По Кузнецову Н.
Среди лесов в густой ночи
Горит костëр легонько.
Он тянет пламя языки
И ждëт свободы горько.
Пустил бы красного гуся
И сжëг бы всех до тла!
Но жалко лес, мои друзья,
И так мила немая мгла.
Саша ходил к речке каждый день, ловил рыбу и даже начал делать запасы впрок — сушил улов, перекладывая каждый слой промытыми листьями и тонкими ветками для вентиляции. Воду он брал из того же ручья, но пропускал через самодельный фильтр: отрезал край рукава кофты, насыпал туда гальки со дна и медленно переливал воду в выдолбленную плошку. Галька задерживала взвесь, ткань — муть. Просто, но надёжно. Теперь, когда быт был налажен, он почти всё время посвящал разведке.
Александр знал разные истории о попаданцах, но не мог утверждать, что здесь есть разумная жизнь. Флора походила на земную лишь внешне — и из этого не следовало, что мир копирует его планету. Однако Саше, как биосоциальному существу, отчаянно хотелось встретить подобие разума. Хотя бы враждебного. Именно поэтому он жадно искал выход к поселениям — любое жильё означало бы конец вынужденному отшельничеству.
За неделю он исходил лес радиально — примерно на три километра от костра в каждую сторону. Однажды наткнулся на горы: они возникли слишком резко, словно их воздвигли за ночь, но Саша не сомневался в могуществе природы — способна и не на такое.
Одежда, в которой он очутился здесь, изгрязнилась, но он стирал её в том же озере, где ловил рыбу. Там же принимал ванну. Рыбы оказались безобидными — лишь щекотно скользили по телу, принимая его за странное коряжистое существо. Постепенно они приобрели для него почти сакральное значение: они не только кормили, но и были единственной живой душой, которую он встречал изо дня в день.
Такая рутина надоела до зубного скрежета. Отсутствие человеческой речи и редкие завывания неведомых тварей давили на психику, вызывая липкое чувство ненастоящего. Иногда казалось, что лес — декорация, а он сам — актёр в дурацком спектакле без зрителей. Но Саша держался, стиснув зубы. За неделю он соорудил шалаш из лапника и жердей — кривоватый, продуваемый, но дарящий иллюзию защиты, — и даже смастерил подобие топора.
Изготовил он его так. Нашёл крепкую, чуть изогнутую палку из твёрдой древесины — длиной с предплечье, с удобным захватом. На одном конце выдолбил углубление, куда плотно вогнал острый камень. Чтобы тот не выскакивал, Саша обмотал соединение самодельной верёвкой в несколько слоёв.
Для верёвки он сплёл несколько тонких ивовых прутьев, распарив их в горячей воде. Между прутьями вплёл лубяные волокна липы, а поверх намотал слой из скрученных стеблей крапивы — предварительно высушенных и размятых, чтобы не кололись. Всё это пропитал смолой, добытой из надрезов на коре хвойных деревьев — янтарно-жёлтой, пахнущей скипидаром и древностью. Когда смола застыла, обвязка стала монолитной, не давая камню провернуться. Так у Саши появился инструмент — нечто среднее между топором и киркой, с которым можно было и ветку срубить, и при случае ударить со всей силы.
Александр понимал: возможно, он здесь застрял надолго — на месяцы, а может, навсегда.
— Я выжил, — проговорил он, глядя на угли, пульсирующие алым и багровым. — И теперь точно ни за что не захочу расстаться с жизнью, даже если останусь единственным живым существом.
В голосе не было бравады — только холодная, выстраданная решимость.
Восьмой день в этом месте, которое из сущего ада понемногу превратилось в пригодное для жизни, тоже заканчивался. Закат разлился полосами цвета запёкшейся крови и старого золота. Страх перед каждым шорохом притупился, сменившись глухой усталостью. Саша больше не вздрагивал от каждого звука.
Он лёг спать на подстилку из сухой травы и мха, подложив под голову свёрнутую кофту. Приснился странный сон: город, полный людей, — но все бежали мимо, не замечая его, будто он призрак. Всё пылало. А потом он открыл глаза. Что-то надвигалось из глубины леса — тяжёлое, неизбежное. Сквозь привычный шум листвы и стрекот ночных насекомых он услышал лай. Злобный, отрывистый, многоголосый.
