Когда Касьян открыл глаза, первое, что он ощутил — это глубокий, почти пугающий шок.
Не было привычного свинцового веса в веках. Глаза не горели от сухости, а в мыслях не шумел вязкий, изнуряющий туман, который сопровождал его каждое утро последние несколько лет. Изнуряющая бессонница, методично выжигавшая его изнутри, словно отступила, оставив после себя непривычную, звенящую ясность.
Он резко сел на кровати. Старый матрас отозвался привычным скрипом, но само тело наполнилось удивительной, давно забытой легкостью. Самое странное — исчезли все последствия вчерашнего дня. Ни похмелья от ядовитой травяной настойки Стаса, ни тупой ноющей боли в отбитых ребрах после кабацкой потасовки. Касьян осторожно потрогал бок, подставил лицо под серый утренний свет, пробивавшийся сквозь мутное, покрытое заводской копотью окно — всё было в порядке. Он чувствовал себя на удивление бодро и свежо.
Касьян осторожно потянул на себя хлипкую деревянную дверь. Она поддалась на удивление легко, даже не скрипнув, словно весь мир вокруг затаил дыхание. Музыкант вышел в полутемный коридор второго этажа и направился к лестнице. С каждым шагом он прислушивался к собственному телу: мышцы слушались идеально, в груди не было привычной тяжести, а сознание оставалось кристально чистым. Ложное это было исцеление или настоящее, оно пьянило сильнее любого кабацкого пойла.
Спускаясь по ступеням, Касьян внимательно осматривал пустой зал «Ржавого якоря». При дневном свете, пробивающемся сквозь мутные окна, комната выглядела иначе. На полу и столах лежал тонкий слой свежей известковой пыли, осыпавшейся с потолочных балок. Те ночные толчки, которые он списал на сонный бред, явно были реальными — старое здание трактира тряхнуло так, будто где-то совсем рядом просел мануфактурный фундамент или взорвался паровой котел.
Музыкант подошел к барной стойке и замер. На тяжелой дубовой поверхности, прямо там, где вчера сидели испуганные рабочие, виднелись глубокие, свежие царапины. Они походили на следы от коротких, грубых лезвий или когтей. На секунду Касьяну показалось, что извилистый узор царапин смутно напоминает очертания тех самых лесных тварей из его кошмара. Он протянул руку, чтобы коснуться поврежденного дерева, но в этот момент из глубины темной кухни донесся глухой, испуганный хрип Стаса
Касьян резко обернулся на звук. Из-за приоткрытой двери, ведущей во внутренние помещения прямо за барной стойкой, показалось бледное, осунувшееся лицо хозяина таверны. Стас тяжело, натужно хрипел, словно ему не хватало воздуха, и отчаянно жестикулировал. Его руки совершали странные, рваные движения — он то судорожно манил музыканта к себе, то прижимал палец к губам, требуя абсолютной тишины.
Музыкант сделал шаг вперед, открывая рот, чтобы спросить, что за чертовщина здесь происходит и откуда на дубовой стойке взялись эти жуткие царапины. Но слова застряли у него в горле. Взгляд Касьяна скользнул по фигуре трактирщика и наткнулся на широкое, бурое пятно, быстро расползавшееся по сукну жилета прямо на его плече. Кровь была свежей — она уже пропитала грубую ткань и темными тяжелыми каплями срывалась на деревянный косяк. Касьян мгновенно передумал задавать вопросы. Поняв, что медлить нельзя, он проглотил готовые сорваться расспросы, молча перемахнул через стойку и скользнул в темноту проема вслед за хозяином.
Стас тут же прикрыл за ними дверь, оставляя зал «Ржавого якоря» позади. В узком коридоре, ведущем к кухне и складам, царил удушливый полумрак. Из глубины помещений потянуло резким, металлическим запахом свежей крови, который перебивал даже привычные ароматы прогорклого масла и сырости. Трактирщик, крепко прижимая раненое плечо ладонью и хрипя на каждом выдохе, медленно двинулся вглубь коридора. Касьян шел следом, стараясь ступать как можно тише, а его обострившиеся после странного сна чувства заставили каждую мышцу бодрого тела напрячься в ожидании опасности.
— Что здесь произошло, Стас? — тихо, но жестко спросил Касьян, нагоняя хрипящего хозяина таверны в узком проходе. — Кто тебя так разделал? И откуда кровь?
Трактирщик тяжело привалился здоровым плечом к сырой, стене. Его лицо в полумраке казалось бледным, как известковая пыль, а на лбу выступила крупная капля холодного пота. Он бросил быстрый, полный паники взгляд назад, на запертую дверь зала, и судорожно сглотнул.
