Посеках всегда была лучшим лекарством от страха.

Петя и Степан уже хотели тихо уйти в сторону, где вода ниже и старостин взгляд не достаёт, но он заметил.

— Эй, охальники.

Оба замерли.

— Вы куда?

— За работу, — быстро сказал Петя.

— За какую?

Петя посмотрел на Степана.

Степан посмотрел на брёвна.

— Брёвна держать, — сказал Степан.

— Вот и держите. И если я узнаю, что вы отлынивали, я вас не выпарю.

Петя облегчённо выдохнул.

— Я вас пинками в воду загоню, — закончил староста.

Петя снова вдохнул.

— Не-не-не, мы сами. Очень сами. Прямо сейчас.

— Вот и прекрасно.

Степан схватил Петю за рукав и потащил к баррикадам.

— Пошли.

— Я вообще-то только высохнуть хотел.

— Под дождём?

— Ну мечтать-то можно.

Староста проводил их тяжёлым взглядом, потом повернулся к Мефодию.

— Пока меня нет, ты смотришь за рекой.

Мефодий побледнел.

— Я?

— Нет, Устинья со своим котлом. Конечно ты.

— А если прорвёт?

— Значит, кричи так, чтобы я услышал даже у лесника.

— Это далеко.

— Тогда кричи громче.

Мефодий сглотнул и кивнул.

Староста снял с плеча промокший плащ, выжал край, понял, что это бессмысленно, и снова накинул. Потом взял у одного из мужиков крепкую палку. Не посох, а обычную деревенскую палку, которой можно опереться в грязи, отогнать собаку или врезать человеку, если тот начнёт объяснять, почему нельзя спасать деревню.

— Будь то воля Высшего, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь, — приду с разрешением.

Гавруша тихо добавил:

— А если нет?

Староста посмотрел через реку, где за дождём пряталась расщелина.

— Тогда будем думать, какой грех быстрее убивает: выкопанная траншея или утопленная деревня.

Он пошёл к воротам.

Дождь сразу скрыл его фигуру наполовину. Люди расступались, но не провожали его словами. В Посеках не любили красивые напутствия. Они больше верили в тяжёлые сапоги, крепкие руки и человека, который всё-таки идёт туда, куда остальные идти боятся.

За его спиной река ударила в баррикаду ещё раз.

Бревно застонало.

Мефодий заорал на мужиков, Петя поскользнулся, Степан поймал его за ворот, женщины в низине снова взялись за лопаты, дети потянулись к котлам.

Посеки продолжали держаться.

Пока.

А староста шёл к лесу, где за дождём стоял дом человека с красной повязкой.

Часть 3 — На поклон к человеку с повязкой

Староста ушёл от реки, но река не ушла из него.

Её гул всё ещё стоял в ушах, даже когда за спиной остались крики мужиков, стук брёвен, визг мокрых верёвок и ругань Мефодия, который слишком быстро вошёл в роль временного начальника и уже орал на всех так, будто всю жизнь только этого и ждал. Вода шумела внизу, у баррикад, но старосте казалось, что она теперь ползёт следом за ним по улице, по грязи, между домами, под воротами, под кожу. Стоит замедлиться — и она догонит.

Он шёл через Посеки быстро, насколько позволяла грязь.

Палка в руке вязла в земле, сапоги чавкали, плащ бил по ногам мокрой тяжёлой тряпкой. Дождь лил в лицо. Не сверху даже, а отовсюду сразу: с неба, с крыш, с веток, с кривых навесов, с частокола, с собственных бровей. Староста давно перестал вытирать глаза. Всё равно через миг снова заливало.

У домов люди работали молча.

Кто-то вытаскивал мешки из-под навеса мельницы. Кто-то тащил доски от старой кузницы. Две женщины укладывали перед порогом солому и тряпьё, пытаясь отвести воду от дома, где внутри плакал младенец. Бабка Устинья у котлов наконец победила мокрые дрова: дым валил густой и злой, зато вода в котлах уже начинала бурлить. Несколько детей сидели под навесом, укутанные в старые платки, и смотрели на взрослых так тихо, что от этой тишины у старосты внутри что-то сжалось сильнее, чем от крика.

Дети не должны так смотреть на дождь.

Дождь должен быть поводом загнать их домой, дать им горячий хлеб, накричать за грязные ноги и забыть. А не заставлять считать мешки с песком и следить, не прорвёт ли реку.

— Староста! — крикнула женщина от соседнего дома. — Вы куда?

Он остановился на секунду.

— К леснику.

Женщина сразу поняла, к какому. Слова застряли у неё во рту. Она только прижала к себе мокрый платок и посмотрела в сторону леса.

— Один?

— А толпой к нему идти умнее?

Она не ответила.

Староста пошёл дальше.

