Рыцарь из Карп
Глава 1
Сегодня, в первые мгновения лета, был день особый. В предрассветной тёмной мгле приюта остывали заправленные постели. В широкой молельне послушники стояли на коленях перед ликом Святого патра Воложбы, пока магистр Тадеуш, капеллан монастыря, читал молитвенник на высокой конторке. Обычную заутреню прервали офицеры. Капитан Громыслав явился в приют, за дверями капельника они долго общались с Тадеушем. Каждые три года капеллан забирал мальчиков и взбирался с ними на Митридатовы пики. До испытаний оставался год. Ещё до завтрака Тадеуш вызвал мальчишек. Он объявил о начале испытаний и вызвал старших сирот. Их было мало, поэтому вызвал и тех, кто считал, что готов к паломничеству. Единственным таким оказался Родерик.
До рассвета, отведав хлеб с солью, они вышли из крепости на дорогу Слёз и шли без привалов многие часы, пока пасмурное утро не опустилось на горы. Серое небо закрывало солнце, а в долине встал густой туман. Родерик, худой мальчуган с каштановыми вьющимися волосами, поднимался к храмине. Узкая тропинка виляла под ногами, сырой ветер бил в лицо. Он был младше других. Только месяц назад ему стукнуло одиннадцать. С большим трудом он взбирался по хребту: ноги болели, спину ломило. Но шёл он молча, не жалуясь.
— Не отставай, Родя! — прикрикнул Индро, дожидаясь на высоком покатом камне.
Мальчик зашевелил ногами, но едва ли ускорился. Он чувствовал суровый взгляд старшего, от злости по коже забегали мурашки. На подходах к камню Индро, уже совсем нетерпеливый, отвесил оплеуху и за шиворот дотянул Родерика на вершину.
— Иди жри, — процедил он.
Родерик поднял взгляд. На широкой площадке была разложена поляна. Тадеуш стоял вдалеке, рассматривая Митридатов удел, остальные ели. В нос ударил запах перловки. Мальчик не любил её, но сейчас в желудке заурчало.
— Ещё долго идти, садись у кремки — отогрейся, — крикнул Семён, крупный мальчик лет четырнадцати.
Ноги казались деревянными от напряжения. Родерик прошагал вперёд, бренча сумкой, и сел напротив костра. Ляжки приятно заныли, даже холодный камень под задницей не умалял радости. Он с выдохом скинул с плеч сумку. Позвонки прохрустели.
— Что за киб сегодня? — спросил он у Сёмы.
От чугунной кибиски исходил приятный дымок, дрова трещали, нагревая камни, уложенные вокруг кострища.
— Похлёбка, — ответил Ванек, самый рослый из всех.
Другой мальчик, Иваш, поднялся и стянул крышку. В небо повалил толстый столб пара, разнёсся аромат мясной похлёбки.
— М-м, — принюхался он, зачерпнув деревянной миской. — Кому добавки?
— Мне, — поднял руку Индро.
Но не успел тот взять киб, как его отбил Ванек. Миску он забрал себе, следующую отдал Сёме, затем Индро, Ивашу и так до самого последнего — Родерика. Наконец похлёбка была роздана, и остатки супа шкворчали на дне кибиски. Родя достал ложку из сумки, от голода слюна заполонила рот.
— Куда? — грозно глянул Ванек. — Молитва…
— Па́трор про ки́бо эге́ре гра́ти даме́сер{?}[(кальк.) Отцам за хлеб наш возносим благодарность.], — произнёс Родерик на высоком лирике. Только после этих слов наставники разрешали есть.
Мальчик не знал, что оно значит, но с радостью принялся уплетать еду. Приютские называли её кибом, потому что наставники называли так же. Крупа жевалась как передержанное сало, мясо было постным, пресноватым, но казалось даром после долгого подъёма на хребет. Влажный ветер беспощадно дул в спину. Костёр шумно извивался под его напором. Но было хорошо. Куда лучше, чем на улицах Анны. Родя надкусил головку лука, раскрошил в суп ломоть хлеба.
— Эй, — услышал он.
Ванек глядел на мальчика. Светлые глаза упёрлись в него, будто собирались прожечь дыру в черепе. Старший отложил свою порцию.
— Давай, мелкий, — начал он, задрав подбородок, — рассказывай.
Родерик напрягся. Он проглотил еду, спросил:
— Что?
— Зачем пошёл с нами?
Родерик покосился на послушников. Все смотрели на него. Лицо Ванека становилось суровым. В горле встал ком.
— Капля тебя больше не спасёт, — кивнул Иваш на капеллана вдалеке. — Воды в рот набрал? С тобой говорят, Родя!
— Послушай, тирка, — продолжил Ванек, — ты тут новенький. Ничего не знаешь. В курсе, зачем мы вообще идём и куда?
Родерик покачал головой. Ванек тяжело вздохнул и сквозь зубы сплюнул себе под ноги.
— Понятно, — заключил он. — Тогда как тупому объясню. Добраться к храмине — только первая пробка, а есть ещё две. Старики называют это испытаниями. Ты читать не умеешь, так что про тривию забудь. Остаётся только пу́гна{?}[(кальк.) глаг. Дерись; (сленг) Драка, бой, испытание доблестью.]. Это пробка доблестью. Я, — парень ткнул себя в грудь указательным и средним пальцами, — он, и он, и Сёмка, и Индро — и остальные будем драться. Лучших в орден Святого Гордия. А остальных мыть полы в храмине да с бабами псалмы напевать, пока из гузна кишка не выпадет, — и ты тут первый в очереди! Всё ясно?
Родерик продолжал молчать. Не понимал он, что сказать, а за честный ответ отхватил бы по лицу.
— Короче, что бы тебе в галушу ни ударило. Печень сегодня размесят в кашу, — хрюкнув, Ванек сплюнул в костёр.
Родерик посмотрел на Сёму. Тот лишь удручённо кивнул.
— Ты ведь хотел рыцарем стать, Родя? — с жалостью начал Семён.
— Да… — ответил мальчик.
— Рыбой стать… — усмехнулся Индро, жуя перловку. — Что ещё удумал, тирка?
— Только шестеро станут рыцарями, — сказал Семён. — Остальных либо в архонат, либо в монахи.
— Родя, тебя тут всякий пугнёт и не запыхается, — встрял Индро. — Ты галушой-то своей думал? Капля говорит, я стульт{?}[(кальк.) Глупец, глупый.], а ты и вовсе безмозглый!
— Ну кончай, Индро, — ответил Семён, — Родя ещё протиснется в хоны, как Балемон.
— Что значит «протиснется»?
Чуть поодаль от остальных, на большом камне, вразвалку сидел белокурый длинноволосый юноша, тонкий, как спичка. В руках он держал пыльную книжку, от которой не оторвался даже для того, чтобы взобраться на горы.