— Сектанты это, Касьян, мать их за ногу... — едва слышно прохрипел Стас, сильнее прижимая ладонь к сочащейся ране. — Три дня назад по нашей улице прошла эта поганая местная группировка. Ну, те полоумные фанатики из трущоб, что ненавидят мануфактуры и наотрез отказываются признавать машины, шестеренки и всё им подобное. Орали, ломали фабричные повозки, искали виноватых.
Трактирщик на секунду замолчал, шумно втягивая носом сквозняк, и продолжил, кривясь от вспышки боли:
— А недавнее землетрясение — те самые толчки, от которых у меня в зале штукатурка посыпалась — они объявили знамением. Кричат на каждом углу, будто это был ясный знак скорого конца. Мол, мы окончательно прогневали Бога своими железными трубами, дымом и кощунственными механизмами, и теперь кара настигнет каждого. Они пришли карать, Касьян
Касьян резко замер, и его рука сама собой соскользнула со стены. Слова трактирщика ударили по ушам сильнее, чем удар кастета в ночной подворотне. Внезапная бодрость во всем теле, полное отсутствие боли от недавних побоев и звенящая, пугающая ясность в голове — всё это мгновенно обрело новый, зловещий смысл.
— Что значит «три дня назад»? — Касьян перехватил Стаса за здоровое плечо, заставляя того обернуться, и впился в него диким, неверящим взглядом. Голос музыканта сорвался на сиплый, яростный шепот. — Стас, не дури мне голову. Я лег пару часов назад, после той драки с фабричными. Неужели я… неужели я спал целых три дня?!
Трактирщик болезненно зашипел от его хватки, кривясь из-за раненого плеча, и глухо сплюнул на пол темную слюну. В его глазах, подернутых лихорадочным блеском, не было ни капли привычной издевки — только чистый, животный страх.
— Спал? Да ты валялся в своей конуре как гребаный труп, Касьян! — так же тихо, сквозь зубы прошипел Стас, испуганно озираясь на запертую дверь зала. — Три ночи подряд я не мог тебя добудиться. Дышал через раз, на пинки не реагировал, холодный как лед. Я думал, те портовые ублюдки тебе голову отбили или настойка моя окончательно твои мозги высушила. Хотел уже труповозов вызывать, да недосуг стало. Но сейчас не время удивляться своему чудесному исцелению. Эти фанатики уже во дворе, и если мы прямо сейчас не уберемся через подвал к мануфактурным каналам, нас обоих пустят на фарш во имя их очищающего пожара.
— Слышь, бегун, — Касьян бесцеремонно осадил трактирщика, удерживая его на месте. — Если ты с такой дырой в плече сунешься в мануфактурные каналы, у тебя всего два варианта. Либо ты истечешь кровью еще на первом повороте, либо подхватишь в этой тухлой сточной жиже какую-нибудь местную заразу, от которой твои потроха сгниют за пару часов. Стоять.
Не дожидаясь ответа, бродяга завернул в кухонную подсобку. Он принялся быстро и без лишнего шума рыться в ящиках старого комода и на полках среди засаленных тряпок и хозяйственного хлама. Наконец удача улыбнулась ему: под руку попалась толстая костяная игла и моток суровых ниток. Опыт в зашивании ран у Касьяна был богатый. За годы бродячей жизни и драк на фабричных окраинах ему не раз приходилось латать чужие шкуры, но куда чаще — свою собственную. Из-за изнуряющей бессонницы и отсутствия боли эта жуткая для обычного человека процедура для Касьяна всегда была не сложнее, чем починка порванного рукава.
Вернувшись, он силой усадил Стаса на колченогий деревянный табурет возле разделочного стола. Музыкант зубами оборвал нитку, вдел её в ушко и без лишних церемоний принялся за дело. Он шил быстро, уверенно, но чертовски грубо. Сам Касьян боли не чувствовал, поэтому чужие страдания оценивал лишь умозрительно — игла пробивала воспаленные края раны раз за разом, стягивая кожу плотными, неровными стежками. Трактирщик судорожно вцепился пальцами в края табурета, его лицо перекосилось, а изо рта вырывалось лишь глухое, яростное рычание. Но надо было отдать старому скряге должное — он не закричал. Когда Касьян завязал и зубами перекусил финальный узел, бурое пятно на жилете Стаса наконец перестало расползаться. Опасность истечь кровью в грязном подземелье миновала.
— Теперь осталась последняя неприятная вещь. Терпи, — хмуро бросил Касьян, доставая с полки бутыль крепкого технического первача, который Стас обычно держал для протирки барных кранов.
