Гремучая смесь дешевого алкоголя и горьких трав быстро ударила в голову, приятно разливая тепло по отбитому телу. Касьян сидел, тяжело опершись локтями о барную стойку, и лениво затягивался крепким табачным дымом. Разум, утомленный бесконечной бессонницей, постепенно погружался в вязкую полудрему, но слух бродяги продолжал цепляться за окружающие звуки.
В полупустом зале таверны стало тише. Сквозь шарканье метлы уборщицы до Касьяна долетели обрывки приглушенного, испуганного разговора. Надвинув кепку на глаза и сделав вид, что окончательно захмелел, он обратился в слух.
За соседним столиком, спрятавшись в тени массивной дубовой колонны, сидели двое мужчин в грязных рабочих куртках. Они испуганно озирались на двери и цедили слова едва слышным шепотом.
— Говорю тебе, одиннадцатый уже! — хрипло, давясь собственной слюной от страха, выдавил один из них. — Вчера за третьим мануфактурным корпусом нашли, прямо в сточной канаве. Суконщик из наших, Прохор.
— Цыц ты, не ори на весь кабак! — шикнул на него второй, нервно сжимая в кулаке кружку. — Стража пустила слух, что это портовые банды лютуют. Обычная поножовщина из-за наличных в день расчета.
— Да какая поножовщина, дурак?! — первый рабочий подался вперед, едва не утыкаясь носом в лицо товарища. — Мой свояк в ночную смену труп помогал грузить, пока заводские дознаватели не понаехали. Ты про раны слышал? Всё как под копирку! Живот в лоскуты, бедра распороты, пах выпотрошен... А выше груди — чисто. Ни единого пореза на шее, ни одного синяка на лице. Линия груди будто граница для этой твари. Будто оно физически выше дотянуться не может!
— Скажешь тоже... Гном, что ли, беглый из шахт? Или ребенок с тесаком? — второй мужчина испуганно перекрестился на старый мануфактурный уклад.
— Да хоть черт из топки! — огрызнулся первый. — Больше десятка мужиков за три недели на тот свет отправились. И все крепкие, трезвые были, с фабрики шли. Одно знаю точно: я сегодня через пустырь один не пойду. Лучше у тебя на полу переночую, ну его к лешему.
Касьян медленно выпустил изо рта густую струю сизого дыма. Спиртное приятно дурманило голову, но внутри у него все равно все подобралось. Полночный мясник, который методично вырезает людей и не может — или принципиально не хочет — бить выше груди.
Под монотонное испуганное бормотание за соседним столиком и тяжелый хмель травяной настойки Касьян сам не заметил, как его веки налились свинцом. Изнуряющая бессонница на мгновение отступила, проваливая его в долгожданную, но пугающую темноту.
Сон обрушился на него внезапно, безжалостно выдергивая из душного кабака.
Он бежал. Тяжело, задыхаясь, сбивая ноги в кровь. Вокруг шумел дикий, мрачный лес, хлестая его по лицу сухими колючими ветками. Касьян несся наперерез вниз по крутому, скользкому склону, а за его спиной раздавался жуткий, частый топот и утробное злобное сопение. За ним гнались.
Обернувшись на бегу, он разглядел в ночных тенях силуэты преследователей. Твари были неестественно низкими, едва достающими ему до пояса, но при этом невероятно быстрыми и проворными. Они скользили между корней деревьев, низко прижимаясь к земле, словно гончие псы на охоте.
Вдруг шедший во главе погони уродливый коротышка совершил резкий, молниеносный рывок. В его когтистых лапах тускло блеснула тяжелая, широкая секира. Воздух со свистом рассек стальное лезвие, нацеленное Касьяну подкосить ноги.
Музыкант чудом, в самый последний момент успел вильнуть в сторону. Острое железо с оглушительным треском намертво врубилось в ствол росшего рядом дерева. Поняв, что оружие застряло, монстр не стал терять секунды на то, чтобы его вытащить. Бросив рукоять и издав яростный, клокочущий рык, он прыгнул на Касьяна всем телом.
