Я познакомился с Ангелиной зимой, когда мне было шестнадцать.
Это была вечеринка у моего друга. Человек пятнадцать или двадцать, причём почти все девушки. Сам друг в очередной раз пытался кого-нибудь «загадрить», но особого успеха у него не было. В районе его и так знали как известного бабника, поэтому многие пришли скорее выпить бесплатно, чем ради него самого.
А я в какой-то момент заметил девушку, которая сидела среди остальных.
Она была маленького роста. Настолько, что сначала я даже подумал, будто она младше меня.
Но говорила она совершенно иначе.
Вокруг неё постоянно крутились другие девушки и задавали ей какие-то вопросы: что делать, как поступить, что сказать, как разобраться в очередной ситуации. И она отвечала. Причём могла выслушать длиннющий рассказ, а потом выдать одну короткую фразу, которая почему-то сразу всё решала.
Одна девушка долго что-то рассказывала, а Ангелина просто сказала:
— Поцелуйтесь с ним. И всё.
Та улыбнулась и ответила:
— Спасибо.
Я тогда подумал, что она какая-то необычная.
Подошёл и спросил:
— Как тебя зовут?
— Ангелина. А тебя?
— Михаил. Приятно познакомиться.
— Мне тоже приятно. Присаживайся, чего стоишь? На ногах правды нет.
Я сел рядом.
И мы начали разговаривать.
Оказалось, что у нас довольно много общего. Аниме, культура, разные странные интересы, которые обычно не с каждым человеком обсудишь. Через какое-то время она предложила мне присоединиться к их компании. Они были готами.
Я к готике особо никогда не относился серьёзно. Мне просто нравилось, как это всё выглядит. Тёмная одежда, атмосфера, кладбища, ночные прогулки. Ангелина же действительно этим увлекалась.
Так начался январь.
Тогда мы ещё не были парой.
Мы были где-то между.
Не друзья, но и не влюблённые в привычном понимании. Могли гулять вместе, разговаривать часами, иногда между нами возникали какие-то резкие, почти взрывные моменты — будто на секунду что-то вспыхивало, а потом снова исчезало.
Мы не ходили постоянно за руки. Не обнимались. Не целовались.
Всё происходило какими-то отдельными вспышками.
При этом я постепенно узнавал её всё лучше.
Мне было шестнадцать, и я был достаточно стеснительным в подобных вещах. Поэтому чаще инициативу проявляла она. Я мог прийти к ней домой просто потому, что оказался неподалёку, а она на самом деле хотела меня увидеть. Мог просто сидеть рядом, даже не понимая, насколько ей в тот момент было необходимо моё присутствие.
Иногда она приезжала ко мне в школу.
И почему-то часто именно тогда, когда у меня самого были проблемы, о которых я ей ничего не рассказывал.
Я не знаю, как это работало.
Просто со временем я тоже начал замечать её состояние без слов.
Если видел, что у неё дрожат плечи, я мог просто взять плед, накинуть его на неё и начать говорить вообще о чём-нибудь другом. Не спрашивать: «Что случилось?» Не лезть в душу.
Я мог рассказывать ей, как прошёл мой день, кого встретил, какое аниме посмотрел.
Или какую-нибудь полную ерунду.
Например, как по дороге в школу прыгал только по чёрным плиткам, потому что белые — это лава.
Ей, кажется, было достаточно просто знать, что я рядом.
Она иногда закрывалась в другой комнате, когда ей было плохо. Я не пытался открыть дверь. Просто садился рядом, прислонялся головой к ней и продолжал рассказывать всякую чушь.
Наверное, это был наш способ заботиться друг о друге.
Без громких слов.
В феврале что-то изменилось.
Не было какого-то одного дня, когда мы проснулись и вдруг стали парой. Просто постепенно мы начали становиться ближе.
Мы чаще гуляли вместе. Я начал сам искать её компанию. Подходил ближе. Всё чаще замечал, что хочу проводить с ней время.
И однажды во время прогулки я понял, что мы держимся за руки.
И уже не отпускаем.
На улице было холодно. Я сам замёрз, но заметил, что ей тоже холодно.
Снял кофту, под которой вообще ничего не было, и накинул на неё.
— Не мёрзни, дура.
Она меня укусила.
— Сам дурак.