— Вот и встретился с живностью, — проговорил Саша, и в голосе его прозвучала та особенная усмешка, когда страх перегорел и осталась только злая готовность.
Он не сомневался: гости пришли не с добрыми намерениями. Запах крови и возбуждения, доносимый ветром, говорил сам за себя.
Он взял в руки заострённую палку — ту самую, которой ловил рыбу. Рядом положил топор. Затем окунул концы толстых смолистых палок в костёр, дождался ровного пламени — в случае чего сможет отбиваться ещё и огнём. Приближающийся вой — уже не лай, а протяжный, леденящий душу — давил на психику, заставляя нутро сжиматься. Но сдаваться он не собирался.
Вдруг из чащи донеслись тяжёлые стоны, а за ними — те самые вои. Саша интуитивно бросился на звук. Отбросил длинное копьё — там, в темноте, оно было бы помехой, — прихватил топорик и горящую палку.
Вскоре он заметил силуэт, бежавший прихрамывая. Крикнул, вкладывая отчаяние:
— Сюда! Быстрее!
Силуэт дёрнулся к нему. Позади, в зеленоватом свете чужой луны, проступили очертания зверей — крупнее волков, с горящими глазами-угольками. Саша выбежал навстречу, размахивая огнём, крича во всё горло. Волки замялись, заскулили. Он отогнал их на безопасную дистанцию и сопроводил хромающего к костру. По пути заметил, что из ноги незнакомца хлещет кровь — алая, чернеющая на лесной подстилке. Но времени на остановку не было — враги отступили лишь на шаг.
Незнакомец обессиленно упал, застонал, попытался подняться.
— Плохо дело, потерял много крови, — подумал Саша, холодея.
— Врагов — тьма... — тихо проговорил он.
— А нас — рать! — ответил сам себе с вызовом.
В одиночку тягаться со стаей, защищая обессилевшего, — безумно. И тогда его осенила страшная идея: устроить пожар. Шалаш, сушёная рыба, всё — сгорит. Но цена человеческой жизни перевешивала.
Саша методично поджёг ближайшую берёзу, затем осину, кусты, сухие папоротники. Лицо незнакомца из изумлённого стало печальным — тот понимал цену манёвра. Но иначе волки задавили бы числом.
Саша двигался полукругом, поджигая деревья перед мордами хищников. Огонь лизал стволы, разбрасывая горящие хлопья коры. Несколько смелых волков попытались прорваться, но, обжигая шерсть, с визгом откатывались. Однако пламя подбиралось и к шалашу. Горящие ветки падали сверху, трава у ног задымилась, воздух наполнился удушливым смрадом.
В промежутках Саша обработал рану. Из ремня, куска коры и оторванного рукава соорудил жгут, промытые листья прижал к ране. Человек уже не приходил в себя. Саша затянул жгут, зафиксировал повязку и снова ринулся в бой.
Баталия длилась около часа, показавшегося вечностью. Волки, потеряв трёх сородичей, наконец скрылись. Но огонь подобрался к шалашу вплотную — крыша уже тлела. Медлить нельзя.
Саша окинул взглядом незнакомца — капюшон, чёрный плащ, прожжённый искрами.
— Надеюсь, ты не умер, — хрипло прошептал он. — Я уже не думал встретить здесь человека.
Быстро собрал провиант, сунул в карман каменный осколок, прихватил топор. Аккуратно поднял незнакомца — под колени и плечи. Тело оказалось невесомым. Нагнувшись, он разглядел в свете догорающего костра длинные ресницы, тонкие брови, бледные губы.
— Лишь бы не фембой, — мелькнуло в голове. — Заткнись! — одёрнул он себя и удивился собственной шутке.
Незнакомец оказался девушкой лет восемнадцати. Саша прижал её к груди, отошёл от жара. Ночь уступала серебристым сумеркам, потом показались первые лучи — розовые, долгожданные. Огонь сзади продолжал пожирать лес, но кровотечение почти остановилось. За часы пути он несколько раз ослаблял жгут и затягивал снова — по правилам первой помощи.
