Мокрый серебристый туман заливает Большую улицу. Фонари окутаны огромными желтыми клубами. Люди ступают по вате. По сторонам таинственные огни витрин. Вольф подплывает к ним и опять утопает во мраке. Возле фонарей блестят черные мокрые деревья.
Мы идем с Валентином Лаэром. Он не ноет, но никак не может забыть свой акробатический номер, с которым выступал в Париже и Будапеште.
— Все кончено, Эрнст, — говорит он. — Кости трещат, да и ревматизм. Я репетировал, репетировал до упаду. Бесполезно начинать все заново.
— Что же ты собираешься делать, Валентин? — спрашиваю я. — Вообще-то государство обязано выдать тебе пенсию, как отставным офицерам.
— Ах, государство, государство, — презрительно отвечает Валентин, — оно дает только тем, кто умеет драть глотку. Я сейчас с одной танцовщицей кое-что разучиваю, показательный номер, понимаешь. На публике смотрится, но вообще-то ерунда, приличному артисту стыдно этим заниматься. Но что поделаешь, жить нужно.
Валентин направляется на репетицию, и я решаю пойти вместе с ним. На углу Хакенштрассе на нас сквозь туман движется черный арбуз, под ним ярко-желтый резиновый плащ и папка для бумаг.
— Артур! — кричу я.
Леддерхозе останавливается.
— Громы небесные! — говорит Валентин. — Ну, ты и вырядился.
Со знанием дела он ощупывает Артуров галстук — роскошный, вискозный, с лиловым рисунком.
— Ничего, дела налаживаются, — польщенно улыбается Леддерхозе. Он торопится.
— А кнейч-то какой, — не перестает удивляться Валентин, рассматривая арбуз.
Леддерхозе неймется уйти. Он хлопает по папке.
— Дела, дела…
— Что твоя табачная лавка? — спрашиваю я.
— Куда она денется, — отвечает он, — но теперь я торгую только оптом. Вы можете порекомендовать конторское помещение? Плачу любую цену.
— Помещение порекомендовать не можем, — говорит Валентин, — так далеко мы еще не продвинулись. Как жена?
— А что? — сдержанно уточняет Леддерхозе.
— Ну, ты в траншеях все жаловался. Мол, она для тебя слишком худая, а ты вроде предпочитаешь крепеньких.
Артур качает головой.
— Не помню.
Он исчезает. Валентин смеется.
— Как люди меняются, Эрнст, да? В траншеях он только и делал, что скулил, а теперь глянь какой шустрый. Каких только сальностей не говорил! А нынче и слышать об этом не хочет.
— А у него-то, кажется, все складывается неплохо, — задумчиво говорю я.
* * *
Мы бредем дальше. Колышется туман. С ним играет Вольф. Наплывают и уплывают лица. Вдруг в молочном свете я вижу блестящую красную шляпку лаковой кожи, а под ней нежно тронутые влагой черты, отчего глаза сверкают еще ярче.
Я останавливаюсь. Сильно бьется сердце. Это Адель. Тут же накатывают воспоминания, как в шестнадцать лет мы прятались в полутьме у дверей спортивного зала, ждали девчонок в белых свитерах, бежали за ними по улицам, догоняли и, тяжело дыша, молча загораживали им дорогу. Мы смотрели на них во все глаза, в конце концов они вырывались, и погоня продолжалась. А завидев их где-нибудь вечером, тащились за ними в нескольких шагах, робея заговорить, и только когда они заходили в дом, мы, собравшись с духом, кричали «Пока!» и удирали…
Валентин оборачивается.
— Мне нужно вернуться, — сбивчиво объясняю я, — кое с кем поговорить. Я тебя догоню.
И я бегу назад, ищу красную шляпу, красный огонек в тумане, дни юности, до всяких шинелей и траншей.
— Адель!
Она оглядывается.
— Эрнст! Ты вернулся?