И потащила меня к себе домой.
Наверное, именно тогда я впервые понял, что она мне действительно нравится.
Мне нравилось называть её мелкой.
Она была ниже меня, и ей это почему-то очень нравилось. Когда я говорил «мелкая», у неё появлялась эта улыбка-ухмылка в глазах, и она сама начинала вести себя немного по-детски.
При этом она тут же отвечала:
— Это ты мелкий. Ты младше меня на сколько лет вообще?
Я тогда просто смеялся.
Сейчас мне кажется, что, возможно, я понимал чуть больше, чем мог сформулировать в шестнадцать.
Она слишком рано стала взрослой.
И, может быть, рядом со мной ей иногда хотелось снова чувствовать себя маленькой.
Мы ходили на готические встречи, иногда гуляли по кладбищам.
Сначала — вместе со всеми.
Потом, спустя полтора-два года, уже скорее ради самого вайба.
А потом вообще перестали ходить к компании и стали гулять по кладбищу вдвоём.
Там было темно, тихо, никто нас не видел. Можно было разговаривать, смеяться, иногда выпивать и просто проводить время вместе.
Со временем кладбище перестало быть частью субкультуры.
Оно стало просто одним из наших мест.
И всё это время Ангелина оставалась для меня человеком, которого было сложно до конца понять.
Однажды я пришёл к ней после школы в ужасном состоянии.
Я подрался с несколькими пацанами из-за того, что они наговорили всякого про мою мать. Я ударил в ответ, но их было больше, и досталось мне сильнее. Рубашка была почти порвана, несколько пуговиц отлетели.
Домой идти не хотелось.
Я уже представлял, какой получу нагоняй.
И вдруг возле школы увидел BMW.
Рядом стояла маленькая девчонка.
Я ещё подумал:
«О, мелкая на машине разъезжает».
Подошёл ближе.
Это была Ангелина.
Она посмотрела на меня и сказала что-то вроде:
— Здравствуй, проказник. Будем спасать твою одежду.
И я пошёл с ней.
Она умела замечать во мне то, что я сам старался не замечать.
А я постепенно научился замечать её.
Только тогда я ещё не знал, насколько тяжёлой была её собственная история.
Как-то я задал ей, как мне тогда казалось, обычный вопрос:
— А почему ты живёшь одна? Где твои родители?
Сейчас я иногда думаю, что это был очень глупый вопрос.
Она сначала рассказала про мать.
Её мать умерла при её рождении.
Ангелина рассказывала, что иногда ей казалось, будто мать касается её плеч. Она сама называла это своей «шизой».
Я тогда не знал, что на этом история только начинается.
Потом я спросил:
— А папа?
Она начала смеяться.
Ушла в другую комнату.
И стала рассказывать.
Сначала — совсем издалека.
О том, каким он был, когда она была маленькой.
Потом о том, как примерно к восьми годам его отношение к ней стало меняться.
А потом наступил тринадцатилетний возраст.
И её жизнь изменилась окончательно.
Дальше произошло то, о чём я даже сейчас не хочу рассказывать подробно.
Её отец причинял ей тяжёлый вред и насилие. Это продолжалось долго. В какой-то момент она уже жила внутри этого настолько долго, что ужас постепенно становился для неё частью повседневности.
А самое страшное было в другом.
Несмотря на всё, что он делал, она была к нему привязана.
Она любила его.
Именно поэтому его исчезновение из её жизни оказалось для неё одновременно освобождением и потерей.
Однажды в школе заметили, что её нет. Учителя пришли к ней домой.
Нашли её в тяжёлом состоянии.
Вызвали скорую.
Дальше были больница, лечение и арест отца.
Его забрали.
Для неё он наконец исчез.
И одновременно исчез человек, которого она продолжала любить.
Я слушал всё это и постепенно понимал, что рядом со мной находится человек, которого невозможно понять одним словом.
Она не была просто «сильной».
И не была просто «сломленной».
Она могла быть уверенной, язвительной, смешной, маленькой, упрямой, заботливой и одновременно человеком, который носил внутри огромное количество боли.
Однажды она показала мне фотографию отца.
Я посмотрел на неё и почувствовал странный страх.
Не потому, что он выглядел каким-то чудовищем.
А из-за взгляда.
Он смотрел так, будто видел тебя насквозь.