Он щедро плеснул жгучую жидкость на подвернувшуюся под руку более-менее чистую тряпку. Резкий спиртовой запах тут же ударил в нос, перебивая тяжелый аромат кухонного угара и запекшейся крови. Не давая трактирщику времени на протесты, музыкант плотно прижал пропитанную ткань прямо к свежему шву и с силой обмотал её вокруг плеча, намертво фиксируя повязку.
Стас дернулся так, словно его припекли каленым железом. Его глаза округлились и полезли на лоб, а из груди вырвался задушенный, сиплый клекот — чистый спирт, хлынувший в свежие проколы от иглы, обжег живое мясо не хуже мануфактурного пара. Трактирщик со всей силы впился ногтями в края табурета, едва не кроша старое дерево, но сдержался и не закричал, лишь бешено раздувая ноздри и шумно выдыхая сквозь плотно сжатые зубы. Теперь, когда рана была залатана и обеззаражена, они были готовы спускаться в темноту подвала.
Стас тяжело выдохнул, утирая пот со лба здоровой рукой, и скептически осмотрел кривой шов на своем плече. Благодарность в его исполнении, как обычно, прозвучала своеобразно: он хмуро буркнул, что Касьяну так и быть не придется отрабатывать испорченный кровью жилет, после чего полез под разделочный стол. Скрипнула потайная доска, и трактирщик выудил оттуда увесистый, грубо сработанный револьвер, горсть тусклых свинцовых патронов и короткий, но остро заточенный нож. Поскольку левая рука Стаса сейчас висела бесполезной плетью, удержать всё это оружие он не мог и разом всучил арсенал вышибале.
Касьян ощутил приятную, холодную тяжесть вороненой стали и внутренне обрадовался. Хорошее железо в Новых землях ценилось на вес золота, а с огнестрелом в руках шансы прорваться сквозь обезумевших фанатиков вырастали в разы. Однако радость бродяги оказалась недолгой. Трактирщик, болезненно морщась, протянул к нему здоровую ладонь и нетерпеливо зашевелил пальцами. «Чего замер? Патроны в барабан забей быстро и давай его сюда. Нож себе оставь, а пушка моя», — прохрипел старый скряга, который даже перед лицом смертельной опасности не собирался расставаться со своим самым ценным имуществом.
Касьян на секунду замер, переводя взгляд с тяжелого барабана револьвера на бледную, трясущуюся физиономию хозяина таверны, и не удержался от колкого замечания. «Конечно, Стас, отличный план. С одной рабочей рукой ты из этого утюга разве что собственный сапог прострелишь, — ядовито процедил музыкант, методично вгоняя пули в темные гнезда. — Ты фанатикам револьвер отдашь сразу, или подождешь, пока они тебе его в задницу запихают? Отдавать калеке заряженное оружие — это лучший способ умереть еще до того, как мы доберемся до подвала».
— Разговорился тут! Из твоего жалованья вычту за дерзость, — злобно зыркнул Стас, выхватывая заряженный револьвер здоровой рукой. Спорить с упрямым скрягой, когда у него в руке было зажато огнестрельное оружие, Касьян не стал. Он лишь молча спрятал короткий нож во внутренний карман куртки. Однорукий трактирщик с тяжелым, трясущимся стволом — зрелище было так себе, но выбирать не приходилось. Время стремительно утекало, а из зала таверны уже долетали подозрительные шорохи.
Стараясь не издавать ни звука, они аккуратно выскользнули из кухонной подсобки. За стенами «Ржавого якоря» ситуация накалялась: с улицы доносились яростные выкрики фанатиков и глухие удары — толпа крушила соседние мануфактурные лавки и поджигала деревянные навесы. Касьян двигался впереди, готовый в любой момент метнуться в сторону или пустить в ход нож, а бледный от боли Стас едва поспевал следом, судорожно прижимая локоть раненой руки к боку. Они быстро проскочили коридор и подошли к массивной, окованной железом двери подвала.
В этот раз патологическая скупость хозяина таверны оказалась их главным спасением. Стас люто ненавидел имперские пошлины и городские налоги, поэтому годами возил крепкий алкоголь и контрабандный табак тайком, в обход всех мануфактурных патрулей и таможенных постов. Именно для этих целей в его погребе был оборудован не просто склад, а настоящий тайный лаз, выходящий прямиком в заброшенную часть городских подземных коммуникаций. Щелкнул тяжелый замок, дверь поддалась, и мужчины быстро скользнули внутрь, уходя в прохладную, пахнущую сыростью и кислым суслом темноту.