У ратуши он задержался. Не из-за усталости. Нужно было взять печать деревни. Глупость, может быть. Если Айвен действительно крестоносец, деревенская печать для него значила не больше, чем грязь на сапоге. Если он не крестоносец, печать тоже мало поможет. Но староста всё равно вошёл в ратушу, оставив на полу следы воды и грязи, подошёл к столу и вытащил из нижнего ящика маленький деревянный футляр.

Печать лежала внутри на куске старой ткани.

Простая вещь: круг, грубая резьба, знак Посекей — частокол и три колоса. Ею заверяли просьбы к барону, записи по зерну, спорные межевые бумаги, редкие письма в соседние деревни. Она не была святыней. Но это было всё, что у деревни имелось от собственного голоса.

Староста взял печать.

Потом достал чистый кусок пергамента.

Посмотрел на него.

Что писать? “Прошу разрешить копать землю Высшего, потому что нас топит”? “Деревня Посеки просит милости”? “Барон мёртв, церковника нет, вода идёт, помогите, если вы не убийца и не безумец”?

Он усмехнулся.

— Писарь бы сейчас умер от счастья, — пробормотал он.

Писаря в Посеках не было уже второй год. Последний сбежал после того, как Петя попросил его записать долг за три курицы, два яйца и “потом сочтёмся”. С тех пор староста писал сам, ругался сам и ошибки тоже делал сам.

Он всё-таки написал коротко:

Деревня Посеки просит разрешения на отвод воды через расщелину за рекой, на земле Высшего, ради спасения домов, полей и людей.

Подумал.

Добавил ниже:

Ответственность беру на себя.

Это было неправдой.

Ответственность всё равно ляжет на всех. На тех, кто копал. На тех, кто приказал. На тех, кто промолчал. На тех, кто выжил. Так всегда бывает в деревнях: один ставит подпись, а расплачиваются дворы.

Но подпись нужна была.

Он приложил печать к воску, завернул пергамент в промасленную тряпку, сунул за пазуху и вышел обратно под дождь.

У ворот его догнал Мефодий.

— Староста!

— Что?

Мефодий запыхался. На щеке у него была грязь, в руках — верёвка, которую он, похоже, забыл отдать кому-то другому.

— Левая сторона пока держит. Гавруша говорит, если вода ещё на ладонь поднимется, надо будет людей с низины уводить.

— Уводи, если поднимется.

— А дома?

— Дом без человека — дерево. Человек без головы — покойник. Сначала людей.

Мефодий кивнул, но не ушёл.

— Если вы не вернётесь?

Староста посмотрел на него тяжело.

— Тогда ты перестанешь задавать глупые вопросы и будешь делать то, что и так надо. Держать реку, греть людей, детей к воде не подпускать, Гаврушу слушать, Петю с Степаном не выпускать из виду. Особенно Петю. Он, если испугается, может случайно стать умным и сбежать.

— Понял.

— Не понял, но запомни.

Мефодий сглотнул.

— А если лесник… ну…

— Если лесник меня съест, скажешь Устинье, чтобы не ревновала. Она давно обещала сделать это первой.

Мефодий невольно хмыкнул.

Староста тоже почти улыбнулся, но дождь быстро смыл выражение с лица.

— И ещё, — сказал он. — Если до темноты не вернусь, без разрешения не копать. Но людей из низины увести.

— А если ночью прорвёт?

Староста молчал дольше, чем хотел.

Потом сказал:

— Тогда копайте.

Мефодий побледнел.

— На земле Высшего?

— Если вода пойдёт в дома — копайте. А потом скажешь всем, что приказ дал я до ухода. Пусть с меня спрашивают, если вернусь. Если не вернусь — пусть Высший сам решает, где меня искать.

Мефодий открыл рот, но староста уже отвернулся.

— Держи деревню.

Это прозвучало не как просьба.

Мефодий выпрямился.

— Держу.

Староста кивнул и пошёл к воротам.

У реки без него стало громче.

Мефодий вернулся, поднял верёвку над головой и заорал:

— Чего встали?! Думаете, староста ушёл, и вода из уважения тоже передумает?!

Его, конечно, услышали не все. Река ревела, дождь хлестал, люди ругались. Но ближайшие мужики задвигались быстрее. Гавруша стоял у нижнего края баррикад, весь мокрый, худой, злой, и смотрел на воду с таким лицом, будто пытался договориться с ней глазами.

Степан и Петя держали бревно.

Вернее, Степан держал, а Петя старательно создавал вид, что держит не меньше.

— Ты плечом упирайся, — процедил Степан.

— Я упираюсь.

— Ты дышишь на него.

— Дыхание тоже сила. Тёплая.

— Если нас смоет, я тебя по дороге утоплю.