А потом Ангелина сказала, что видит этот взгляд во мне.
Я спросил:
— Я что, тоже плохой?
Она ответила, что дело не в том, что я плохой.
Дело было в моём взгляде.
С этого момента я стал иначе воспринимать некоторые её слова.
Я начал понимать, почему она иногда реагирует на определённые вещи слишком сильно.
Почему ей трудно доверять.
Почему близость для неё одновременно нужна и пугает.
Почему рядом со мной ей иногда было спокойно, а иногда, наоборот, она говорила:
— С тобой мне почему-то жарко. Мне неспокойно рядом с тобой. Ты вызываешь у меня какие-то непонятные чувства.
Она никогда не говорила мне тогда: «Мне нужен именно ты».
До смерти её отца.
Когда его убили в тюрьме, она сказала:
— У меня остался только ты.
На тот момент она считала его своей главной любовью.
И после его смерти я оказался тем человеком, который остался рядом.
Мы продолжали жить своей странной жизнью.
Аниме.
Разговоры.
Прогулки.
Кладбища.
Домашняя еда.
Её пирог, который почему-то до сих пор помню как невероятно вкусный.
Я мог прийти к ней, мы могли просто сидеть и смотреть что-нибудь вместе.
Она могла рассказывать мне о своей жизни.
Я — о своей.
И постепенно наша связь становилась чем-то большим, чем просто первая влюблённость.
Я называл это филией.
Не в смысле обычной любви.
Скорее глубокой привязанностью, в которой человек становится частью твоей внутренней жизни.
Но вместе с этой близостью постепенно появлялось и другое.
Сначала я этого почти не замечал.
Или замечал, но объяснял.
Я знал её прошлое.
Я знал, сколько всего с ней произошло.
И поэтому многие вещи казались мне понятными.
Если она ревнует — значит, боится потерять.
Если злится — значит, ей больно.
Если срывается — значит, у неё слишком много травмы.
Если причиняет себе вред — значит, она не умеет иначе справляться с болью.
Я долго путал понимание причины с оправданием поступка.
Когда она начала причинять себе вред, я пытался остановить её.
Я видел порезы на руках и ногах.
Вызывал скорую.
Пытался объяснить ей, что физической болью она пытается заглушить моральную.
Я говорил ей, что нельзя утопить одну боль в другой.
Она продолжала.
Однажды она чуть не повесилась после того, как я не ответил на три её сообщения.
И я тогда всё ещё думал прежде всего о том, как ей помочь.
Потом была ревность.
В один из периодов, когда мы расставались, я встречался с тремя девушками.
Для меня всё было просто: мы не были вместе.
Для неё — нет.
Когда она узнала, она устроила скандал.
Мы почти разошлись снова уже на второй день после примирения.
Был и другой конфликт — вроде бы совершенно бытовой.
Поссорились.
Не разговаривали неделю.
Потом снова сошлись.
А потом был случай, который я уже не мог объяснить просто ревностью.
Я гулял с нашей общей знакомой.
У неё был тяжёлый период, и я просто был рядом.
Ничего романтического там не было.
Ангелина увидела нас.
И практически сразу всё переросло в ситуацию, в которой у неё оказался нож.
Она пошла за мной.
Я не стал её бить.
Я вообще не мог поднять руку на женщину.
Поэтому просто бежал.
Куда угодно.
Одновременно пытался объяснить, успокоить её и понять, что происходит.
После этого у меня появилось странное ощущение: когда я видел нож или другое оружие, память сама возвращала меня туда.
Но даже это не стало концом.
В какой-то момент наши отношения стали настолько сложными, что алкоголь, ревность, страх, сексуальные границы и эмоциональная зависимость начали смешиваться между собой.
Мой первый сексуальный опыт тоже оказался связан с ней и произошёл, когда я был несовершеннолетним и сильно пьян. Я почти ничего не помнил и многое узнал позже от друга. Сейчас я понимаю, что в таком состоянии я не мог нормально оценивать происходящее и давать полноценное согласие.
Тогда я воспринимал всё иначе.
Мне было шестнадцать.
Я просто пытался понять, что вообще со мной происходит.
После этого наши отношения продолжились.
И продолжались примерно год.
Потом мы расстались.
Она влюбилась в девушку.