Мы идем рядом. Между нами сочится туман. С лаем скачет кругами Вольф, дребезжат трамваи, мир теплый и мягкий. И снова это чувство, переполняющее, трепещущее, убаюкивающее, годы стерлись, плавно покачивается дуга, переброшенная в прошлое, дуга-радуга, светлый мостик в тумане.
Я не знаю, о чем мы говорим, да это и неважно, главное, что мы идем рядом и опять эта нежная, неслышная музыка прошлого, эти волны предчувствий и щемящей тоски, за которыми зеленеют луга, мелодично шелестят серебристые тополя, угадывается воздушный горизонт юности.
Долго ли мы шли? Не знаю. Я бегу обратно. Адель ушла, но в душе, как огромный пестрый флаг, развевается радость, надежда, нет ни одного незаполненного уголка, моя маленькая комнатка, зеленые башни и белые просторы.
* * *
Я натыкаюсь на Вилли, и мы идем искать Валентина. Мы догоняем его в тот самый момент, когда он, ошалев от радости, бросается к какому-то человеку и изо всей силы хлопает его по плечу.
— Ну надо же, Кукоф, старина, ты откуда? — Валентин протягивает ему руку. — Вот это случай, да? Как можно встретиться!
Человек оценивающе присматривается.
— Ах, Лаэр, если не ошибаюсь?
— Ну конечно, мы же были с тобой на Сомме. Помнишь, как посреди всего этого дерьма уплетали оладьи, которые мне прислала Лилли? Георг передал их нам на передовую с полевой почтой. А ведь чертовски рисковал тогда!
— Да, разумеется.
Воспоминания страшно взбудоражили Валентина.
— Потом все-таки ему досталось, — продолжает он, — правда, уже без тебя. Правую руку оторвало начисто. Скверно для кучера-то. Наверно, сейчас занимается чем-нибудь другим. А ты где был потом?
Кукоф отвечает что-то неопределенное, а затем говорит:
— Славно было встретиться. Как ваши дела, Лаэр?
— Что? — растерянно переспрашивает Валентин.
— Как ваши дела? Чем занимаетесь?
— Ваши? — Валентин еще не пришел в себя. Секунду он смотрит на товарища, который стоит перед ним в элегантном коверкотовом пальто. Затем опускает глаза на свой наряд, багровеет и выдает: — Скотина!
Мне неловко за Валентина. Вероятно, его первый раз навестила мысль о дистанции. До сих пор мы все были солдатами. А теперь этот дипломированный хлыщ одним-единственным «вы» камня на камне не оставил от его непринужденного оживления.
— Брось, Валентин, — говорю я. — Такие бахвалятся тем, что заработали отцы. Тоже профессия.
Вилли добавляет пару ласковых от себя.
— Да, отличные товарищи, — горько изрекает наконец Валентин.
Но осадок у него остался. И разъедает изнутри.
К счастью, мы встречаем Тьядена. Он весь грязный, как половая тряпка.
— Слушай, — осматривает его Вилли, — война кончилась, мог бы и умыться.
— Не сегодня, — важно отвечает Тьяден, — в субботу. Даже искупаюсь.
Мы теряем дар речи. Тьяден — в корыто? Может, это последствия августовской контузии? Вилли с сомнением прикладывает ладонь к уху.
— Боюсь, я неверно тебя понял. Что ты собираешься делать в субботу?
— Купаться, — гордо ответствует Тьяден. — В субботу вечером у меня помолвка, чтоб вы знали.
Вилли смотрит на него, как на попугая редкой породы. Затем нежно кладет свою лапищу ему на плечо и отечески спрашивает:
— Скажи, Тьяден, у тебя не бывает в затылке таких колющих болей? А в ушах не звенит?
— Только когда жрать хочется, — признается Тьяден, — но тогда еще и в животе прямо шквальный огонь. Отвратительное чувство. Однако вернемся к моей невесте. Красавицей ее не назовешь, у нее две левых ноги, и она слегка косит, зато добрая, а отец у нее мясник.