— То и значит, Балемон.
— Архонат — не отстойник для неумёх вроде вас, — захлопнул книгу Балемон. — Чтобы стать неофитом ордена, надо осилить три свободных искусства. Герметика, философия, живопись — тонкое, праздное и точное. А этот, — с презрением глянул он на Родерика, — даже свой причиндал ровно не нарисует. Никто из вас, stulta vulgna{?}[(выс. лирик) Глупая чернь (обезлич. форм.; оскорбление).], не пройдёт в священные стены Дворца искусств!
— Что сказал? — вскочил на ноги Иваш.
— Что слышал! — поднялся вслед и Балемон. — Pugna strenoluo, stult!{?}[(выс. лирик) Дерись хорошенько, глупец (нейт. форм.).] Или всю жизнь будешь протирать харчки!
— Я тебе щас протру галушу, тварь! — начал уже задирать рукава Иваш, как прозвучал громогласный крик Ванека.
— А ну притихли! Оба сели! Слушай сюда, тирка, — обратился он к Родерику. — Как придём, ты — умоляешь Каплю зачислить тебя в монахи. Не то пеняй на себя.
Родерик продолжал молчать. Его ноздри расширились. Он изо всех сил сдерживался, чтоб случайно не огрызнуться. Пальцы его крепко сжались на деревянных бортиках миски. Вдруг Родерик схватил ложку и запульнул ею промеж глаз Ванека. Она звонко стукнулась о лоб, размозжив во все стороны налипший бульон.
— Я буду рыцарем! — яростно ответил Родерик.
Внезапно земля ушла из-под ног. Мальчик обернулся и увидел Иваша, который поднял его под плечи, как котёнка.
— Вот сука! — выругался Ванек, вытирая лицо. — Мелкота! Только потому что капеллан рядом, — показал он пальцем назад, — я тебе не разобью этой ложкой нос. Мне плевать, что хочешь: сказал — значит, будешь.
— С бабами в книжках копаться, — засмеялся Иваш.
Раздался приглушённый смех. Ванек тоже заулыбался.
— Чёрт, может, и мне в монахи?
— Да они там страшные, как мои яйца, — послышался голос Индро. — И такие же сморщенные!
Тихий смех перерос во всеобщий хохот. Даже Балемон смеялся. Родя дёргал ногами, пытаясь отцепиться, но крепкие руки однокашника держали его легко, как бурдюк молока. Тогда мальчик дёрнул головой, влепив затылком в челюсть Иваша. Тот отпрянул, Родя приземлился на ноги.
— Пошёл в гузно! — крикнул он Ванеку.
Засучив рукава, старший пошёл на него. Родя готовился бежать, кружить вокруг него, как резкая боль в ушах подкосила ноги. Оглушительным звуком голос капеллана раздался позади Ванека. Послушники попадали, заткнув перепонки пальцами.
— Quna hic evenit, Vanek?{?}[(выс. лирик) Что здесь происходит, Ванек?] — сказал Тадеуш.
Звон прекратился. Слова капеллана звучали сурово, но хотя бы не оглушительно. Родя поднялся, в глазах до сих пор троилось.
— Ignosce egmi, magistra,{?}[(выс. лирик) Простите меня, магистр.] — Ванек почтительно встал на колено.
— Exempla novisor es debetes. Tus futura equita Ordine Sanctes Gordie — proinde tusmi gere! Vasanar collige, discedemeser.{?}[(выс. лирик) Ты должен быть примером для послушников. Ты будущий рыцарь ордена Святого Гордия, веди себя соответствующе. Собирайтесь, уходим!]
Ванек поднялся во весь свой огромный рост и басом прикрикнул:
— Привал окончен, деваньки! Подтираем гузна, собираем поляну и выходим!
Как он и сказал, послушники вышли со стоянки. Вскоре покатая площадка закончилась, и они снова выходили на узкую тропинку. Полосой отряд двигался вдоль хребтов следующие три часа. Солнце возвышалось над ними, когда на горизонте мелькнула белокаменная постройка. «Храмина!» — подумал Родерик, вытирая струи пота со лба. Хребет перестал уходить вверх, и к постройке лежала прямая, хоть и ухабистая, дорога.
Ветер дул особенно сильно. Очередной порыв покачнул мальчика, ноги подкосились, и перед глазами встало серое, круто уходящее вниз полотно. Жар ударил в голову, уши заложило. Родя чувствовал, как падает, горная твердь стремительно приближалась, как вдруг плащ стянул плечи, зажал горло. Сумка звучно стукнулась в спину, миски с ложками выпали, со звоном отбились от камней и покатились вниз. Ванек, шедший позади всех, успел схватить Родю. Он резко подтянул его к себе. Задыхаясь, Родя упал на колени, руки тряслись. С трепетом он смотрел на склон хребта. Снег осел налётом, как ржавчина на топоре. Сухие ветки пробивались местами, а кроме них — ничего. Только бескрайнее небо и холодная зелень долины.
— Спасибо… — промолвил Родерик, глотая разреженный сырой воздух.
Свист ветра заглушал все мысли. Дыхание теперь казалось отчего-то сладким, как сироп. Он повернулся, чтобы повторить благодарность, но получил кулаком под затылок.
— Даже посуду не сберёг, — гневно сказал Ванек. — Идиот…
Парень зашагал дальше. Родя пошёл следом. Спустя время они уже входили в ворота.
Храмина поражала высотой стен. Сбоку фигура здания напоминала четырёхугольник, хотя вблизи Родерик и рассмотрел, что от каждого угла выходила широкая многогранная башня. Одна из башен смотрела прямо на них. Она представляла собой фасад храмины, и в передней её грани была громадная дверь из дубовых досок, обитых железными прутьями. От двух соседних сторон отходили стены храмины, усыпанные тремя рядами застеклённых окон. Три другие башни возвышались над пропастью и казались до того огромными, что Родерика сжимало под всем их многовековым величием. С жутким скрипом отворились деревянные ворота, когда Тадеуш помахал часовым на стенах. Воздух повалил в спины послушникам. Храм будто бы пытался всосать в себя мальчиков, пожрать их подобно древнему чудовищу, что раньше жило на этих хребтах. Из темноты храмины возникли сгорбленные фигуры.
— Intra, fratremi Tadeus{?}[(выс. лирик) Входи, брат (обр. как к близкому) Тадеуш.], — послышалось изнутри.
Капеллан шагнул в тёмное помещение, и за ним — послушники. Когда Родерик перешагнул через высокий порог, ворота, словно под дуновением ветра, захлопнулись, и помещение наполнилось ярким светом. Они оказались в широком коридоре со множеством дверей и окон. Узорчатые арки тянулись по стенам, у самого потолка разделяясь на две дуги. На нижней восседало чудовище из самого Ужаса мира. А верхняя облагала потолок, исписанный сюжетами. Узоры на пилястрах собирались то в образы демонических тварей, то в лики святых демоноборцев, а каждая дверь знаменовалась надписями.