Мне было плохо, но со временем я восстановился и начал встречаться с другой.
Через примерно полгода мы снова встретились.
Снова сблизились.
Снова начали встречаться.
Это продлилось несколько месяцев.
Потом она снова влюбилась в другую девушку.
Мы снова расстались.
И так повторялось ещё не один раз.
Каждый раз я возвращался.
Каждый раз думал, что теперь будет иначе.
Каждый раз мы находили друг друга снова.
И, наверное, именно поэтому я долго не мог понять, где заканчивается любовь и начинается зависимость.
В общей сложности эта история тянулась до тех пор, пока мне не исполнилось около двадцати.
За это время я привык к ней настолько, что многие вещи перестал воспринимать как ненормальные.
Её ревность.
Её вспышки.
Её попытки удержать меня.
Её самоповреждение.
Страх.
Примирения.
Расставания.
Возвращения.
Всё это постепенно стало нашим обычным.
А потом она уехала в Россию примерно на год.
Когда вернулась, я как раз тоже переживал своё расставание и чувствовал себя не лучшим образом.
Она предложила начать всё сначала.
Я отказался.
Категорически.
К тому времени во мне появилась одна вещь, которой раньше не было.
Внутренний стержень.
Я решил для себя, что больше не буду возвращаться к бывшим отношениям.
Особенно к тем, в которых однажды уже появилась реальная опасность.
Я не хотел снова рисковать жизнью только потому, что когда-то любил человека.
Я даже не хотел ехать с ней в Москву.
Она сказала, что тогда возьмёт нашего общего друга.
Он к тому моменту уже встречался с ней.
Я согласился.
Он пришёл ко мне, поздоровался, и они уехали вместе.
Ангелина снова появилась осенью.
Примерно в районе моего дня рождения.
И снова предложила всё вернуть.
Я снова отказал.
На этот раз я сказал ей, что уже люблю другого человека.
Это было неправдой.
Никакого другого человека у меня тогда не было.
Мне просто нужно было, чтобы она наконец перестала пытаться вернуть то, что уже закончилось.
Но потом она сказала то, чего я не ожидал.
Она сказала, что приехала вовсе не для того, чтобы вернуть отношения.
Она приехала, чтобы окончательно оборвать со мной связь.
Её психолог сказал ей, что только так она сможет начать нормальную жизнь.
Мы попрощались.
И она ушла.
Наверное, это был первый раз, когда наше расставание не выглядело как очередная пауза перед следующим возвращением.
Не было обещания снова встретиться.
Не было привычного «потом поговорим».
Не было очередного круга.
Просто конец.
И только спустя время я начал понимать одну простую вещь.
Я очень долго пытался понять её боль.
Пытался быть рядом.
Пытался доказать ей, что я не такой, как её отец.
Пытался заглушить её одиночество своим присутствием.
Пытался остановить её, когда она причиняла себе вред.
Пытался выдерживать ревность, страх и вспышки.
Я думал, что если достаточно сильно любить человека, можно помочь ему выбраться из собственной тьмы.
Но нельзя.
Можно быть рядом.
Можно поддерживать.
Можно понимать причины.
Можно любить.
Но нельзя прожить чужую боль вместо другого человека.
И уж тем более нельзя позволять чужой боли уничтожить тебя вместе с собой.
Ангелина не была для меня просто «плохой девушкой».
И не была просто сумасшедшей.
За её поступками стояла история, которую невозможно забыть.
Человек может пережить ужасные вещи и остаться способным любить.
Но пережитая травма объясняет поступок — и не делает его безопасным.
Я понял это не сразу.
В шестнадцать лет я просто встретил маленькую девушку возле компании девчонок, которая говорила взрослее всех вокруг.
Я подошёл и спросил:
— Как тебя зовут?
Она ответила:
— Ангелина.
А потом сказала:
— Присаживайся. Чего стоишь? На ногах правды нет.
Я сел.
И тогда я ещё не знал, что один обычный разговор на вечеринке растянется на годы.
Что человек, которого я сначала называл просто «мелкой», однажды станет одной из самых важных частей моей жизни.
И что однажды мне придётся научиться отпускать её не потому, что мне стало всё равно.
А потому, что иногда даже сильной привязанности недостаточно, чтобы двое людей могли быть друг для друга безопасным местом.