Праздник победы начинался с шума.
Сначала за холмом ударил колокол. Потом второй. Потом к ним присоединились трубы, детские крики, лай собак и чей-то слишком радостный голос, который пытался петь песню о четырёх героях, но уже на третьей строке потерял и мелодию, и уважение к слуху окружающих.
Роан Кальд остановил повозку у края дороги и посмотрел на деревню внизу.
Деревня называлась Листовая Заводь, хотя листьев рядом почти не было, а заводь давно пересохла. Люди не любили менять старые названия. Даже когда название врало им в лицо.
У дороги стояли пёстрые ленты, криво прибитые к столбам. Над воротами висел деревянный щит с выжженной надписью:
ДЕНЬ ВЕЛИКОЙ ПОБЕДЫ
Ниже кто-то мелом дописал:
Горячие пирожки у тётки Раши — два медяка.
Роан задержал взгляд на второй строке.
— Вот это ближе к правде, — сказал он.
Лошадь фыркнула. Ей было всё равно и до победы, и до пирожков. Она хотела воды, овса и чтобы хозяин перестал разговаривать с досками.
Роан спрыгнул с козел, поправил серый дорожный плащ и потянулся к задней части повозки. Движения у него были спокойные, точные, без лишней силы. Человек, который всю жизнь экономил тело: на дороге, в бою, у костра, на кухне.
Повозка выглядела старой, но держалась крепко. На левом борту висела складная доска с вырезанными буквами:
Горячая еда. Чистая вода. Истории не обязательны.
Последнюю строку Роан когда-то добавил после третьего пьяного солдата, решившего рассказать ему “всю правду о войне” за одну миску чечевичной похлёбки. С тех пор люди либо молчали, либо хотя бы платили перед тем, как начинали плакать в суп.
Он достал котёл, треногу, мешок кореньев и маленькую жестяную коробку со специями. Потом развернул ножи.
Ножи были хорошими.
Не дорогими. Не украшенными. Не теми, что дарят поварам при дворе, чтобы те красиво висели на стене и ничего полезного не делали. Эти ножи работали. Один тонкий для рыбы, один короткий для трав, один тяжёлый для костей. Роан провёл большим пальцем по обуху, проверяя баланс, и кивнул сам себе.
Из повозки донёсся женский голос:
— Мы остановились?
— Нет, — ответил Роан. — Я просто решил разложить кухню посреди дороги, чтобы запутать врагов.
Под брезентом что-то шевельнулось.
— Сарказм с утра делает тебя старше.
— Тогда я скоро стану древним.
Женщина в повозке больше ничего не сказала.
Роан поставил котёл, налил воды из бочонка и развёл огонь. Сухие щепки занялись быстро. Он добавил пару толстых веток, подождал ровного жара и начал чистить коренья.
С праздника в деревне уже тянуло жареным тестом, дешёвым элем и дымом от влажных дров. Кто-то бил в барабан так, будто мстил ему за личную обиду.
Через несколько минут к дороге подошли первые люди.
Двое мальчишек лет десяти. Оба с деревянными мечами. Один нацепил на плечи белую тряпку, явно изображая святую мантию, но выглядел скорее как бельё, сбежавшее с верёвки. Второй держал меч двумя руками и старательно хмурился.
— Ты торговец? — спросил тот, что с мечом.
— Повар, — сказал Роан.
— А что готовишь?
— Суп.
Мальчишка посмотрел на котёл с подозрением.
— Праздничный?
— Еда становится праздничной, когда её едят голодные.
— Это не ответ.
— Это лучший ответ, который ты сегодня получишь бесплатно.
Мальчишки переглянулись. Тот, что в белой тряпке, ткнул пальцем в вывеску.
— Истории правда не обязательны?
— Правда.
— А если мы расскажем?
— Тогда суп не подешевеет.
Дети снова переглянулись. Логика мира дала трещину.
Роан нарезал коренья тонкими ломтиками и бросил в котёл. Потом добавил сушёные грибы, немного крупы, куски копчёного мяса и траву с горьковатым запахом. Вода начала темнеть, собирать вкус, густеть.
Мальчишка с мечом вдохнул.
— Пахнет лучше, чем у тётки Раши.
— Не говори ей этого, если дорожишь жизнью.
— А ты был на войне? — внезапно спросил второй.
Роан не поднял глаз.
— Многие были.
— Сегодня праздник победы. Папа сказал, четыре героя победили Владычицу Демонов. Герой Альвен разрубил её пополам святой сталью.
В повозке стало очень тихо.
Роан помешал суп.