Тёмные сгорбленные фигуры обратились в пожилых мужчин. Они радостно поприветствовали Тадеуша, а самый старый из них заключил капеллана в объятия. Все они носили чёрные мантии с атласной каймой, обрамляющей рукава и воротник. У Тадеуша кайма была пурпурной, а у стариков — тёмно-зелёной. После недолгого разговора Тадеуш протянул руку, указывая на послушников, и громко сказал:
— Ecce turmi, magistremi Nellod!{?}[(выс. лирик) Вот они, магистр (обр. как к близкому) Неллод!]
— Pauc, — заметил их седой лысый дед, поглаживая морщинистый подбородок,
— Sed robustiser videm! Preterea… {?}[(выс. лирик) Немного. Но вижу крепышей! Однако…]
Старик указал тростью в Родерика. В этот момент Ванек повернулся к мальчику и всем видом потребовал, чтобы тот что-то сказал.
— Он тут недавно, — ответил мастер Тадеуш. — Я говорил вам про него.
— А, это тот городской воришка? Рановато он решился на испытания. Ну да ничего, пойдёт в монахи.
Сердце Родерика сжалось. От злости и робости в груди стало горячо. «Не пойду!» — подумал он.
— Одна морока с этим князем, — начал другой высокий и тощий дед. — А когда приедет… Ой, совсем беда! Сколько этому мальчику, Тадеуш? В окрестностях перевелись сироты?
— Никто больше не вызвался, мастер Никодим. Ванек! — обратился он к старшему послушнику. В голосе при этом заиграли строгие нотки. — Тащи наших в приходские спальни, в конце коридора. Ты, Родерик, останься.
Серые глаза капеллана уставились прямо на мальчика, совсем как в тот день на рынке. Родерику даже показалось, что Тадеуш прочитал его мысли. Послушники дисциплинированно зашагали к приходне, а Родерик врос в землю, не решаясь двинуться. Он был уверен в том, что сейчас его прогонят. Когда последний сирота скрылся за дальней дверью, капеллан начал:
— Для тебя испытания закончены. Ты зачислен в монахи.
— Очень жаль такое говорить, — продолжил Неллод. — Но ты не выдержишь ритуалы, хоть мы и ценим твою храбрость. Далеко не всякий вызвался бы пройти столь тяжёлый путь, да в твоих летах! Тем не менее пора принять волю Святых Отцов.
— Пойдём со мной, — протянул костлявую руку третий старик.
Родерик смерил взглядом его тонкие кривые пальцы. Он внимательно смотрел на эту дряхлую старческую руку и видел все мельчайшие детали. Он видел пыль старых книг, чувствовал, как от неё воняет мертвечиной и травами. Родерик не хотел до самой смерти чахнуть среди кусков пергамента и трупов. И отчаянно искал спасение. Думал, как ему уклониться, сбежать от этого дьявольского отростка.
— Нет! — вскричал мальчик. — Я хочу стать рыцарем!
Мужчины застыли от изумления. Только Тадеуш был хладнокровен.
— Путь в рыцари один, — указал он на гостевые спальни. — Одолеть в честной схватке хотя бы шестерых.
— А я попытаюсь! — ответил Родерик и показал язык капеллану.
Мальчик гордо стукнул кулаком в бедро Тадеушу и побежал к приходне.
— Постой, Родерик! — раздался позади приказ Тадеуша.
Но мальчик уже не хотел поворачиваться, как любой непослушный ребёнок. Он бы так и убежал, но на второе, более грубое требование Родерик остановился и нехотя повернулся к старикам. Неллод, тяжело дыша, нагонял мальчика. Он взял его под плечо и повёл обратно:
— Послушай, Родя! Я знаю, что несправедливо лишать тебя шанса, но испытания не так легки. Твои старшие братья готовились к ним годами. Ты не выдержишь. Эх, был бы ты старше и судьба была бы более благосклонна!
— Я должен стать рыцарем, — ответил Родерик. — Вы не понимаете, мастер.
— Не может ли он попробовать вновь, через пару-тройку лет? — спросил Никодим.
— Нет, — резко ответил Тадеуш. — Это ритуал и нарушить его нельзя!
— Tunc vada tu. Nan sic — sed probationor monacha esbit. {?}[(выс. лирик) Пусть идёт. Не так, так эдак станет монахом через испытания.]
— Tu pauca menser asilo. Probationaler tumi necabiter,{?}[(выс. лирик) Он недолго в приюте. Испытания его убьют.] — ответил Тадеуш.
— На самом деле, — вмешался третий старик, который до того почти не говорил. Сам он скрывался за капюшоном своей рясы и держался в стороне, но теперь обнажил лысый, покрытый татуировками череп, — он может стать рыцарем без испытаний.
— Что за кощунство… — вырвалось из уст капеллана.
Старик жестом велел тому умолкнуть. Он протянул свои костлявые руки к лицу Родерика. Только сейчас мальчик заметил, что тот был полностью слеп. Этот человек смотрел руками. Он ощупал молодого послушника, но теперь от его пальцев пахло не смертью, а надеждой. Старик источал дух мудрости.
— Этот благородный юноша, — продолжил тот, — может стать рыцарем, как того желает.
— Но, брат Нестор… как? — спросил Неллод.
— Согласно древнему ритуалу, рыцарь-командор выбирает себе слугу из числа достойных мальчишек.
Невольно Родерик заулыбался:
— Правда? Он меня выберет?
Вопрос остался без ответа; вместо того капеллан Тадеуш возразил:
— Да-да, мастер Нестор, слышал нечто подобное. Однако вы не учли, мы не военный орден, у нас нет рыцаря-командора!
— Разве? — с удивлением посмотрел куда-то вверх старик.
Лицо Тадеуша исказилось в гримасе то ли боли, то ли отчаяния. Он измученно произнёс себе под нос:
— Филарет… sordida pagan…{?}[(выс. лирик) Презренный язычник (нейт. форм.).]
Тогда же и два оставшихся старика задумчиво переглянулись.
— А ведь брат Филарет и правда рыцарь-командор!
— Да… Но…
— Это уже дело Родерика, — закончил за них Нестор. — Тадеуш, бери мальчика с собой и отправляйтесь обратно в крепость.
Родерик подбежал к старику Нестору и крепко обнял.
— Спасибо большое, дедушка!
Старик засмеялся, потрепал его каштановые кудри и сказал напоследок:
— Помни, дитя! Коли на рассвете Филарет не объявит тебя оруженосцем, век быть монахом!
Глава 2
Дверь распахнулась. Промёрзшие дощечки свистели, замок дребезжал на ветру, и зимние вихри ворвались в сени избы. На крыльце стоял невысокий мальчик. Снежинки клубились над его головой. Он оглянулся. Округу окутывала белая пелена. Задувала метель, дворик был засыпан, а чуть дальше виднелся выцветший хлев. Погоня отстала. С облегчением мальчик топнул валенками и шагнул внутрь.