Тайный ход оказался узким, сырым коридором, выложенным потемневшим от времени кирпичом. Под ногами хлюпала грязная вода, а со сводов за шиворот капала склизкая влага, пахнущая ржавчиной и болотной плесенью. Стас шёл позади, тяжело отдуваясь и то и дело задевая здоровым плечом шершавые выступы стен. Касьян уверенно шагал вперед, всматриваясь в густую темноту. Шаги мужчин глухо отдавались от низкого потолка, сливаясь с далеким, едва различимым гулом мануфактурного города где-то наверху.
— Слышь, Стас, — не оборачиваясь, негромко заговорил Касьян, нарушая зловещую тишину туннеля. — А где, к чертям собачьим, полиция? Городские законники, жандармы, да хоть фабричные смотрители с пулеметами? Три дня, Стас! По улицам шляется безумная толпа фанатиков, поджигает лавки, рушит механизмы, а власти будто сквозь землю провалились. Неужели за три дня они не смогли успокоить кучку оборванцев из трущоб?
— Да хрен их знает, где эти сытые хари носит! — злобно прохрипел под ноги трактирщик, судорожно перехватывая револьвер здоровой рукой. — Сам ничего не понимаю. В самый первый день, когда эта шваль только вывалила на улицы, парочка фанатиков попыталась проломить заднюю дверь моего бара. С тесаками перли, суки, орали дурными голосами про очищение от греховных машин. Ну я и подумал: сейчас полиция приедет, живо их по камерам растолкают, дело-то минутное. Чтобы добро свое сберечь, я достал пушку и начал отстреливать их прямо через окно подсобки. Думал, продержусь немного до прихода патруля.
— И что, никто так и не явился? — Касьян чуть сбавил ход, косясь на раненого спутника.
— В том-то и фокус, что ни души, — Стас болезненно сморщился, когда наступил на скользкий камень. — Час палю, два палю, патроны жгу, а законников всё нет. В итоге эти дикари озверели и поперли напролом. Один из них, сумасшедший ублюдок, умудрился в окно пролезть, пока я барабан перезаряжал. Сверкнул железкой и полоснул меня по плечу, сука. Хорошо, я успел ему в упор в брюхо разрядить... Но полиция так и не появилась. Ни в тот день, ни на следующий. Город будто бросили на растерзание, Касьян. Нас просто оставили здесь подыхать.
Касьян на мгновение задумался, вглядываясь в колышущуюся впереди темноту туннеля. Слова Стаса будили в голове очень нехорошие предчувствия. В Новых землях жандармы и фабричные смотрители никогда не славились мягкостью или медлительностью, когда дело касалось беспорядков. Наоборот, их всегда было пруд пруди на каждом перекрестке — вооруженные до зубов, сытые, готовые раздавить любое недовольство рабочих под тяжелыми коваными сапогами еще до того, как оно разгорится. Если уж они не явились за три дня, значит, привычный порядок рухнул.
— Видимо, случилось что-то по-настоящему паршивое, раз они так и не появились, — негромко произнес Касьян, перешагивая через торчащую из сырой стены ржавую трубу. — Их ведь по городу не мало ходит. Точнее, ходило. Патрули на каждой крупной улице, пулеметные вышки у мануфактур... Чтобы они просто взяли и бросили целый квартал на растерзание фанатикам? Не верю. Похоже, в других частях города сейчас **все гораздо хуже**. Если центр или правительственные сектора полыхнули сильнее нашего, до окраин и трущоб им просто нет дела. Их там самих могли прижать к стене.
— Хуже? Куда уж хуже, парень... — проворчал Стас, тяжело дыша музыканту в спину. От каждого шага зашитое плечо отзывалось дергающей болью, но трактирщик упрямо переставлял ноги, крепче сжимая свой револьвер. — Если эти святоши умудрились прорваться к центральным мануфактурам или взорвали главный паровой коллектор, то весь этот чертов город утонет в кипятке и дыму быстрее, чем я успею подсчитать свои убытки от разграбленного бара.
Туннель начал постепенно расширяться, и впереди, сквозь пелену плотного сырого тумана, послышался отчетливый, тяжелый гул бурлящей воды и скрежет далеких механизмов. Они приближались к мануфактурным каналам — огромной подземной сети, куда фабрики десятилетиями сливали свои мазутные и химические отходы. Запах серы, раскаленного металла и дешевого угля становился все сильнее, полностью вытесняя вонь подвальной сырости. Касьян замедлил шаг и поднял руку, призывая Стаса к осторожности: впереди, где туннель выходил к открытой воде каналов, мелькнул слабый отсвет факела.