— Пополам?
— Да.
— Удобно.
— Почему?
— Значит, хоронить было проще.
Мальчишки нахмурились. Шутка прошла мимо них и, наверное, к лучшему.
— А ещё они три дня шли через Мёртвые горы без еды, — продолжил первый. — И не устали.
Роан на секунду закрыл глаза.
— Если бы они три дня шли без еды, твой герой умер бы не от демонов, а от собственного пафоса.
— Герои не умирают от пафоса.
— Умирают. Просто хронисты это вырезают.
Мальчишки засмеялись. Для них это была просто странная фраза смешного дорожного повара.
Роан попробовал суп с деревянной ложки, добавил соли, потом ещё щепоть травы. Слишком пресно. Праздники всегда пахли пересоленной ложью, но суп не обязан был повторять чужие ошибки.
Из деревни высыпала новая толпа. Несколько женщин с корзинами, двое стариков, худой парень с перевязанной рукой и торговец в жилете, который заранее выглядел оскорблённым самим фактом чужого заработка.
Торговец подошёл первым.
— Это место занято.
Роан бросил в котёл лавровый лист.
— Дорогой?
— Что?
— Место. Дорогое?
Торговец выпрямился.
— Здесь праздник. Каждый, кто торгует у дороги, платит сбор.
— Кому?
— Старшему распорядителю.
— Тебе?
— Я его помощник.
Роан наконец посмотрел на него.
Торговец был лет сорока, с мягкими руками и слишком чистыми сапогами для человека, который якобы бегал по делам праздника. На правом рукаве у него осталась мучная пыль. На левом кармане — след от дешёвого красного воска. Такие печати использовали не распорядители, а лавочники, когда закрывали мешки с мукой. Запах от него шёл не дорожный, а складской: мука, тмин, сырой лук.
Роан взял половник.
— Ты уже взял плату с пирожницы, торговца свечами и женщины, которая продаёт кислые яблоки у ворот. С последних взял дважды, потому что она плохо считает.
Лицо торговца слегка вытянулось.
— Ты меня обвиняешь?
— Нет. Я предлагаю тебе суп.
— Что?
— Возьмёшь миску, сядешь вон там, съешь и уйдёшь. Или я позову пирожницу, свечника и женщину с яблоками. У пирожницы в руке скалка. Она выглядит убедительнее закона.
Торговец открыл рот. Закрыл. Посмотрел в сторону деревни. Потом на котёл.
— С мясом?
— С копчёным.
— Большую миску.
— Наглость не входит в цену.
Через минуту торговец сидел на камне у дороги, ел суп и делал вид, что именно этого он и хотел с самого начала. Получалось плохо, но суп он ел честно.
Люди начали подходить чаще.
Роан наливал по мискам, принимал медяки, иногда менял еду на яйца, пучок зелени, кусок сыра или сухие яблоки. Старик с дрожащими руками получил порцию бесплатно. Девочка, у которой не хватило монеты, принесла вместо платы кривую деревянную ложку собственного изготовления. Роан взял её серьёзно, будто это был редкий дворцовый прибор.
— Хорошая работа, — сказал он.
Девочка просияла.
— Правда?
— Ручка толстовата. Зато если кто-то полезет в твою тарелку, можно отбиться.
Она убежала счастливая.
Из повозки тихо хмыкнули.
Роан не обернулся.
— Не начинай.
— Я ничего не сказала.
— Ты сказала лицом.
— Моё лицо под брезентом.
— Оно всё равно громкое.
День тянулся жарким дымом и чужими песнями. На площади в деревне снова запели о четырёх героях. На этот раз пели громче, с хором и барабаном. Роан слушал вполуха, пока чистил лук.
Песня была новая. В старой хотя бы ритм держался.
В этой герой Альвен “шёл сквозь адское пламя”, святая Лиора “слезами лечила земли”, маг Эгмонд “разорвал небо”, а рыцарь Бран “щит поднял над миром”.
Роан фыркнул.
Бран однажды поднял щит над миром, да. Вернее, над котлом, потому что в него падала дождевая вода, а ужин был важнее судьбы человечества. Об этом песня молчала. Песни вообще редко знали, где была нормальная часть истории.
— А пятый был? — спросил кто-то рядом.
Роан повернул голову.
Перед повозкой стоял мальчик с деревянным мечом. Тот самый, что говорил про Мёртвые горы. Теперь он держал в руках маленькую расписную фигурку героя.
— Что?
— В песне четверо. А в старой книжке у деда на рисунке было вроде пять теней. Только дед сказал, что это ошибка печати.