В груди колотилось. Родерик отряхнул одежду. От взволнованного дыхания исходил пар, лицо горело. Он всё-таки убежал — ему хотелось обрадоваться, но времени на это не оставалось. Дверь с треском хлопнула. Мальчик стоял перед высоким порогом в избушку. Сырой воздух отдавал резким запахом водки.
— Я дома… — неуверенно сказал он, заходя.
Тишина. Лишь свист раздавался из холодной темноты избы. Замёрзшее окно дрожало на ставнях, тускло освещая нищее убранство. В тени скрывался пустой деревянный стол, на полу лежала табуретка. Ни посуды, ни свечей — даже мыши не бегали под половицами. А на дальней стене, на полочке, стояла единственная икона. Мальчик поклонился.
Он подбежал к печке. От глиняных стенок едва ли исходило тепло — она уже почти не грела. Родя посмотрел в топку. Дрова тлели на горке из копоти и пепла, чёрный дымок сквозил к потолку. Одубевшими от мороза пальцами мальчик сбросил с лица шарф, расстегнул стёганую куртку. Из-под полы показались два полена.
— Пожалуйста, горите, брёвнышки, — подсунул он их в очаг, — нам очень надо.
Родя стянул с головы шапку. На мокром лбу проступала испарина. Он поднёс покрасневшие руки к уголькам. Жар приятно обдал кожу, и даже сбитое дыхание успокоилось, как вдруг сзади донёсся кашель. Он не спутал бы его ни с одним другим звуком. Кашель загремел грозой, каждый раскат отдал трепетом. Беспомощная, тяжёлая тревога сковала сердце.
Мальчик повернулся. Дверь в комнату была открыта. Свет косо падал на изголовье кровати, где, укутанная одеялом, лежала мама. Тени блестели на мокром лице. Болезненно-бледная кожа содрогалась от приступов чахотки. Она вся исхудала. Не спеша мальчик подошёл и сел на табуретку рядом.
Со страхом Родя смотрел в закрытые мамины глаза. Растрёпанные светлые волосы распластались по влажной подушке. Слёзы подступали, мальчик всеми силами держался, чтобы не заплакать. Ей не становилось лучше: уже много дней мама не вставала, а морозы становились всё суровее и суровее. «Вставай, — думал он. — Ты ведь обещала, что поправишься!» Родя хотел спросить, как она себя чувствует, но боялся… боялся, что она опять ничего не ответит. Мальчик встряхнул головой. Он должен держаться.
— Мамуля, — из внутреннего кармана Родя вынул кусок ржаного хлеба. — Покушай. Я нашёл.
Родя сжал краюшку. Хлеб был плотный. С трудом он оторвал ломоть и протянул матушке. Женщина молчала. Её глаза судорожно двигались под веками. Родерик отложил еду. Он прислонил ладонь ко лбу матери. У неё был сильный жар. От прикосновения она дёрнулась, голова склонилась набок.
— Мамочка… — шепнул он.
Без ответа. Лишь её ресницы слегка разомкнулись, показав чёрные зрачки. Она безучастно смотрела в темноту. Родя вздохнул. Желудок урчал: он и сам давно не кушал. Мальчик протянул маме хлеб — она не ответила, — и он стыдливо проглотил кусочек. По языку со слюной растёкся кисловато-сладкий вкус. Ароматный пряный солод ударил в нос. Живот сжался. Родя не мог остановиться. Он кусал ещё и ещё раз. Корочка хрустела, мякиш словно таял во рту. Он жадно глотал хлеб, пока с ужасом не заметил, что остался всего ломоть.
— Нет, нет… — в смятении сказал Родя. — Ну покушай, мама!
Он толкнул её в плечо.
— Мамочка, поешь! — кричал он.
Вдруг тело женщины согнулось. Она закашляла. Тяжело. Со всхлипами. С кровью. Мокрота выходила на простыни, брызги оседали красными пятнами. Родя схватил тряпочку. Он обтёр маме лицо.
— Родя… — просипела она.
Её глаза, еле раскрытые, мутно смотрели в окно. Капли пота стекали по щекам.
— Родя… — снова простонала она, и рука потянулась куда-то в сторону. — Маруська… Её надо загнать в сени… Такой буран… Так холодно.
Родерик кивнул, а внутри всё сжалось: коровушка умерла ещё несколько дней назад. Вздрогнув, он протянул маме последний хлеб. Женщина безучастно опустила взгляд на еду. Непонимающе она оглядела кусок, резко скулы её вытянулись, словно испуг нашёл на неё. Желваки напряглись, смесь злости, разочарования и замешательства промелькнула на измождённом лице. Она отпрянула от Родерика, как от волка, прыгнувшего из тёмной чащи.
— Откуда взял, Родечка? — неожиданно крепко схватила она мальчика за запястье.
Мама приподнялась. Сурово она смотрела в глаза Родерику. Её влажные зрачки беспокойно двигались. Бледные губы сомкнулись.
— Украл? — мягко, почти шёпотом спросила она.
Родя, опустив голову, закивал. Мама отпустила его руку. Без сил она упала на кровать, сжав ладонью рот. Брови сомкнулись, а на глазах проступили слёзы. Глядя в потолок, она беспомощно заплакала, плечи её вздрагивали от всхлипов. Она закрыла лицо руками.
— Иди, Родя, — как могла, спокойно попросила матушка, — загони Марусю…
Раздавленный виной, мальчик сполз со стула, он положил ломоть на мамину грудь и вышел из комнаты. Тусклый свет пробивался сквозь замёрзшее окно. Пыль блестела на столе. В тени лежал поломанный стул, а на полочке в углу стояла икона. Святой Воложба взирал с высоты на мальчика. Его голова, озарённая нимбом, склонилась набок. Тишина. За стенами гневно дул ветер, бушевала метель, и только мамин плач перебивался страшным исступлённым кашлем.
Родерик очнулся от удара. Мул дёрнулся, и мальчик стукнулся о спину Тадеуша. В глазах рябило. Солнце давно перевалило за полдень. Спросонья Родя огляделся. Они с капелланом уже спустились с хребтов и ехали вдоль цветущей долины. Под лучами розовел бескрайний зелёный простор, небольшие холмики, обросшие бородой из одуванчиков, и редкие раскидистые липы. Речка змеёй изгибалась между холмами. Она шла от самой крепости, а начиналась где-то высоко, дальше Дворца искусств, и, проходя Митридатовы пики, скрывалась в хвойных лесах.
Был день, а следом наступила бы вечерня. Сон быстро улетучился: Родя вспомнил, что должны подать поросёнка, зажаренного, с овощами. От этих мыслей в желудке заурчало. Он посмотрел на капеллана — как всегда хмурого и злого. С досадой понял: «Привала не будет».