Удар плотного, сбитого существа пришелся бродяге прямо в бедра. Сбив Касьяна с ног, тварь мертвой хваткой вцепилась в его куртку. Потеряв опору, музыкант полетел навзничь, и они вместе, сплетясь в один безумный, дерущийся клубок, покатились кубарем вниз по крутому склону, ломая кусты и собирая спиной острые камни.
Пока они на бешеной скорости неслись кубарем, увлекая за собой комья грязи и сухие листья, завязалась яростная, слепая драка. Касьян вслепую колотил тварь кулаками, пытаясь разжать её когтистые лапы, а та в ответ рвала на нем куртку и норовила вцепиться зубами прямо в горло. Земля и небо мелькали перед глазами безумным калейдоскопом.
В этой бешеной круговерти Касьян краем глаза заметил стремительно приближающуюся угрозу — массивный, глубоко вросший в склон валун с острыми краями. Секунда на размышление. Подгадав момент, когда катающийся клубок тел развернулся и монстр оказался снизу, музыкант уперся ногами в подвернувшийся корень и что есть силы оттолкнулся от земли.
С глухим, жутким треском он с размаху впечатал тварь спиной прямо в острый гранит. Хватка монстра тут же ослабла, он хрипнул и обмяк. Касьяну и самому досталось неслабо: ударная волна выбила из легких весь воздух, а по телу разлилась тупая, сокрушительная волна боли, которая в реальном мире из-за бессонницы вряд ли бы до него достучалась.
Кое-как переведя дух, он начал подниматься на ноги, опираясь на дрожащие руки. Но стоило ему выпрямиться, как воздух над самым ухом с воем рассекло что-то острое. Мимо лица пролетело грубо сбитое копье, слегка задев щеку. Касьян почувствовал, как по коже поползла струйка горячей крови. От неожиданности он пошатнулся, едва не потеряв равновесие на скользком склоне, но в последний момент успел удержаться на ногах.
Музыкант резко вскинул голову и замер. Вокруг него из стволов деревьев и сырой земли уже торчало несколько таких же примитивных копий. Опасность никуда не ушла. Но теперь, когда погоня прекратилась, Касьян наконец-то смог отчетливо рассмотреть тех, кто на него охотился.
Из лесного полумрака один за другим бесшумно появлялись новые силуэты. Они выглядели так, словно сама чаща ожила и породила этих чудищ:
Их причудливые, угловатые фигуры были грубо сотканы из переплетенных сучьев, кремня и коряг. Каждая деталь их «тел» была густо покрыта старым, влажным зеленым мхом, идеально маскирующим их среди леса. В глубоких пустых глазницах мертвенно-ярким, фосфоресцирующим светом горели зеленые огоньки.
Касьян приготовился к новой атаке, крепче сжав кулаки, но существа не двигались. Вглядевшись в их горящие глаза, он с удивлением понял: в них не было ни капли той слепой, яростной злобы, с которой на него бросился первый коротышка с секирой. Наоборот. Наклоняя угловатые головы набок и тихонько шурша сухой древесиной, лесные твари смотрели на него с каким-то странным, пугающим и почти детским любопытством.
Но стоило ему на секунду потерять бдительность, завороженному этим странным, почти детским любопытством лесных тварей, как иллюзия мирного исхода рассыпалась в прах.
Из непроглядной ночной чащи со свистом вылетело сразу несколько копий. Острые наконечники с размаху пронзили его тело, с треском пробивая одежду и глубоко уходя в плоть. Касьян повалился навзничь на сырую землю, чувствуя, как жизнь стремительно вытекает из него вместе с горячей кровью. Падая в наступающую темноту, он яростно проклинал эти кошмары, свою вечную бессонницу и того ублюдка, который вообще придумал сны.
Он резко распахнул глаза, с хрипом втягивая в легкие воздух. Сердце бешено колотилось в груди, готовое пробить ребра.