Оставалось только идти вперёд, подальше от дыма. И надеяться, что девушка очнётся. «Если она заговорит, — подумал Саша с циничной надеждой, — это будет мой первый информатор. Или хотя бы повод не сойти с уму окончательно».
Лес сзади трещал и стонал, но впереди уже маячила тишина.
Путь неизвестный не хочет кончаться.
Вызов бросает мне новый день.
С немцем пытаюсь я пообщаться.
Взгляд её томный кутает тень.
Мир неулыбчивый смеет смеяться,
Пряча украдкой тягостный тлен.
Но не намерен на этом сдаваться,
Жду непременно я перемен!
Ближе к обеду мать-природа наконец сжалилась. Полил дождь. Саша выдохнул с облегчением: теперь неконтролируемый пожар наверняка потухнет. Девушка всё ещё была без сознания. Он решил обосноваться неподалёку от ручья.
По старым засечкам на коре отыскал дорогу к воде. Дождь лил уже несколько часов, но ослабел до унылой, назойливой мороси. Они промокли до нитки.
— Даже костёр не разожгу — всё вокруг мокрое, — проворчал Саша, забыв, что пару часов назад чуть не стал кормом для волков. — Хотя, если подумать, мокрый костёр — меньше проблем. Не сожгу лес, не сгорю сам. Плюс.
Он аккуратно уложил незнакомку на ствол поваленного дерева — тот по счастливой случайности оказался сухим под густым пологом. Затем принялся за рану. Убрал жгут, снял пропитанный кровью рукав — тот самый, от его кофты, — брезгливо отбросил. Промыл рану водой из ручья, соорудил новый бинт из рукава футболки. Кровотечение почти остановилось, лишь сукровица сочилась из краёв. Пульс был слабым, но ровным.
— Жить будет, — вслух подумал Саша. — Если не подхватит инфекцию. А если подхватит — мои труды пойдут прахом. А мне бы не хотелось зря стараться.
До вечера он занимался лагерем: искал сухие ветки под нижними ярусами елей и пихт, рубил сучья топором, соорудил новый шалаш из лапника. Заточил палку для рыбы. И то и дело поглядывал на пациентку.
Под вечер девушка открыла глаза. Саша осторожно приблизился.
— Привет, — сказал он мягко. — Не понимаешь меня, знаю. Но я не хочу причинить вреда.
Он развёл руки, показывая, что безоружен, затем ткнул пальцем в себя: «Я — Саша». Девушка томно взглянула мутными глазами и снова смежила веки.
— Слабость, ясно.
Он достал остатки сушёной рыбы, тронул её за плечо, протянул еду. Девушка настороженно посмотрела, помедлила, потом жадно схватила и принялась уплетать, почти не жуя.
— Хороший аппетит — хороший знак, — усмехнулся Саша.
Но после еды она свернулась калачиком и провалилась в сон. Он подложил под её голову свою кофту — всё равно изодранную и мокрую, — лёг рядом, положив под бок топорик, и тоже уснул.
Проснулся от солнца. Дождь прошёл, земля подсохла. Саша развёл костёр — второй раз процесс пошёл быстрее, — смастерил новый фильтр для воды (опять пожертвовав куском одежды), наловил рыбы и зажарил.
Запах разбудил девушку. Она украдкой наблюдала за ним. Саша усмехнулся, протянул ей рыбину:
— Хочешь?
Она кивнула, взяла, съела, несколько раз поднимая глаза с выражением, которое можно было прочитать как «спасибо».
В голову Саше пришла идея: вокруг много ягод, но какие съедобны — неизвестно. У него есть местная жительница. Он соберёт ягоды, она укажет — и багаж знаний пополнится.
Он потратил час на сбор самых аппетитных экземпляров, сияя от собственной гениальности вернулся — и застал картину: девушка, опираясь на дрожащие руки, пыталась встать. Нога подкашивалась, она с тихим всхлипом оседала.
— Стой! — бросился он к ней. — Ты чего?! Нога не зажила! Куда собралась?