Дорога проходила через Митридатов удел. Сама храмина располагалась на самом острие Митридатовых пик. Так называли два хребта, что огибали долину и на исходе едва соприкасались вершинами, а под ними сотни аршин свободного падения. Родерик вспомнил, как мама, плетя корзины в сенях, рассказывала, что в давние времена удел был укрыт от мира. Горы окружали его со всех сторон, пока Митридат не пробил в них разлом. Огромная дугообразная дыра являла долину людям. В горле вставал ком при одном взгляде, а воображение рисовало Митридата, бурящего камни потоками огня и молний. На контрасте даже храмина казалась лишь очередным булыжником, выпирающим из горной породы.
Капеллан скучающе вёл мула. Родерик теснился позади. Он не особо умел ездить, отчего у него жутко болели бёдра, но радости оно не умаляло. Мальчик весело вцепился в мантию Тадеуша, как в уздечку: в своих мыслях он уже скакал на гнедом коне с копьём наперевес.
— Чему так радуешься, Родя? — спросил Тадеуш, не сводя глаз с дороги. — Перестань ёрзать.
— Слушаюсь, мастер! — выкрикнул Родерик.
— Прекрати, говорю! Ты рано радуешься, мальчик, — ты ещё не рыцарь. Знаю, ты считаешь, что и дальше всё будет легко, но Филарет не прост. Будь осторожен. Он злее, чем кажется… и опаснее.
Сначала раздражённая и порывистая, речь Тадеуша стала тихой, задумчивой. Капеллан краем глаза глянул на Родерика и продолжил:
— Ты ведь тогда так и представился: «Сир Родерик из Карп», — сказал старик и рассмеялся.
В голове возник образ заснеженной слободы, родного дома, с узкими улочками и соломенными крышами. В ту жестокую зиму мороз унёс жизнь мамы. А дальше были голодные месяцы одиночества. Родерик насупился.
— Потому что я и есть Родерик из Карп: мой патре был рыцарем! Его посвятили в сражении при Карпах. То случилось в Семигорнии.
— В Семигории, — поправил Тадеуш.
— Какая разница! Там теперь бедный папенька и лежит совсем мёртвый…
Тадеуш поджал губы.
— Сочувствую. Кто тебе рассказал?
— Мама.
— Ты поэтому к ним так рвёшься?
Мальчик пожал плечами.
— Мама хотела, чтоб я стал рыцарем. Но стал вором… — грустно заключил он. — Она плакала, когда я воровал. Стану рыцарем — будет смеяться.
— Не думаешь, что она соврала?
— Мой папенька лежит в Семигории, это точно так!
— Не сомневаюсь, он был казаком. Но солдат не посвящают в рыцари — так не бывает.
Капеллан обернулся. На сухом лице не проскользнуло и тени эмоций, только лоб слегка нахмурился, и недлинные седые волосы растрепал встречный ветер.
— Ты не первый сиротка, которого я воспитываю. Всем врали матери — кому от большой любви, кому от безразличия. Для них это как рассказать сказку перед сном. Матери создают для нас иллюзии, выдуманный мир, где всё лучше, чем есть.
— Матушка не врала, — упёрся Родерик. — Я уже рыцарь. По наследству.
Тадеуш вздохнул, отвернулся. Помолчав, продолжил:
— Ну ладно. Давай иначе. Знаешь ведь, кто рыцари ордена? Они не те же самые, что князь или граф. Рыцарь ордена другой. Он не поедет на войну, как казак, и не получит помещение на землю, как боярин. Долг ордена — защищать людей. Ты уже полгода в школе, почему тебя это так удивляет?
Родя не нашёл, что ответить. Тадеуш досадно цокнул.
— Лучше бы учился с таким рвением… Святые Отцы основали первый орден много столетий назад. Семь учёных мужей, три безродных рыцаря и нищий монах. Они открыли секреты природы и начали истреблять порождения. Твои братья готовились, чтобы стать демоноборцами.
— И я стану! — весело ответил Родя.
Но капеллан был отнюдь не весел и даже не зол. На него нашла неожиданная печаль.
— Половина из них умрёт неофитами… Остальные — в первый год службы. Может, один или двое встретят следующий десяток. Видишь речку?
Капеллан кивнул в сторону. Река дребезжала об острые камни, накатами уходя по склонам долины. Свет переливался в её неспешном течении, обнажая девственно чистые камни на дне. Ни рыб, ни растений. Вода была мёртвой.
— Заметил? — Тадеуш перевёл взгляд вдаль, в синеющие расщелины гор. — Её называют Безмолвной за мёртвые воды. Эта дорога ведёт на Заставу Гордия. Никто не видел исток реки, но он где-то там, в горах. Вы молодняк. В деревнях орден давно истребил чудовищ. Вы росли без страха перед порождениями, и все, как бараны, рвётесь в рыцари. Но там, — он снова кивнул на расщелины, — там иная жизнь. Поверь, люди часто врут, матери в том числе. Не губи себя ради небылиц.
— А я не боюсь, — ответил Родерик, стукнув ногами об мула.
— Не боишься смерти?
— Не-а, — бравировал мальчик. Чуть умолк, задумавшись, и сказал: — Маменьку забрал мороз. Не демон, не чудовище. Просто мороз.
Тадеуш хмыкнул. Без разговора они проехали холм. Сверчки прыгали по траве, пчёлы жужжали среди золотисто-алого покрывала из одуванчиков и тюльпанов. За следующим холмом показалась крепость. На таком расстоянии она походила скорее на продолжение гор.
— Вижу, тебя не переубедить, — прервал тишину Тадеуш.
— Не-а, — ответил Родя. — Мастер Филарет сделает меня оруженосцем, и я стану рыбой!
— К слову о Филарете. Мы, Родя, орден Святого Воложбы. Познаём науку, ищем промысел в механизмах природы. Мы монахи и архонты. Откуда среди нас рыцарь?
Мальчик не ответил.
— Какой первый завет Отцов? — задал следующий вопрос Тадеуш.
Его Родерик знал с детства:
— Нет бога на земле…
— И всякий идол есть отражение твари в материи, — продолжил капеллан. — Это первый. А второй?
— Не сотвори себе кумира и никакого изображения. Не служи им и не поклоняйся.
— Всё-таки в голове что-то есть. Мы все живём по этим законам. Но Филарет плевал на них.
Мальчик опешил.
— Он язычник? — шёпотом спросил Родя.
— Поклоняется идолам. Он не по своей воле стал братом ордена.
— Может, он, как вы, экзорцист?
— Наивное дитя! Какие обеты дают рыцари? Раз метишь в их ряды, пора бы знать.
— Защищать завет Отцов.
