Холм Аиноки возвышался над городом, словно безмолвный страж. Здесь, под раскидистыми ветвями одинокой сакуры, время словно замирало. Рэй вприпрыжку бежал впереди родителей, вдыхая прохладный вечерний воздух. В это самое время внизу, из долины, доносились отголоски фестиваля — музыка, смех и дразнящие запахи якисобы.
— Смотри, Рэй! — отец улыбнулся, приобняв маму за плечи. — Отсюда фейерверки не просто огни в небе. Здесь они встречаются со своими отражениями в воде – это самое прекрасное место на земле.
Мама тихо рассмеялась. Именно здесь, много лет назад, отец, запинаясь от волнения, просил её руки. Для этой семьи дерево было не просто растением, а свидетелем их счастья.
Но когда они подошли ближе, идиллия треснула.
У подножия дерева стоял человек. Его фигура дергалась в неестественном ритме. Удар. Еще удар. Он яростно бился лбом о старый ствол, и Рэй с ужасом заметил на коре темные, липкие пятна крови. На нём была военная форма — когда-то, наверное, аккуратная и строгая. Теперь она висела клочьями, выцветшая, окаменевшая от грязи и чего-то тёмного. На груди ещё угадывались следы наград — но сами медали были сорваны, остались только дырки от булавок, как маленькие раны в ткани. Он был солдатом. Когда-то давно. Когда-то у него было имя. Когда-то он отдавал приказы. Это было давно — до того как осквернение сделало своё дело, до того как последний осознанный выбор в его жизни оказался самым страшным.
Отец, верный своей безграничной, слепой доброте, тут же бросился вперед.
Он не умел проходить мимо.
Никогда.
— Господин, остановитесь! Вам нужна помощь?
Внезапно Рэй почувствовал странный запах, исходящий от существа: тяжелый, спертый запах, смешанный с чем-то приторно-сладким, разложившимся. Так пахнет мясо, забытое в запертой комнате в разгар июля. Кожа незнакомца была серой, как пыль на дорогах, и казалась натянутой на острые углы костей так сильно, что вот-вот лопнет.
Отец сделал шаг вперед и опустил свою широкую, теплую ладонь на серое плечо незнакомца.
В этот миг время для мальчика замедлилось. Пальцы отца — те самые, что еще пять минут назад ласково ерошили его волосы — судорожно дернулись, словно от удара током. Взгляд отца, секунду назад полный сострадания, мгновенно остекленел. Он понял всё слишком поздно. Его губы дрогнули, но вместо слов из горла вырвался лишь глухой, задушенный хрип.
Он почувствовал это первым: под ладонью было тепло — но не то тепло. Живое тело должно быть мягким, податливым. Это было твёрдым и неровным, словно под кожей что-то росло не туда — мышцы узлами, кости под неправильными углами. И пульс был — но он бился рывками, неровно, словно сердце давно забыло свой ритм. Отец успел только это почувствовать — и больше ничего.
Он хотел отдернуть руку, в его глазах вспыхнуло отчаянное, дикое желание загородить собой сына, повернуться и крикнуть ему: «Беги!». Но было уже поздно. Его прикосновение к убийце стало детонатором.
Это нечто резко, со скрежетом, ударило кулаком в ствол. Мощная взрывная волна ветра ударила в дерево, и вековой исполин, переживший сотни штормов, разлетелся в щепки, словно сухая спичка.
Рэй застыл, не в силах даже закричать. Осколки дерева полоснули по щеке, но он не почувствовал боли. Он видел только глаза незнакомца — озлобленные, пустые, лишенные всего человеческого. В них не было даже безумия. Только пустота.
Незнакомец развернулся. Одно движение — короткое, почти небрежное.
— Папа! — крикнул Рэй, но звук застрял в горле.
Рэй видел это — и одновременно не верил тому, что видел. Мощная волна воздуха, тяжёлая и острая, словно таран, ударила отца в грудь. Хруст ломающихся рёбер прозвучал так близко, так неправильно громко, что у Рэя подкосились ноги — он не упал, просто осел на полшага назад, будто земля внезапно стала мягкой. Воздух из лёгких вышел сам, без его участия. Тело отца — ещё секунду назад такое надёжное, такое живое — отлетело назад, будто тряпичная кукла, сминая траву у корней уничтоженного дерева. Рэй смотрел и не мог пошевелиться. Не из страха. Просто его тело ещё не знало, как жить в мире где это только что произошло.