Мясник. Дело проясняется. Тьяден охотно делится информацией.
— По уши в меня втюрилась. Ну, сегодня это называется: куй железо, пока горячо. Времена трудные, приходится идти на жертвы. А последним с голоду подохнет мясник. И потом помолвка — это еще не женитьба.
Вилли слушает с растущим интересом.
— Тьяден, — издалека начинает он, — ты знаешь, мы всегда были друзьями.
— Договорились, Вилли, — перебивает его Тьяден, — пару колбас получишь. И немного карбонада в придачу. Приходи в понедельник. У нас как раз сивушная неделя.
— Это как? — удивленно спрашиваю я. — Вы что, еще и гоните?
– Гнать не гоним, но будем забивать сивку.
Мы клятвенно обещаемся быть и бредем дальше.
Валентин сворачивает в «Старый город». Там останавливаются артисты. Зайдя, мы видим группу лилипутов, которые только сели ужинать. На столе суп из репы. У каждой тарелки по куску хлеба.
— Надеюсь, они наедятся этой бурдой по карточкам, — размышляет Вилли. — Желудочки-то ма-аленькие.
Стены увешаны плакатами и фотографиями — пестрые ободранные картонки, на которых изображены атлеты, дрессировщицы, клоуны. Старые, пожелтевшие, потому что в последние годы ареной акробатам, наездникам и штангистам служили траншеи. А там плакаты не нужны.
Валентин показывает на одну афишу.
— А вот это был я.
На картинке человек с грудью колесом делает сальто с подвешенной под куполом трапеции. Но в нем при всем желании нельзя узнать Валентина.
Танцовщица, с которой он собирается работать, уже ждет. Мы идем в малый зал ресторана. В углу навалены декорации. Это для юмористического скетча «Лети, мой хромой голубок» про жизнь наших солдат. С куплетом, который два года назад пользовался большим успехом.
Валентин ставит на стул фонограф и перебирает пластинки. Из рупора шипит хриплая музыка, заигранная, но с остатками темперамента, как потасканный голос некогда красивой, но опустившейся женщины.
— Танго, — шепчет мне Вилли с видом знатока; сразу и не догадаешься, что он только что прочел надпись на пластинке.
Валентин надел синие брюки и рубашку, женщина в трико. Они репетируют танец апачей и танцевальную фантазию, в конце которой девушка обхватывает Валентина ногами за шею, а он вертится со страшной скоростью.
Они репетируют молча, с сосредоточенными лицами, только иногда вполголоса перебрасываются репликами. Мечется бледный огонь лампы. Тихонько шипит газ. Огромные тени танцоров пляшут на декорациях к «Хромому голубку». Вилли медведем топчется взад-вперед, заводя фонограф. Валентин останавливается. Вилли хлопает в ладоши. Валентин недовольно отмахивается. Девушка, не обращая на нас внимания, переодевается. В свете газовой лампы она медленно развязывает балетки. Под застиранным трико гибкая изогнутая спина. Потом она встает и поднимает руки, натягивая что-то сверху. На плечах играют свет и тени. У нее красивые длинные ноги.
Вилли рыщет по комнате. Находит текст «Хромого голубка». В конце рекламные объявления. Кондитер предлагает шоколадные бомбы и гранаты в готовой упаковке для посылки в траншеи. Саксонская фирма продает открывалки из гранатных осколков, туалетную бумагу с афоризмами великих о войне и две серии открыток — «Прощание солдата» и «Стою в глухой ночи».
Танцовщица оделась. В пальто и шляпе она кажется совсем чужой. Во время танца это было гибкое животное, а теперь она такая же, как и все остальные. Трудно поверить: чтобы так измениться, требуется всего-то навсего набросить пару тряпок. Удивительно, как преображает обычная одежда. Что уж говорить о военной