— Вот именно, — пригрозил пальцем в небо Тадеуш. — А экзорцисты служат демонам.
— Вы тоже? — приподнял брови Родерик.
Тадеуш едва кивнул.
— Я предал заветы, чтобы бороться с тем, что им противно. Неважно, какой путь в служении добру изберёшь — всегда придётся чем-то пожертвовать.
— Но ведь нет никого выше завета…
— Это так.
— Тогда для чего? Ну… нет же никого главнее Отцов. Зачем их предавать?
Родерику не хватало слов, чтобы выразить вопрос, застрявший на языке. Тадеуш лишь огляделся на бескрайний простор и вдохнул полной грудью.
— Попробуй тоже, — посоветовал он.
Родерик недоверчиво посмотрел на еретика, но последовал его примеру. Он повернулся, перекинув одну ногу через мула, и перед взором предстала долина, охваченная неприступным спокойствием. Щебетания птиц сливались с ровным журчанием реки. Лёгкий ветерок проносился над цветочным одеялом, покрывшим мокрую землю, точно лисёнок кружился среди одуванчиков, срывал пушинки, щекотал лицо мальчика, будто бы дразня за хмурость. Грудь наполнил аромат тысяч цветов, что росли в долине, а в глаза ударило солнце, плывшее над шапками гор.
— Чувствуешь великолепие мира? — начал Тадеуш.
Но Родерик не понимал наставника. Он с упрёком выпалил:
— Это просто одуванчики!
— Это и есть завет, — покачал головой капеллан.
— Ради одуванчиков можно предать Отцов?
Тадеуш с усмешкой посмотрел на обозлённое лицо подопечного.
— Ради одуванчиков, ради мирного неба и глупых мальчишек, которые ничего из этого не ценят, — и потеребил Родерика за волосы. Лохматые кудри перепутались и упали на глаза мальчика.
Родерик закричал, лишённый зрения. Он схватил руку капеллана в попытке остановить, но большие, мозолистые пальцы продолжали лохматить вьющийся волос.
— Ну хватит! — уже взмолился мальчик, когда капеллан отвернулся, громко смеясь.
— Ладно-ладно, — ударил поводьями Тадеуш. — Уже подъезжаем.
— Вот вы гнуситесь на мастера Филарета, — продолжал Родерик. — А сами отступничаете!
Капеллан обернулся. Он ткнул пальцем в безжизненную реку, протекавшую мимо, и сказал:
— Видишь эту мёртвую воду? Не будь её, никакой крепости не было бы. Она не солёная, не горькая. В ней нет рыб, но нет и заразы. Эта река мертва, чтобы живые пили из неё. Negatia negatie tolletiao ducet{?}[(выс. лирик) Отрицание отрицания несёт снятие.]. Это формула магии, основа праздного искусства, Родя. Любая служба требует жертв.
— А чем пожертвовал мастер Филарет? — взвинтился мальчик, готовый уже вот-вот снова возразить, но осёкся.
Что-то в Тадеуше переменилось, едва различимо, и мальчик остро почувствовал эту перемену. Изменилась осанка, положение рук — Родерик научился подмечать подобное ещё с тех времён, когда воровал на улицах Анны. Спокойное лицо капеллана напряглось, словно сдерживало тяжёлые думы. Казалось, прямо сейчас в нём борются две противоположные мысли.
— Просто пообещай кое-что, — с неожиданной нежностью начал он. — Я тоже был сиротой и знаю, как тяжело расставаться с грёзами. Но пообещай… идти своей дорогой. Даже если всё удастся и ты станешь оруженосцем, иди своим путём. Не живи чужими сказками. А главное — не стань как Филарет.
— Хорошо, — смиренно ответил Родя, — даю честное рыцарское!
Тадеуш кивнул. Мул хрипло заревел: они поравнялись с линией разношёрстных караванов. Впереди, за мощёным мостиком, мимо квадратного барбакана сновали люди. Низкая и толстая крепостная стена волнами лежала на холмах. Ров огибал её, присыпанный зелёной шерстью, и просёлок тянулся вдоль к казацким куреням.
— Мастер, что это? — спросил удивлённый Родерик.
Повозки были полны овса, пшеницы, засоленной рыбы. В крошечных деревянных клеточках сидели куры, а в тележках с высоким бортом везли свиней и коров. В некоторых очень искусных, обитых металлом экипажах ехали богатые ткани, золотые украшения и дорогая керамика.
— Дарения князю.
— Ого! — обвёл он глазами очередь. — Ему всегда так?
— Как правило, хватает податей. Но сегодня князь женится. Знаешь, кто невеста?
Мальчик задумался, а затем недоумённо проговорил:
— Та девочка с башни?
— А ты догадлив!
Родерик улыбнулся и гордо выпрямил спину.
— Да что там думать? — ответил он, не подавая виду. — У нас только одна княжка есть. Он же притопал не на Йохане жениться!
— Что за Йохана?
— Повариха.
— Рыжая, что ли?
— Наверное, не знаю, — пожал плечами Родя. — Старшие постоянно о ней галушат.
— Скоро и сам начнёшь.
Мальчик отмахнулся.
— Никого ниже принцессы даже не поцелую!
Тадеуш откровенно и раскатисто рассмеялся.
— Аппетитов тебе не занимать, юноша. Но принцесса у нас тоже одна. И уже занята.
— Да ну! В крепости принцессы есть?
— Ещё не догадался? Та девочка с башни не княжка, а принцесса фон Фольсбург.
— Тю! — скрутил губы трубочкой Родя. — Она же больная.
— Потише!
— Да правда же. А то чего её в башне заперли? Наверное, бешеная и проказная.
— Говори тише. Услышат — придётся тебя пороть. Чтоб молчал как рыба, понял? Ты идёшь к Филарету и уж при нём таких глупостей не произноси, не то он тебя пополам разрубит. Мы на месте!
Мул уже подвёз их к стенам. Дорогу тут замостили булыжником. На двух башнях стоял караул, на въезде досматривали путников. Мастер Тадеуш повёл мула мимо очереди прямиком к широко распахнутым воротам, где дежурили солдаты в серых мундирах, со сбитыми набекрень фуражками. Главный — сержант, чей мушкет бездельно висел на стене, — узнал Тадеуша и кивнул, пригласив внутрь.
Они проехали в сторожку под низким косяком арки. В темноте барбакана пятеро солдат разбирали тележку: вскрывали мешки с крупами, смотрели языки и зубы у скотины. Ещё двое заново собирали проверенные ящики. В углу, куда выстроились люди, монах клира щупал людей на гниль.
— О, капеллан, — узнал их караульный, высокий краснолицый солдат со щетиной, — как там парни?
— Как всегда, Петрик, — спешился Тадеуш, взяв мула за повод. — Только жрут, непрерывно галдят и испражняются.
— Ну это ясно. Хотя б девок не портят.
