Рэй понял это на второй день, когда попытался выйти в коридор и обнаружил, что дверь его палаты открывается только снаружи.
Он постучал. Подождал. Позвал — негромко, потому что громче почему-то не получалось. Никто не ответил. Через несколько минут дверь открылась снаружи. Вошла медсестра — молчаливая женщина с пустым профессиональным взглядом. Она принесла завтрак, поменяла капельницу и ушла, не ответив ни на один вопрос. Телевизор, прикрученный к потолку под углом, он выключил на второй день — сразу после того, как диктор в третий раз произнёс слова «газовый резервуар» с интонацией человека, абсолютно уверенного в своей правоте. С тех пор экран не светился. Рэй считал плитки на потолке. Двенадцать в длину, девять в ширину. Он пересчитывал их каждое утро, потому что это было единственное занятие, не требовавшее ничего, кроме открытых глаз — и не лгавшее ему в лицо.
Учреждение было чистым, новым и абсолютно безликим — словно его выстроили специально для людей, которых нужно держать, не называя это тюрьмой. Стены цвета топлёного молока. Окно с матовым стеклом, пропускавшим свет, но не изображение. Рэй долго смотрел в это молочное стекло и думал о том, что за ним — небо или стена.
Он так и не узнал.
На четвёртый день он услышал шаги в коридоре — чужие, не медицинские, без привычного шелеста подошв. Шаги остановились у соседней двери. Потом — другие шаги, тяжелее, взрослые — и приглушённый голос медсестры. Потом всё стихло. Рэй лежал неподвижно, прислушиваясь, пока не понял, что именно его беспокоит: шаги были детскими.
Они здесь, — подумал он. — Остальные.
Он не знал точно — сколько их, в каких палатах, через сколько стен. Но он чувствовал это так же отчётливо, как чувствовал холод в правой руке. Выжившие были рядом, разделённые несколькими метрами коридора, и каждый из них сидел в своей белой комнате с потолочным телевизором и молочным окном.
Рэй поднялся и подошёл к стене. Прислонился к ней ухом — осторожно, почти не дыша. Прислушался.
За дверью ничего не изменилось. Где-то в глубине коридора скрипнула другая дверь — персонал, судя по звуку, — и Рэй отступил назад, сел на кровать и убрал руку в карман. Горло внезапно сжалось. Он несколько раз сглотнул, пытаясь избавиться от этого ощущения, но оно не уходило — тупое, детское, похожее на то, как бывает, когда очень хочешь плакать, но уже не можешь вспомнить как.
Он просидел так несколько минут, прислушиваясь. За стеной было тихо. Может, там вообще никого не было. Может, он всё придумал. Рэй лёг на спину и уставился в потолок. Двенадцать плиток в длину. Девять в ширину.
Но на следующий день он снова услышал шаги. И через день — тоже. Иногда лёгкие, почти неслышимые. Иногда тяжелее — будто кто-то шёл нехотя, через силу. Однажды ночью — совсем быстрые, почти бегущие, и сразу за ними приглушённый голос медсестры. Шаги были разными, но одно в них не менялось — они всегда останавливались у соседних дверей. Он не придумал. Они были здесь.
Они не общались. Никто из них не общался. То ли не хотели, то ли им не позволяли — Рэй не мог этого знать, и именно эта неопределённость была тяжелее всего. Он лежал по ночам и думал о близняшках с залитых кровью торговых улочек — о том, как они держались друг за друга — и как это, должно быть, легче — когда ты не один. У него не было никого. Совсем никого. Эта мысль накатывала волнами — не холодная, а горячая, почти невыносимая — и он каждый раз зажмуривался, пережидая её, зная что она пройдёт — и оставит после себя чуть больше пустоты.
Дни в больнице были устроены как сборочный конвейер.
Завтрак в семь — еда была безвкусной, но Рэй ел всё, методично, до последней ложки, потому что это было единственное, что он мог контролировать. Осмотр в восемь — врач с планшетом задавал короткие профессиональные вопросы и смотрел не на Рэя, а на экран. Рэй отвечал. Врач кивал. Никому из них этот разговор ничего не давал. Потом так называемый тихий час, который растягивался на несколько часов — Рэй лежал и смотрел в потолок, и тишина была такой плотной, что в ушах начинало звенеть. Обед. Снова тишина. Иногда приходил человек в штатском — без имени, без звания, только блокнот с чёрной обложкой и взгляд человека, привыкшего не верить ни одному слову. Он задавал вопросы. Рэй отвечал коротко и ровно, тщательно выбирая каждое слово. Он быстро понял: здесь ценится не правда, а удобная версия правды. Та, которую удобно записать в блокнот и унести с собой.