В этот миг первый фейерверк расцвел в небе над водой. Золотой свет отразился в стеклянных, гаснущих глазах отца. Он лежал, и его лицо выражало не боль, а глубокое, бесконечное удивление.
Мать закричала, её руки безуспешно пытались закрыть дыру в его груди, но её крик утонул в грохоте второго залпа салюта. Незнакомец стоял в тени. Рэй не мог смотреть на него. И не мог отвести взгляд.
Незнакомец не двигался. Он стоял и смотрел на мать — на её трясущиеся руки, на тёмное пятно, расползающееся по траве — и в его позе было что-то похожее на удовлетворение. Он ждал. Он наслаждался.
Потом сделал шаг к женщине. Медленный, неторопливый. Будто знал, что она никуда не убежит.
Мать даже не заметила этого.
Следующей будет мама.
Нет. Нет. Нет.
Рэй сжимал голову руками так сильно, что ногти впивались в кожу. — Это сон... это просто сон... — шептал он, зажмурившись. Грохот фейерверков в его ушах слился в один бесконечный гул.
Но стоило ему открыть глаза, как реальность ударила наотмашь. Мать всё ещё стояла на коленях возле отца. Она прижимала ладони к его груди, будто могла удержать уходящую жизнь. Что-то шептала ему. Звала по имени. Просила открыть глаза. А к ней, неестественно выламывая суставы, приближался Тот. Его фигура поплыла, растянулась, превращаясь в нечто чудовищное: пальцы стали когтями, лицо — оскалом. Что-то в нём ликовало в предвкушении.
Внутри Рэя что-то лопнуло. Не как струна — как плотина, сдерживающая нечто, чего никогда не должно было существовать в этом мире.
— Умри... — выдохнул он. — Умри! УМРИ! УМРИ-И-И!
Из уголков его глаз медленно поползла густая, маслянистая черная субстанция — жидкая сажа, оставляющая на щеках темные дорожки. Эти «слезы» не капали на землю, они тянулись к трещинам в почве, словно живые нити. Белки его глаз стремительно потемнели, заполняясь непроглядной ночью.
Рэй больше не плакал.
Земля вокруг разверзлась рваными, бездонными пастями. В глубине этих провалов не было огня, там была лишь бесконечная ледяная Пустота, из которой, цепляясь за края реальности, лавиной хлынули Они. Черные скелеты с пустыми глазницами, в которых горело пламя ненависти самого Рэя.
Рэй стоял посреди фиолетового тумана, и его взгляд был пустым.
Существо, которое когда-то было человеком, подняло голову. Оно больше не смеялось — оно выло. Низкий звук вырывался из горла, и вместе с ним — магия. Не направленная, не точная. Просто огромная волна собственной силы, которую он когда-то умел держать в узде, а теперь она вырывалась сама — как вода из прорванной плотины.
Первые скелеты разлетелись в пыль — не от точного удара, а от слепой волны давления, которая смела всё в радиусе нескольких метров. Существо не целилось. Оно просто выло и рвало. Воздушные волны уходили во все стороны хаотично — одна снесла вековую сосну на краю поляны, другая вспорола землю глубокой бороздой, третья ушла в небо. Оно не видело скелетов как противников. Оно вообще ничего не видело — только чувствовало, что что-то мешает, и выплёскивало магию туда, откуда исходило сопротивление.
Но Пустота не иссякала. Разломы в земле продолжали расширяться, и из темноты лезли новые скелеты — молча, без остановки, подпитываемые яростью восьмилетнего мальчика. Существо рвало их, давило волнами силы, топтало — и всё равно их становилось больше. Его магия вспыхивала всё более хаотично, всё менее управляемо — огромная, но слепая.
Оно не поняло когда его начали окружать. Просто в какой-то момент скелеты были везде — и монстр уже не успевал выплёскивать силу быстрее чем они наваливались. Они повалили его всем весом, прижав к изрытой земле. Существо дёргалось, скребло когтями — но их было слишком много.