Касьян сидел всё у той же барной стойки, уткнувшись лицом в собственные рукава. Рука судорожно дернулась к груди — но там, под курткой, не было никаких копий, только тупая боль в отбитом боку после реальной, кабацкой драки.
Вокруг царила мертвая, зловещая тишина. В зале «Ржавого якоря» уже никого не было: ни испуганных мануфактурщиков с их жуткими сплетнями, ни бродяг. Стас, судя по всему, просто запер тяжелые дубовые двери с той стороны и отправился спать, даже не повернув головы в сторону своего музыканта-вышибалы. Оставить пьяного, избитого человека ночевать на полу в пустом зале — это было полностью в его духе.
С трудом собрав остатки сил, Касьян поднялся на ноги. Тело ломило, голова гудела от дешевого пойла, но кошельки во внутреннем кармане по-прежнему приятно тяжелели, напоминая, что реальность этой ночью была к нему чуть добрее, чем кошмар.
Он медленно поплелся вглубь зала, направляясь к скрипучей лестнице, ведущей на второй этаж, где находилась его конура. К его удивлению, Стас не затушил пару сальных свечей, закрепленных на столбе возле первых ступеней. Тусклые огоньки сиротливо дрожали, разгоняя густые тени.
Любой случайный постоялец мог бы подумать, что это проявление заботы и радушия со стороны хозяина таверны. Но Касьян слишком хорошо знал Стаса.
Трактирщик не был тем человеком, который станет тратить дорогой воск ради чужого удобства. Скорее всего, этот старый скряга просто рассудил, что в темноте захмелевший вышибала непременно пересчитает спиной ступени, пропашет носом пол и разнесет к чертям деревянные перила. А чинить мебель за свой счет Стасу хотелось еще меньше, чем жечь свечи.
Держась рукой за стену и стараясь не смотреть на пляшущие тени, Касьян начал тяжело подниматься наверх.
Толкнув плечом хлипкую дверь, Касьян перешагнул порог своей конуры. Обстановка здесь была более чем скромной, под стать его дырявым карманам: покосившийся трехногий табурет, треснувший кувшин для умывания на колченогом комоде и старая, видавшая виды кровать.
Музыкант тяжело опустился на продавленный матрас, который тут же отозвался жалобным, пронзительным скрипом. Сил не осталось даже на то, чтобы стянуть тяжелые, покрытые мазутной грязью сапоги. Он просто откинулся назад, уставившись в темный дощатый потолок, за которым глухо шумел ночной город.
В голове всё еще крутились обрывки кабацких сплетен об убийствах на окраинах, а перед глазами плясализеленые огни лесных тварей. Касьян закрыл глаза. Больше всего на свете он сейчас боялся снова провалиться в тот же кошмар — умирать во сне, пусть даже и ненастоящему, было паршивым удовольствием. Но изнуренное тело и хмель взяли свое, силой утягивая его сознание вниз, в темную бездну.
На этот раз обошлось без погонь и копий. Сон был глубоким и вязким, словно болотная жижа.
Однако посреди этой глухой темноты Касьян внезапно начал что-то чувствовать. Какое-то странное, чужеродное движение. Толчки.
Сперва они были слабыми, едва ощутимыми, будто где-то глубоко под землей лениво провернулись гигантские шестерни мануфактурных шахт. Но затем толчки повторились — более явные, ритмичные, словно кто-то настойчиво тряс его кровать или пытался растолкать его самого, пробуя на прочность.
Разум Касьяна вяло затрепыхался, пытаясь выплыть на поверхность и заставить веки открыться. Но вековая усталость от бессонницы намертво сковала его мышцы. Тело налилось неподъемным свинцом, отказываясь подчиняться командам мозга. Решив, что это всего лишь очередные отголоски его безумных сновидений, музыкант мысленно махнул на всё рукой и окончательно погрузился в тяжелое, беспамятное забытье, проигнорировав странную вибрацию.