Он говорил о «вспышке», о «потере сознания», о «почти ничего не помню». Человек в штатском кивал и записывал.
Иногда — раз в несколько дней — Рэй всё же включал телевизор. Не из интереса, а из холодной методичности: нужно знать, что говорят снаружи. Он смотрел молча, без звука, читая субтитры. «Взрыв газового резервуара», «обрушение грунта», «трагическая случайность» — слова повторялись с такой уверенностью, что Рэй на секунду почти поверил. Потом выключал. Экран гас, и в отражении чёрного стекла он видел своё лицо — и каждый раз немного удивлялся тому, насколько оно спокойное. Внутри всё кричало. Снаружи — ничего.
На восьмой день он попросил бумагу и ручку.
Медсестра принесла блокнот в клетку — школьный, дешёвый, с мультяшным котом на обложке. Рэй долго смотрел на этого кота, потом перевернул блокнот обложкой вниз и начал писать.
Он не вёл дневник. Он просто записывал факты — холодно, методично, как составляют опись имущества. Что он помнит. Что чувствовала рука в момент происшедшего. Насколько долго он способен не прибегать к силе, прежде чем Тьма начинает давить изнутри.
Это помогало. Не потому что записи что-то меняли — они ничего не меняли. Но пока он писал, хаос внутри обретал форму. Всё раскладывалось по полочкам, становилось понятным, почти управляемым. Он был наблюдателем. А наблюдатель — это ещё не совсем то же самое, что жертва.
На двенадцатый день он сжёг блокнот в раковине. Не потому что хотел. А потому что понял: то, что в нём написано, достаточно, чтобы его уничтожить. Одна случайная медсестра, один человек в штатском с чёрным блокнотом — и всё, что он так старательно прятал, окажется у них в руках. Он поднёс страницы к ночнику, единственному источнику открытого огня, до которого смог дотянуться. Бумага горела быстро — слова исчезали раньше, чем он успевал их перечитать. А вот кот на обложке горел дольше всего — и Рэй смотрел на него дольше, чем следовало. Этот нарисованный кот был похож на Мару. Мягкую игрушку, которую мама положила ему в кровать в первый раз, когда он остался один в тёмной комнате и не мог уснуть. Он обнимал её каждую ночь до семи лет, пока не решил, что уже слишком большой. Мара осталась дома. В его настоящем доме, который теперь был просто адресом в чьих-то документах. Рэй смыл пепел водой и не позволил себе думать об этом дальше.
Куратор появился на семнадцатый день.
После его ухода — после сухого, окончательного щелчка двери — Рэй долго сидел неподвижно. Потом лёг на спину поверх одеяла и уставился в потолок. Двенадцать плиток в длину. Девять в ширину.
Он хотел злиться. По-настоящему, до дрожи в руках — так, как злятся нормальные дети, когда с ними говорят как с вещью. Но злость не приходила. Вместо неё было что-то хуже — тихое, липкое осознание того, что он действительно боится себя. Не Куратора, не организации, не чужих людей в штатском. Себя. Своей руки. Того, что произошло на холме. Это было невыносимо, потому что с этим было невозможно спорить. Рэй сжал зубы так, что заныла челюсть.
Он думал о словах: ты будешь подчиняться не из страха перед нами, а из страха перед самим собой.
Самое страшное было не в том, что это звучало как угроза. Самое страшное — что это звучало как диагноз.
На двадцать третий день пришла социальный работник.
Молодая женщина с усталыми глазами и папкой, распухшей от казённых бланков. Она говорила быстро, привычно — словно зачитывала инструкцию к бытовому прибору. Попечительство оформлено. Родственники по отцовской линии. Отдельная комната. Хорошие условия.
— Кто? — спросил Рэй.
Женщина нашла нужный лист.
— Курода Такэси и его супруга Норико. Такэси-сан — младший брат твоего отца. Они живут в...
Рэй перестал слушать.
Брат отца. Он попытался вспомнить — было ли это лицо хоть раз на семейных фотографиях, звучало ли это имя за ужином, упоминал ли папа его хотя бы вскользь. Ничего. Рэй почувствовал странную, острую обиду — не на этого незнакомца, а на саму ситуацию. На то, что папа, который подбирал бездомных котов и помогал упавшим старикам на улице, почему-то не нашёл общего языка с родным братом. Он никогда не узнает почему.
И теперь этот человек — его семья.
— Они очень хотят тебя принять, — добавила женщина.
Она не посмотрела ему в глаза.
Рэй кивнул. За три недели в этих стенах он хорошо усвоил урок: иногда проще кивнуть, чем говорить правду. Удобная версия правды работала в обе стороны.