Касьян и Стас затаились у самого края туннеля, где сырой кирпичный свод обрывался, выходя к полузаброшенной набережной мануфактурного канала. Плотный, пахнущий химикатами туман клубился над мазутной водой, но сквозь него отчетливо виднелась грязная подворотня напротив. Там, под тусклым светом колеблющегося газового фонаря, разыгрывалась кровавая драма. Мужчина в разодранной фабричной робе стоял на коленях, а над ним высился сектант в грязном балахоне, исписанном антимашинными знаками. Короткий взмах грубого тесака — и бедолага повалился на мостовую, судорожно хватаясь за перерезанное горло.
— Сколько же этих фанатиков расплодилось, мать их... — сквозь зубы прошипел Стас, наблюдая за расправой и поудобнее перехватывая свой тяжелый револьвер здоровой рукой. — Настоящая саранча, лезут и лезут изо всех щелей. Надо обходить стороной, иначе мы...
Его следующее предложение оборвалось на полуслове, подавленное диким, утробным треском, похожим на хруст ломающихся бревен. Из непроглядной тьмы подворотни, прямо за спиной торжествующего сектанта, стремительно выскочило нечто массивное. Тяжелая, угловатая тень с ходу полоснула фанатика чем-то острым, глубоко вспоров ему спину от плеча до поясницы.
Сектант истошно закричал, роняя тесак, но неведомая тварь не остановилась. Она повалила его наземь и принялась лихорадочно, с безумной, механической скоростью колотить по нему тяжелыми, неестественно длинными конечностями. Звуки глухих ударов и ломающихся костей эхом разносились по пустой набережной — существо буквально вбивало человеческое тело в камни мостовой, превращая его в кровавое месиво.
Касьян почувствовал, как по спине пробежал ледяной пот, а сердце, до этого бившееся ровно, испуганно екнуло. В тусклом свете фонаря, сквозь летящие брызги крови и обрывки фанатичного балахона, он отчетливо разглядел нападавшее чудовище.
Это были они. Твари из его трехдневного кошмара каким-то образом прорвались в реальный мир. И теперь их пугающее «любопытство» сменилось слепой, первобытной жестокостью. Касьян крепче сжал рукоять ножа, понимая, что землетрясение, о котором говорил Стас, принесло в город беду куда более страшную, чем банда безумных сектантов.
— Я бы предложил переждать прямо здесь, в туннеле, — едва слышно прохрипел Стас, не сводя дикого взгляда с лесной твари, которая продолжала методично превращать сектанта в кровавое месиво. — Но я не один такой умный в этом городе. Рано или поздно кто-то еще из портовых или беглых мануфактурщиков сообразит воспользоваться этими каналами. Они ломанутся сюда и гарантированно приведут кого-нибудь за собой. А запереть этот ход с обеих сторон мы не сможем. Надо двигаться, пока это... существо занято своей добычей.
Касьян коротко кивнул. Спорить здесь было не о чем. Он осторожно подошел к самому краю кирпичного выступа, за которым начиналась заброшенная набережная канала. Высота здесь была небольшой — всего метра полтора, — но внизу лежали скользкие, покрытые мазутом камни и ржавые куски фабричного железа. Для здорового человека такой прыжок был делом секундным, особенно для Касьяна, который сейчас ощущал в ногах непривычную, пружинящую силу. Музыкант бесшумно соскользнул вниз, мягко самортизировав коленями при приземлении, и тут же развернулся лицом к туннелю.
Теперь нужно было спустить Стаса, и вот тут начинались настоящие трудности. С раненым плечом и тяжелым револьвером в здоровой руке трактирщик рисковал либо потерять равновесие и пересчитать носом камни, либо вскрикнуть на всю округу от резкой боли. Касьян жестом приказал ему помалкивать, пошире расставил ноги для упора и протянул руки вверх, готовясь принять вес спутника.
Стас, грязно и беззвучно матерясь одними губами, тяжело развернулся спиной к проему и аккуратно свесил ноги с обрыва. Касьян крепко перехватил старого скрягу за пояс и под мышки, забирая его тушу на себя. На удивление тело даже не дрогнуло от такой нагрузки — он легко удержал трактирщика, помогая ему плавно и без единого стука опустить сапоги на скользкую мостовую. Стас лишь на секунду зажмурился, судорожно глотая воздух сквозь плотно сжатые зубы, когда потревоженный шов на плече обожгло огнем, но устоял на ногах. Они оказались на нижнем ярусе, окутанные плотным туманом, всего в паре десятков шагов от подворотни, где жуткий гость из кошмаров как раз заканчивал свою расправу.