Мальчик подошел ближе. В его руке тускло блеснул кинжал. Одно чёткое, холодное движение — и вой незнакомца захлебнулся кровью.
Тело осело. Чёрные кости медленно разжались, отпуская его — словно даже они почувствовали что всё кончено.
Из нагрудного кармана разорванного кителя выскользнула фотография. Она упала изображением вверх — прямо у ног Рэя. На ней был мужчина в той же форме, но другой. Живой. Улыбающийся так широко, что глаза превратились в щёлочки. Рядом с ним — мальчик, совсем маленький, тоже смеющийся, с растрёпанными волосами. Они оба смотрели в камеру так, словно в этот момент им не нужно было больше ничего на свете.
Рэй смотрел на фотографию и не понимал что видит.
Тогда он услышал — тихий, едва различимый звук. Скрежет. Он поднял взгляд.
Существо ещё было живо. Но оно не смотрело на Рэя. Оно не пыталось подняться, не пыталось ударить. Его искажённая, когтистая рука медленно — мучительно медленно — тянулась к фотографии. Пальцы дрожали. Когти скребли по земле, оставляя борозды в грязи. Ещё сантиметр. Ещё.
Потом его рука упала.Внутри было так же холодно, как и раньше. Но он не смог заставить себя убрать взгляд с фотографии.И вдруг пальцы дёрнулись в последний раз. Уже не способные сжаться, они легли на снимок — закрыв его от Рэя.Что-то тёплое в груди — то самое, едва ощутимое — снова стало льдом.
Скелеты хлынули вниз, к огням фестиваля.
Внизу, в долине, где ещё минуту назад играла музыка и пахло якисобой, теперь кричали. Потом перестали. Только фонари продолжали гореть.
Рэй не слышал криков внизу, он видел только фиолетовое пламя.
Мать видела всё — превращение, скелетов, бой. Видела и не могла пошевелиться, вцепившись в тело мужа, как в последнюю опору. Только когда скелеты ушли вниз, поляна опустела, а тварь сдохла, она наконец смогла сдвинуться с места.
— Рэй! Сын! Остановись! — она поднялась от тела мужа и бросилась к нему. Добежав, она опустилась перед ним на колени — так, словно он снова был маленьким мальчиком, который ударился и заплакал. Она вцепилась в его плечи, трясла его, захлёбываясь слезами.— Рэй... пожалуйста... это я... сынок, посмотри на меня... очнись...Но он не реагировал.Постепенно её пальцы ослабли. Тряска превратилась в дрожащие прикосновения. Она подняла ладони к его лицу и начала гладить его по щекам, будто одного её прикосновения могло хватить, чтобы вернуть его обратно.
Он её слышал. Где-то очень далеко — как сквозь толщу воды — он слышал её голос. Мама. Это слово всё ещё существовало в нём.
Но когда он посмотрел на неё, что-то сломалось в самом восприятии. Те же руки. Те самые, что прижимались к ране отца — и не удержали его.
Теперь они гладили лицо Рэя.
Так же отчаянно.
Так же бесполезно.
Это было невыносимо.
Где-то глубоко внутри что-то дёрнулось.
Мама.
На одно бесконечно короткое мгновение он почти узнал её.
Почти.
Рэй медленно повернулся к ней.
Его рука поднялась сама.
Хруст.
Он не почувствовал сопротивления плоти. Только тошнотворный, абсолютный холод. Он держал в руке последний удар её сердца — и почувствовал, как тот гаснет.
Что-то внутри него закричало. Беззвучно. Бесполезно. Слишком поздно.
Она обвисла на его руке. Тяжёлая. Неподвижная.
Рэй стоял так долго, что фейерверки успели погаснуть один за другим.
Тишина.
Остался только запах пороха, озона и железа. Рэй стоял над телом матери, а небо над ним было пустым.
Внизу, в долине, скелеты обратились в пепел.
Все разом.
В тишине.
Рэй смотрел на свои руки. В золотистом свете праздника они казались ему чужими — и совершенно пустыми. Внутри него не осталось ничего. Даже боли.