Роан медленно опустил нож.
На секунду шум праздника стал дальше. Огонь трещал под котлом. Ветер тянул с поля сухую пыль. Лошадь жевала сено. Обычные звуки обычного дня.
Он взял луковицу и продолжил резать.
— В книжках часто бывают ошибки.
— А если не ошибка?
— Тогда кто-то решил, что так удобнее.
— Удобнее кому?
Роан бросил лук в сковороду. Масло зашипело.
— Тем, кто пишет книжки.
Мальчик задумался.
— А ты много знаешь про героев.
— Я много слушаю.
— А сам кем был?
Роан посмотрел на него.
Мальчик не боялся. Просто спрашивал. У детей была неприятная привычка попадать в больное место без всякого таланта. Взрослым для этого обычно требовалась политика, религия или семейный ужин.
— Поваром, — сказал Роан.
— Всегда?
— Достаточно долго.
Мальчик кивнул, будто ответ его устроил. Потом протянул медяк.
— Можно ещё супа? Для мамы.
Роан налил полную миску и добавил сверху кусок мяса.
— Не расплескай.
— Я осторожно.
— Это говорят все перед тем, как расплескать.
Мальчик ушёл. На третьем шаге чуть не споткнулся, но удержал миску. Роан проводил его взглядом и только потом заметил, что из повозки больше не доносится ни звука.
Он закрыл крышку котла и подошёл к заднему борту.
Под брезентом сидела женщина.
На вид ей можно было дать чуть больше тридцати, хотя возраст в её случае был вещью настолько условной, что его проще было не обсуждать. Тёмные волосы падали на плечи, лицо скрывала тень капюшона. Простое дорожное платье не подходило ей так же, как корона не подошла бы курице, но она старалась. Иногда даже успешно. Если не начинала смотреть на людей так, будто решала, оставить их королевство на карте или нет.
Её звали Мэйра.
В песнях её называли Владычицей Демонов.
В хрониках — мёртвой.
На самом деле она сидела в его повозке, злилась на дешёвую музыку и уже второй день отказывалась признать, что ей понравился яблочный пирог из соседнего трактира.
— Ты слышала? — спросил Роан.
— Про пять теней?
— Да.
— Слышала.
— Надо уезжать после заката.
Она подняла взгляд.
Глаза у неё были тёмно-алые, но сейчас цвет был приглушён печатью. Если смотреть быстро, можно было решить, что они просто карие. Если смотреть дольше, становилось понятно, что лучше было не смотреть дольше.
— Ты испугался ребёнка?
— Детей не стоит недооценивать. Они вырастают во взрослых, а это уже бедствие.
Мэйра чуть улыбнулась.
— Он спросил о тебе.
— Он спросил об ошибке печати.
— И ты снова спрятался за чужой ошибкой.
Роан молчал.
Снаружи кто-то засмеялся. Потом женщина попросила две порции похлёбки. День продолжал жить, как ни в чём не бывало. Дни вообще были наглыми существами: им было всё равно, что у человека внутри.
— Сегодня праздник твоей смерти, — сказал Роан.
— Я заметила. Музыка достаточно жестока, чтобы считаться покушением.
— Ты злишься?
— На песню? Немного. На фигурки — сильнее.
— Они сделали тебя выше.
— У меня никогда не было таких плеч.
— Зато рога меньше, чем в прошлой деревне.
Мэйра поморщилась.
— В прошлой деревне их было шесть.
— Прогресс.
Она посмотрела на него внимательнее.
— Ты купил одну.
— Для изучения народных заблуждений.
— Роан.
Он вздохнул, полез в ящик и достал маленькую деревянную фигурку.
Фигурка изображала Владычицу Демонов так, как её представлял человек, который никогда её не видел, зато очень хотел продать детям что-нибудь страшное. Чёрное платье, огромные рога, нелепый меч, выражение лица как у обиженной козы.
Мэйра долго смотрела на фигурку.
— Сожги.
— Я заплатил медяк.
— Тогда сначала верни медяк, потом сожги.
— Практично.
— Я учусь у тебя.
Он хотел ответить, но не нашёл, что сказать.
Такие моменты случались всё чаще. Она говорила обычную фразу, почти шутку, а он вдруг вспоминал ночь у разрушенной стены, её ладонь в крови, её голос без власти и угрозы:
“Ты первый, кто спросил, почему я держу врата закрытыми.”
Роан убрал фигурку обратно.
— После заката уедем, — повторил он.
— Куда?
— К старому мосту. Там вода чище.