— Нас уже будет смывать, Степан. Это лишняя работа.

Степан хотел ответить, но бревно дёрнулось, и оба сразу навалились сильнее. Вода ударила снизу, мутная, пенная, с веткой, которая застряла между мешками. Петя заорал не от боли, а от неожиданности. Степан скрипнул зубами и удержал.

— Держи, куриная душа!

— Сам держи, замковый бегун!

— Я из замка живым вышел!

— Вот теперь докажи, что и из деревни выйдешь!

Рядом мужик с рассечённой бровью засмеялся. Смех вышел короткий, хриплый, но всё равно смех. И на пару мгновений работа пошла легче.

Женщины в низине копали глубже.

Грязь летела на юбки, на руки, на лица. Две девушки, ещё почти девчонки, передавали вёдра с водой вверх по склону. Устинья прислала горячий отвар в глиняных кружках, и одна из женщин заставила дрожащую соседку выпить, хотя та отбрыкивалась и говорила, что некогда.

— Сдохнешь — будет ещё некогда, — сказала она и сунула кружку ей в руки.

Дети под навесом перестали плакать. Теперь они смотрели, как взрослые работают. Один мальчишка тихо считал удары грома. Девочка рядом поправляла на нём платок, хотя сама дрожала.

Посеки держались.

На злости.

На привычке.

На том, что пока один человек держит бревно, второй не имеет права бросить.

За воротами деревни дорога быстро перестала быть дорогой.

Староста шёл по колее, которая превратилась в мутный поток. Вода бежала навстречу, подмывала ноги, скрывала камни и корни. Дождь бил по спине, по затылку, по рукам. Лес впереди стоял чёрной стеной, и даже днём казался вечерним. Ветки гнулись, трава ложилась под воду, кусты шумели так, будто кто-то в них шёл рядом.

Староста не любил ходить в лес один.

Не потому что боялся волков. Волков он уважал. Волк, если голоден, честнее человека: выходит, рычит, кусает. С людьми хуже. А теперь в этом лесу были и люди, и волки, и неизвестно что ещё. Эльха. Служитель. Егерь. Человек от князя. Айвен Веллер, если имя было правдой.

И кто-то, кто заморозил замок.

Староста сплюнул в грязь, но дождь сразу смыл плевок.

— Хороший день, — сказал он себе. — Самое то по святым людям ходить.

Он держал палку крепко. Не как оружие даже. Как напоминание, что земля под ногами ещё есть. Иногда палка уходила в грязь слишком глубоко, и тогда староста ворчал, вытаскивал её, шёл дальше.

Через некоторое время за деревней стало тише.

Не потому что дождь ослаб. Нет. Просто шум Посекей остался позади. Без людей ливень звучал иначе. Шире. Глуше. В деревне он бил по крышам, бочкам, доскам, кричащим людям. Здесь — по листьям, хвое, земле и воде. Здесь он был старше.

Староста не любил такие мысли.

Когда дождь кажется старше человека, человек начинает думать о Высшем. А староста сейчас хотел думать о ногах, дороге и том, как не упасть лицом в грязь перед возможным крестоносцем. Это было практичнее.

Он дошёл до старого поворота, где тропа к дому Айвена уходила от основной дороги.

Там стоял маленький деревянный знак, больше похожий на шутку: стрелка, когда-то вырезанная кем-то из лесников, давно перекосилась и указывала не туда. Староста остановился, посмотрел на неё и хмыкнул.

— Вот и вся наша власть. Даже стрелка врёт.

Пошёл дальше.

Лес сгущался.

Вода стекала по склонам, маленькими ручьями пересекала тропу. В одном месте пришлось перешагнуть через упавшую ветку. В другом — обходить размытую яму. Один раз староста поскользнулся и едва не упал, но успел ухватиться за ствол. Кора была мокрая, холодная, под ладонью словно живая. Он отдышался, выругался и продолжил путь.

С каждым шагом ему всё сильнее казалось, что он идёт не просить разрешение.

А на суд.

Это злило.

Он был старостой Посекей, а не мальчишкой с украденной грушей. За ним деревня. Люди. Дома. Поля. Дети у котлов. Мужики у реки. Женщины в грязи по колено. Если Айвен действительно человек Высшего, пусть ведёт себя как человек Высшего и помогает. Если нет — пусть хотя бы скажет прямо, чтобы староста перестал терять время.

Но где-то глубже, под злостью, сидел страх.

Не перед Айвеном даже.

Перед тем, что Айвен может не оказаться тем, кем нужно.

Деревне сейчас нужен был не лесник. Не грубиян с повязкой. Не человек, которого боится церковник. Им нужен был тот, чьё слово можно поставить против запрета.

Староста вышел к реке.