Она подняла смущённые глаза, багровея, вымолвила на своём языке несколько отрывистых фраз.
— Не понимаю! — Саша развёл руками, покрутил пальцем у виска, ткнул в себя. — Растолкуй нормально!
Девушка стала красной как помидор, повторила свою тарабарщину и вытянула руки, указывая на... таз. Чуть ниже пояса.
— Только не говори, что ты... — Саша замер. Затем медленно, утрированно удивлённо, повторил жест. — Это? Ты хочешь... ну... по-маленькому?
Девушка, готовая провалиться сквозь землю, краешками губ улыбнулась.
— Приплыли, — выдохнул Саша. — Ладно. Только предупреди заранее. Я сам отведу. Договорились?
Он избавит читателей от подробностей. Скажу лишь: всё обошлось, и когда они вернулись, на лице девушки впервые появилась неподдельная, озорная улыбка.
— А-а-а... Этого следовало ожидать, — протянул Саша, почёсывая затылок. — Ладно, забудем. Теперь — к моей гениальной идее.
Он поднёс к её лицу горсть ягод. Показал на них, потом на свой рот, потом на её, вопросительно поднял бровь: можно есть?
Девушка улыбнулась шире, схватила всю горсть, отправила в рот и проглотила.
— Вот те на! — опешил Саша. — А вдруг ядовитые?! Она что, не разбирается? Или ей всё равно? Труп, отравление, я её убил...
Девушка, наблюдая за его паникой, лукаво улыбнулась, показала большой палец вверх, затем сорвала точно такую же красную ягоду с куста, продемонстрировала и отправила в рот.
— Ты... хочешь сказать, они съедобные? — выдавил Саша, чувствуя, как страх оттаивает в груди.
Девушка кивнула, едва сдержав смешок.
— В следующий раз предупреждай сразу, — выдохнул он. — А не устраивай цирк с конским сердцебиением.
Дни шли. Саша ухаживал за девушкой — кормил, поил, менял повязки, помогал передвигаться. Она окрепла, стала чаще улыбаться, но ни разу не сняла капюшон, скрывавший уши. Даже ночью, когда он отворачивался, она поправляла его. Он не спрашивал — у каждого своя тайна.
Ягоды оказались съедобными и вкусными. Рацион разнообразился. Но рана заживала медленно — края оставались припухшими, сочилась ихорозная жидкость. Саша обрабатывал рану несколько раз в день. Каждый раз, когда она вздыхала от боли, он ненавидел себя за эту необходимость. Но продолжал. Потому что бросить её, беспомощную, в чужом лесу было выше его сил. И потому что она была его единственным ключом к этому миру.
За эти дни он по крупицам, на жестах и повторениях, выучил её имя — Сильби. И несколько простых слов. На «хорошо» она кивала и произносила короткое слово. Рыбу и ягоды называла как-то иначе, но Саша не был уверен, общие ли это названия.
Он пытался анализировать её язык. Звуки напоминали восточноазиатские — плавные слоги с придыханием, гортанные переливы. Но речь была резкой, с обилием шипящих. Саша, пытаясь повторить, едва не прикусил язык. «Смесь степного с восточным, — решил он. — Фонетика — жесть. Но я справлюсь. Если я выучил сопромат, выучу и это».
Однажды вечером луна поднялась высоко, залив поляну серебром. Саша сидел у костра и смотрел на спящую девушку. Капюшон чуть сполз — из-под ткани выбилась прядь льняных волос, мягко золотящихся. Он замер. Тонкие черты, высокие скулы, длинные ресницы — слишком правильные, будто сотворённые не природой, а искусным художником.
Он вспомнил о телефоне. Выключил его в первый день, бережно храня заряд. Но сейчас... А что, если запечатлеть этот момент? Когда-нибудь он покажет друзьям: «А вот та самая Сильби. И капюшон она так и не сняла... Интересно, почему?»
Он осторожно достал телефон, включил, сделал тихий снимок — серебряный свет, золотой отблеск волос, мистический ореол. Удовлетворённо кивнул, выключил и спрятал.
«У каждого есть тайны, — подумал он, ложась спать.
И тайна осталась при ней.