— И меньше песен?
— Если повезёт.
— Ты всегда выбираешь места без песен.
— Песни врут хуже пьяных купцов.
— Не все.
Роан посмотрел на неё.
Мэйра отвела взгляд первой. Это было редкостью.
— Некоторые просто не знают правды, — сказала она.
Он вернулся к котлу.
К вечеру суп закончился. Потом закончилась каша. Потом Роан пожарил лепёшки с луком, и закончились даже они. Люди расходились сытыми, сонными, довольными праздником и собой. Самое опасное состояние для толпы, если подумать, но Роан старался не думать.
Солнце опускалось за поля. Деревня постепенно становилась оранжевой от фонарей. На площади начали рассказывать детям “истинную историю победы”. Голос у рассказчика был громкий и круглый, как бочка.
— И тогда великий герой Альвен поднял меч над поверженной Владычицей Демонов…
Роан мыл котёл у канавы.
— …и сказал: “Тьма закончится там, где стоит человеческая воля!”
Роан остановился.
— Он сказал: “Кто-нибудь видел мой второй сапог”, — пробормотал он.
Мэйра, стоявшая рядом в капюшоне, тихо рассмеялась.
Смех у неё был редким. Не злым, не царственным, не тем, которым пугают пленников в тронном зале. Просто смех. Человеческий почти до боли.
Роан сделал вид, что чистит котёл особенно тщательно.
— Что? — спросила она.
— Ничего.
— Ты улыбаешься.
— У меня лицо устало.
— Очень удобное лицо. Им можно оправдать всё.
— Тебе ли говорить.
Она склонила голову.
— Моим лицом обычно начинали войны.
— Поэтому держи капюшон ниже.
Мэйра послушно поправила капюшон, но улыбка с её губ не ушла.
Потом рассказчик дошёл до финального удара. Толпа ахнула так дружно, будто Владычицу Демонов убивали прямо сейчас и всем выдали места в первом ряду.
Мэйра перестала улыбаться.
Роан это заметил.
Он всегда замечал. В этом была его беда. Он слишком быстро учился видеть чужие трещины, а потом уже не мог делать вид, что их нет.
— Пойдём, — сказал он.
— Ты ещё не домыл котёл.
— Котёл переживёт.
— Ты говоришь так, будто не считаешь его членом семьи.
— Он хотя бы молчит.
Они вернулись к повозке. Роан сложил ножи, привязал котёл, проверил колёса. Мэйра забралась внутрь и села ближе к заднему борту.
Над деревней поднимался фейерверк из дешёвых магических искр. Красные, золотые, белые. В небе на мгновение возник силуэт меча.
Потом четыре фигуры.
Герой. Святая. Маг. Рыцарь.
Пятая не появилась.
Роан смотрел на небо слишком долго.
— Болит? — спросила Мэйра.
Он взял поводья.
— Нет.
— Врёшь.
— Учишься у людей?
— У тебя.
Он щёлкнул поводьями, и повозка медленно двинулась по дороге от деревни. Колёса скрипнули. Лошадь пошла охотно: подальше от шума, поближе к ночной траве и нормальной тишине.
За спиной всё ещё пели.
В песне Владычица Демонов умирала красиво. Герой стоял над ней с мечом. Святая плакала светом. Маг держал небо. Рыцарь закрывал мир щитом.
Роан слушал, пока голоса не стали тише.
Мэйра сидела под брезентом, скрытая от дороги и праздника собственной смерти.
— В следующей деревне, — сказала она вдруг, — если у фигурки снова будет шесть рогов, я начну дипломатический конфликт.
— С торговцем игрушками?
— С его родом.
— Не начинай войну из-за сувенира.
— Тогда купи мне нормальный.
Роан повернул голову.
— Нормальную фигурку Владычицы Демонов?
— Да.
— Тебя официально убили.
— Тем более. Мёртвым положены хорошие изображения.
Он хотел сказать что-то сухое. Что-то безопасное. Но слова застряли.
Вместо этого он сказал:
— Посмотрим.
Мэйра чуть помолчала.
— Для тебя это почти обещание.
— Не привыкай.
— Поздно.
Повозка уходила в ночь. Позади гремел праздник. Впереди ждал старый мост, холодная вода и дорога, на которой никто не спрашивал, сколько героев на самом деле дошло до конца.
Роан поправил поводья.
На боку повозки тихо стучала доска:
Горячая еда. Чистая вода. Истории не обязательны.
Он когда-то написал это, чтобы люди не лезли к нему в прошлое.
Как и большинство его решений, сработало плохо.