Не к деревенскому берегу, где вода билась в баррикады. К другому месту, выше по течению, где старый мост соединял тропу с участком Айвена. Мост был мокрый, скользкий, тёмный. Река под ним неслась с такой силой, что доски дрожали.

Староста остановился.

Вода внизу была почти чёрная. В ней крутились ветки, пена, обломок какого-то ящика. Один раз о сваю ударило бревно, и мост вздрогнул всем телом. Староста крепче сжал палку.

— Ну конечно, — сказал он. — Было бы слишком просто, если бы мост не решил тоже умереть.

Он ступил на первую доску.

Мост скрипнул.

Староста замер.

— Только попробуй.

Мост, видимо, решил не спорить.

Он пошёл дальше, медленно, ставя ноги ближе к краям досок, где дерево было крепче. Вода ревела под ним. Дождь бил по спине. На середине моста ветер ударил сбоку так сильно, что пришлось ухватиться за перила. Перила были старые, мокрые, но держались.

На другом берегу тропа поднималась к дому Айвена.

Староста перешёл мост и остановился на секунду, чтобы отдышаться. Сердце колотилось. Не от ходьбы только. От мысли, что обратно, возможно, придётся идти быстрее. Или не придётся вовсе.

Он поднялся по тропе.

Дом лесника появился не сразу. Сначала — тёмные стволы, потом просвет между деревьями, потом крыша, мокрая и чёрная от дождя. Дым из трубы не шёл. У крыльца никого не было. Возле ступеней грязь была разбита следами, но дождь уже смыл почти всё.

Староста подошёл ближе.

Дверь была закрыта.

Он постоял под дождём, глядя на неё.

Дом выглядел обычным. Старым, одиноким, деревянным. Не похожим на место, где живёт капитан крестоносцев. Не похожим на место, откуда решается судьба деревни. Но после последних дней староста уже не верил внешнему виду вещей. Барон тоже выглядел живым человеком, пока Степан не рассказал про сосульку в голове.

Староста поднял кулак.

И не постучал сразу.

Впервые за много лет он не знал, как начать разговор.

“Здравствуй, лесник, разреши нам копать землю Высшего”?

“Господин крестоносец, если ты не убивал барона, спаси деревню”?

“Айвен Веллер, если это правда твоё имя, нам нужна милость”?

Он стиснул зубы.

— Да чтоб вас всех, святых и не очень.

И ударил кулаком в дверь.

Раз.

Другой.

Третий.

— Эй! — крикнул он, перекрывая дождь. — Айвен! Человек с повязкой! Дома ты или опять весь мир решил спасать без предупреждения?

Ответа не было.

Только дождь.

Староста подождал.

Постучал ещё раз, сильнее.

Дверь не открылась.

Он прислушался. Внутри тихо. Ни шагов, ни голоса, ни скрипа пола. Только где-то за домом шумела река, да дождь стучал по крыше, будто пытался войти вместо него.

Староста медленно опустил руку.

— Ох, не нравится мне это.

Он обошёл крыльцо, заглянул в боковое окно. Темно. Печь, кажется, не горела. Или уже догорела. На полу что-то блеснуло мокрым пятном, но из-за дождя и стекла было не разобрать.

Возвращаться с пустыми руками нельзя.

Ждать — тоже нельзя.

Староста снова встал перед дверью и достал из-за пазухи промасленный свёрток с просьбой деревни. Пергамент чудом остался сухим. Он посмотрел на него, потом на дверь.

Если оставить — Айвен может не найти вовремя.

Если забрать — деревня потеряет шанс.

Староста выругался, снял с пояса старый нож и аккуратно воткнул кончик пергамента в щель между косяком и дверью так, чтобы свёрток держался и не падал в грязь. Потом снял с шеи маленький деревянный знак старосты — грубый круг с теми же тремя колосами — и повесил рядом на торчащий гвоздь.

Чтобы понял, что это не просьба одного человека.

Это Посеки.

Он отступил на шаг.

Дождь лил по лицу, по глазам, по бороде.

Староста посмотрел на лес вокруг дома.

— Если ты правда слуга Высшего, — сказал он глухо, — самое время перестать прятаться.

Ответа снова не было.

Только где-то вдалеке, глубже в лесу, едва слышно хрустнула ветка.

Староста резко повернул голову.

Между деревьями ничего не было видно.

Но ощущение стало плохим.

Очень плохим.

Он крепче сжал палку и пошёл обратно к мосту, стараясь не думать о том, что теперь у деревни есть просьба на двери пустого дома, вода у баррикад и человек с повязкой, который исчез именно тогда, когда был нужен больше всего.

За его спиной дом Айвена стоял под дождём.

Молчал.

И на двери, прибитая старым ножом к щели между брёвнами, мокла просьба Посекей о спасении.