— Уж это недалеко! — махнул рукой капеллан.
Родерик последовал за Тадеушем и тоже слез. Увидев его, солдат засмеялся:
— И ты тут, Родька? Небось расплакался и домой пошёл?
— Сам расплакался, дурак пьяный! — тыкнул пальцем Родерик. — Сапоги новые надел, а побриться забыл!
— Да не бухти, — потрепал его солдат по волосам.
Мальчик в обиде замахал кулаками.
— Да что вы все пристали к моим волосам! — закричал он, но Петрик вытянул длиннющую руку так, чтобы Родя даже не доставал.
— Ты давай заканчивай со своими привычками. Добрый монах не метелит прихожан, — и второй рукой щёлкнул ему по лбу.
Родерик запетлял назад. Он схватился за лоб, где теперь выскочила шишка, натирая больное место.
— Вот стану рыцарем и как щёлкну тебя гардой по носу, — не унимался Родя, пока сзади по голове не прилетел шлепок.
— У тебя мало времени, — сурово смотрел Тадеуш. — Петрик, не видел брата Филарета?
— Того жуткого мужика? Вернулся с Заставы и сразу в оружейку. За ней рощица, он обычно в беседке сидит.
— Ты всё слышал, Родерик.
Мальчик выпрямился в струнку, показал язык Петрику и побежал через ворота в крепость.
Глава 3
Когда Родерик прибежал в оружейку, там только двое казаков скучали за игрой в кости. Их мало занимал какой-то крепостной мальчишка, так что и вопросов они особо не задали. Остальные пировали за здравие Великого князя, и отовсюду доносился перестук деревянных кружек, запах пшеничного пива и солдатская брань.
Раньше оружейка была храмом, и гобелены, висевшие на стенах, стыдливо прикрывали лики богов. Колонны изображали деревья, окна — дубовые дупла. Пройдя в широкие каменные ворота, поросшие лишайником, и ещё шагов десять после них, Родерик оказался в рощице. Она будто бы стояла отдельно от остальной крепости. Казалась потусторонней, инородной. Затхлость дышала в деревьях, дощечках, когда-то бывших аккуратными тропинками к алтарям. С пышных ветвей свисали верёвочки с сухими фруктами, черепами кур и собак. Идолы утопали в толще рыхлой земли. Рощица была древней, и не снесли её по одной причине — страх. Суеверный страх перед божеством, что тут обитало или обитает по сей день. И всякий раз, когда случалось ненастье, люди несли сюда жертвы, чтобы задобрить его.
Но Родерик старался не думать об этом. Он шёл, едва различая в траве заросшую дорожку, пока не оказался перед еловой беседкой. Она была огромна и напоминала развалины старого дома. Доски сгнили, потрескались, а с кровли спускалась густая лоза, закрывая помещение. Родерик оттянул цветочную шторку, запахло лавандой и ландышем, а из глубины беседки — чем-то кислым, палёным, как от долго горевшей падали.
Среди прораставших сквозь пол цветов на табуретке сидел рыцарь. Телом он был могуч, а от испещрённого шрамами лица мурашки бегали по спине. В светлых грязных волосах виднелась лёгкая проседь. Синие глаза не моргали, будто глядели на десятки и сотни смертей. Рыцарь выпрямился и направил взгляд на мальчика.
— Ты кто? — раздался низкий голос.
Невольно Родерик съёжился, захотелось убежать. Было что-то странное в беседке — во всей рощице. Ветер не дул, птицы не пели. Нехорошее предчувствие преследовало его. За полуразваленным заборчиком беседки сгустилась темнота. Каждый угол обрамляла тень, из которой вырывалось нечто скверное. И даже свет, проникавший сквозь кровлю, тускнел под гнётом тёмной массы. В голову пришли слова капеллана. Мальчик стиснул зубы и заводил глазами, пытаясь унять страх. Он видел стопки мечей, грязные тряпки, следы крови и масла на полу, но тут в глаза бросилось яркое пятнышко под ногами рыцаря. Прямо у его ступни росла одинокая чахлая фиалка. Пожухлые на кончиках лепестки были насыщенного пурпурного окраса. Она гордо возвышалась из-за стыков досок, хоть тонкий стебелёк и склонился от тяжести бутона.
— Родерик, — промолвил мальчик, собравшись с мыслями.
Рыцарь снова сгорбился, продолжив начищать полуторный меч.
— Что тебе надобно… Родерик? — спросил он.
— В-вы — мастер Филарет?
— Так теперь называют, — кивнул мужчина.
— А я послушник в приюте. Хочу служить вам, мастер.
Филарет не ответил: из угла донёсся ещё один голос. Более высокий и вкрадчивый:
— Ох, как замечательно!
Родерик вздрогнул. Готовый встретить демона, он увидел, как из тени виноградника вышел моложавый опрятный мужчина. В отличие от Филарета был он приятной наружности, гладко выбрит и приветлив. Его светлые кудри укладывались в элегантную стрижку, на носу лежали очки. Изысканный серый камзол подчёркивал красоту незнакомца, а брюки, пошитые по фигуре, и пара башмаков с серебряными застёжками выдавали в нём человека не только богатого, но и благородного. Мужчина прищурился, глядя на Родерика.
— Наслышан об обычаях ордена, — начал незнакомец. — Смею предположить, вы посвящаетесь в рыцари, юноша?
— Вы правы, ваша милость, — поспешил ответить мальчик.
Родя волновался: перед ним стоял барин, не меньше. Всё — и манеры, и говор — выдавали в нём высокую особу.
— Родерик, я понимаю, — протянул руку загадочный человек.
Он дружески сжал его ладонь, соблюдая приличие и требуя того от Родерика. Мальчик стоял в замешательстве.
— А меня зовут Георгий Свиридов. Надеюсь, увижу тебя на церемонии, молодой рыцарь. Ну-с, не буду мешать, — самую малость наклонился барин, коснувшись пальцами бортика своей шляпы. — Откланяюсь! Подумайте, сир Филарет. Прощайте! — и вышел в рощицу, насвистывая мелодию.
Филарет недолго смотрел ему вслед, а когда он исчез за деревьями, заговорил суровее прежнего:
— А тебя кто прислал?
— Никто, — ответил Родерик, — я сам.
— Вот сам и уходи. За мной не нужно убирать горшок.
— Я пришёл не горшки убирать, — в сердцах воскликнул мальчик, но в последний момент прикусил язык. — Прошу прощения, сир…
Невозмутимо рыцарь отложил влажную, испачканную в крови и грязи тряпочку и достал точило. Филарет ни на миг не отрывался от работы, словно и вовсе ни с кем не говорил.
— Не дерзи, малёк, — коротко предупредил он. — Зачем явился?
— Я сын рыцаря, как вы, мастер. Возьмёте ме…
— Нет, — перебил Филарет. — Уходи.
— Н-но… прошу!..
— Нет значит нет.
На последнем слове рыцарь провёл точилом по лезвию. Несколько искорок со щелчком бросились от кромки и чёрными пятнышками осели на лепестках фиалки, тянувшейся из гнилой доски.
— Пожалуйста, сир, умоляю! Вы не можете просто отказать!
— Могу. И отказываю, — и ещё пара чёрных пятнышек распустились на фиолетовом бутоне.
— Почему? Вам сложно меня обучить?
— Нет.
— Тогда почему? — сорвался на крик Родерик, на глазах заблестели слёзы.
Рыцарь отложил в сумку заточенный и начищенный до блеска меч. Его беспристрастный взгляд смерил мальчика, точно базарную лошадь, а затем кольчуга зазвенела, захрустели кости. Филарет не спеша поднялся во весь свой немалый рост. Его фигура нависла над Родериком. Он заговорил. Медленно.
— Ты не знаешь, о чём просишь.
— Знаю! — ответил мальчик.
Родерик встретился глазами с рыцарем. Он всеми силами пытался не отвести взгляд.
— Я хочу, чтобы вы меня учили!
— Учил чему? — лицо Филарета скривилось. — Убивать людей? Ты хоть запах крови нюхал, щенок?
Рыцарь ткнул его в плечо. Мальчик попятился.
— Чего молчишь? Ты просто глупый ребёнок, иди прочь.
— Я хоть пить кровь начну — только возьмите.
— Нет, — закончил Филарет. — Ты даже не умеешь слушать, учить тебя нельзя.
Родерик застыл, в бессильной злости сжимая кулаки. Его выводило из себя беспомощное положение и надменность старого ворчливого рыцаря. Однако больше всего злило, что Филарет мог быть прав. «Может, я не рыцарь? Может, матушка врала?» — думал он.
Тем временем Филарет уже собрал мечи в глубокую кожаную сумку. Он выходил из беседки. Доски скрипели под его ногами. Сумка позвякивала, ударяясь о спину. Сквозь кроны лип и лозу винограда пробились красные лучи, обозначая приближающуюся вечерню. А тени, что сначала играли формами на полу, слились в одно тёмное пятно.
— Постой! Ты! — закричал Родерик, тыча пальцем. — Будем драться. Моя возьмёт — берёшь в оруженосцы, твоя… Да что угодно! Хоть убей!
Филарет повернулся. На лице проскользнуло раздражение. Он нахмурил лоб, зажав пальцами переносицу, и процедил:
— Какой же ты дурак… Я дам тебе ровно один урок.
Сумка съехала по руке и взметнулась в воздух, с грохотом рухнув перед ногами Родерика.
— Выбирай оружие, — сказал рыцарь.
Не думая, Родерик схватил тот меч, что недавно заточил Филарет. Он был тяжеловат. Слишком длинный для мальчишки. Ладони сжались вокруг рукояти. Остриё наклонилось в сторону Филарета. Тот смотрел прямо. Безучастно. Старый вояка не шевелил ни единой мышцей тела.
— Чего встал, дедок? — прикрикнул возмущённый Родерик. — Я своё выбрал!
— Я буду без, — монотонно проговорил он. — Нападай.
Мимолётную дрожь снесло потоком неожиданной решительности. Мальчик с воплем помчался вперёд, надеясь одним удачным взмахом порезать соперника. Время замедлилось, он ощущал и контролировал каждый шаг на пути к Филарету. Первый. Второй. Теперь он бежал, а меч то и дело кренило. Родерик с большим усилием удерживал его по линии удара, точно скотину за повода. Вот третий шаг остался позади. Силуэт рыцаря становился ближе и ближе. Родя занёс меч над головой и со всей дури спустил его вниз, будто рубил бревно. Он зажмурился.
Раздался глухой треск. Остриё меча вошло вглубь доски. А рыцарь словно испарился в воздухе. «Куда? Как?» — подумал Родерик. Мальчик водил глазами несколько мгновений, пока сбоку не заметил чёрную тень. Он вынул меч и собрался ударить, но резкая боль в виске сбила с толку. По щекам полилось что-то тёплое и вязкое. Голова закружилась.
С трудом удерживая оружие, Родя огляделся. Он еле стоял. Один глаз опух и не видел, второй едва различал очертания беседки. Вдруг боль сдавила рёбра. Мальчик выронил меч. Дыхание перехватило. Желудок и лёгкие всосались внутрь. Он упал на четвереньки. А в следующий миг тяжёлый удар впечатался в нос и губы мальчишки. По инерции он откинулся на спину и покатился по полу беседки. Ещё долго Родерик корчился на досках, силясь вдохнуть, пока глаза не заволокло чёрной пеленой.
Мальчика мутило, бросало в дрожь и разрывало от боли. Он пытался открыть глаза, но всё было залито тьмой, и только редкие образы бросались из неё. Косой домик, заваленный снегом, вечерня в приюте, вкус зажаренного поросёнка. Всегда хмурый Тадеуш. Бледное лицо мамы. Всё проносилось мимо, хлопалось в голове, как смола в горящих брёвнах.
Так же резко Родерик пришёл в себя. Он лежал у табуретки. Зрение было мутным. Ничего дальше носа не виделось. Грудь ныла от тянущей боли, опухшее лицо горело и пульсировало. Родя поднял руку. Его ладонь казалась сплошным сгустком грязи. Среди царапин, крови и налипшей земли выделялось лишь крохотное фиолетовое пятнышко. Будто лепесток, размазанный наотмашь. Фиалка. Тот цветок, что чах под ногами Филарета. Мальчик раздавил его, когда падал. Сбоку послышались неровные шаги. Донёсся скрежет металла о дерево. Родерик повернул голову и увидел, как поодаль навис высокий тяжёлый силуэт.
— Очнулся наконец… — раздался низкий голос.
Родя сразу понял: это был Филарет. За мыслями он и позабыл, что скоро отправится в могилу. Мальчик проиграл. Помимо крови, по щекам забежали слёзы.
— Вставай, малёк, — неизменно холодным голосом сказал рыцарь.
Кряхтя, Родерик поднялся. Рыцарь-командор медленно приблизился к нему, не выпуская меч из рук. В двух шагах остановился. Взгляд мужчины был такой же жёсткий и бесчувственный. Родерик хотел ещё раз попроситься в оруженосцы, но слова встали комом в горле. Чувства никак не унимались, только слёзы вырывались из глаз вместе с соплями и всхлипами.
— Вот мой урок.
Над головой рыцаря сверкнула сталь. В ушах прозвенел короткий свист, и острая боль рассекла лицо мальчика. Нос наполнила кровь. Она перемешалась со слезами и стекла на рубаху сироты. Родя даже не успел закричать, как рухнул на доски, сбив табуретку. Кровь и слёзы оросили цветы, прораставшие сквозь гниющий пол.