Сеул. 5:00 утра.
Будильник звенел слишком рано — не по расписанию, не по плану. Дживон всегда вставала в семь, минута в минуту, но в этот раз сама выставила на два часа раньше. И всё из-за одного человека.
Она выключила сигнал и на мгновение осталась лежать, глядя в потолок. Глаза ещё не привыкли к темноте, но в голове уже крутилась вчерашняя сцена — мокрый дождь, улица, зонт, пиджак… ключи. И голос Кима в телефоне.
«Он ничего не сказал, но я чувствовала… он промок из-за меня. Опоздал. Замёрз. И всё-таки улыбнулся в трубку…»
Она встала, прошла босиком по прохладному полу и включила свет в ванной. Зеркало отразило её лицо: слегка уставшее, без макияжа, но живое, как давно не было.
Горячая вода потекла по плечам, по спине, по запястьям. Она закрыла глаза, давая мыслям течь вместе со струями.
«Я должна… сделать что-то. Простое. Но от сердца.»
Идея родилась неожиданно:
Кофе и сладкое. Тёплое, привычное. Домашнее.
Она вышла из душа, закуталась в полотенце и, не включая музыку, пошла на кухню. Там, в идеально организованном пространстве, она собрала всё быстро: любимый чёрный кофе в термос, миндальное печенье в аккуратный пакетик, скреплённый красной лентой.
На бумажке, почти не думая, написала:
«Надеюсь, ты не злишься. Сегодня — мой ход.
— Дживон»
Она даже не успела удивиться сама себе. Просто сложила всё в фирменный крафтовый пакет и поставила у двери, вместе с ключами от машины.
Дживон стояла в спальне, возле большого зеркала в белом халате, с полотенцем на волосах. Комната была тихой, только снаружи доносился утренний ветер.
Она сбросила с себя халат и аккуратно потянулась к прикроватной тумбе, где лежала тонкая чёрная коробка. Открыла — внутри аккуратно сложенные чёрные шёлковые чулки. Один за другим, медленно и точно, она натянула их на ноги, разглаживая каждую складку, каждое движение как ритуал. Ткань холодила кожу, но под пальцами была гладкой, скользящей, почти невесомой.
Затем она надела строгую белую рубашку с мягким отливом — сидела идеально по фигуре, подчёркивая изгиб талии и форму груди. Следом — тёмно-синяя юбка с высокой посадкой, обтягивающая бёдра, с разрезом сзади. Всё выглядело точно, выверено. Линия. Стиль. Власть.
Последним элементом стали не контактные линзы, как обычно, а тонкие очки в изящной оправе. Она редко надевала их, только дома… но сегодня — сегодня она позволила себе быть немного другой. Чуть мягче. Чуть ближе.
Очки придали её образу утончённую строгость, не холодную — интеллектуальную, изящную, почти притягательную.
На кровати лежал пиджак Кима, аккуратно отглаженный, как новый. Она аккуратно свернула его, положила в подарочный холщовый пакет, рядом добавила термос с кофе, миндальное печенье в прозрачном пакетике, перевязанном бежевой лентой.
Она застегнула ремешок часов, надела лаковые туфли на тонком каблуке, схватила ключи от машины, зонт — и вышла из квартиры, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Сеул. 6:30 утра.
Будильник визгливо вздрогнул, вырывая Дохёна из тяжёлого, бессмысленного сна. Он машинально протянул руку, нащупал кнопку — и тишина вернулась в комнату. Только гул холодильника и далёкие звуки улицы.
Дохён сел, почесал затылок и провёл ладонью по лицу. Обычное утро. Обычная квартира. Обычная пустота.
«Вчерашний звонок…»
Он вспомнил голос Хан Дживон. Тёплый, немного неловкий, будто она хотела сказать что-то больше, чем просто про ключи.
«Я хотела постирать твой пиджак. Верну завтра.»
Фраза крутилась в голове, как чужая, как будто не для него.
Дохён встал от резкого щелчка в голове — будильник не звонил, и даже Дживон ни чего не написала, но тело знало: пора. В душе вода ударила ледяной дробью, как почти и каждое утро последние три года. Горячую он не включал принципиально — она делала мысли вялыми, а главное, напоминала, что бойлер сломан уже 11 месяцев, а чинить он его и не собирался.
Белая рубашка легла на плечи с привычной жесткостью плохо выполосканного белья. Тёмные брюки — чуть потёртые на коленях, но ещё приличные. И кроссовки. Безупречно белые, с едва заметной синевой по краям подошвы, будто только из коробки.
Остановился перед шкафом. На вешалке — тёмно-серый галстук с геометрическим узором и пиджак с идеальными стрелками. Сегодня, придётся надеть этот. Пальцы автоматически затянули узел, движения отработаны до механического совершенства. Пиджак лег на плечи, внезапно сдавив грудь. Как же он ненавидел это ощущение — будто облачался не в одежду, а в чужую кожу. В зеркале отразился правильный офисный работник. Только белые кроссовки по-прежнему выделялись — маленький бунт, который он себе позволял.
В офисе, где галстуки затягивались до синевы, на них косо смотрели уже год. Но он просто перестал замечать эти взгляды — ровно тогда же, когда перестал замечать пустую бутылку виски в мусорном ведре и фотографию в ящике стола.
В конце концов, ему было всё равно, как он выглядит.
Он пригладил волосы, посмотрел в зеркало.
«Нормальный. Никакой.» — мелькнуло в голове.
Съел два сухих рисовых хлебца, запил горьким кофе из автомата на углу — вкус был отвратительный, но мозг от него просыпался лучше, чем от слов.
Дохён вышел из квартиры, резко захлопнув дверь.
Солнце било в глаза — слишком яркое, слишком жаркое для раннего утра. Воздух висел плотный, пропитанный городским смогом и чем-то ещё — сладковатым, химическим, от чего в горле першило.
Шум улицы плыл вокруг, странно вязкий, будто звуки тонули в этой липкой духоте. Гудки машин, обрывки разговоров, скрип тормозов — всё сливалось в одну густую, тягучую массу, как будто кто-то замедлил запись.
Дохён шагнул вперёд, ощущая, как подошвы кроссовок слегка прилипают к раскалённому асфальту.
Он не сразу заметил, как тень от высоток шла не туда, куда падал свет.
И как его отражение в витрине запоздало на миг, будто мир подгружается с ошибкой.
Но Ким просто шёл.
На работу. Как всегда.
Сеул. 7:22 утра. Перед зданием Yeouido One.
Машина остановилась на привычной парковке у главного входа. Дживон заглушила двигатель, убрала телефон в сумку и на мгновение осталась сидеть в тишине.
Она приехала на двадцать минут раньше обычного, хотя никогда не позволяла себе таких “слабостей”. Всё всегда должно быть по расписанию, чётко и без суеты.
Но сегодня — другое утро.
Сегодня в пакете рядом с ней — пиджак чужого мужчины, тёплый кофе и сладости, которых она никогда не покупает для себя.
«Зачем я вообще это сделала? Он, наверное, даже не обратит внимания…»
Она посмотрела на часы. Секунды будто тянулись дольше обычного.
На улицах начинало оживать движение, сотрудники в офисной одежде подходили поодиночке и группами, но его всё не было.
«Я приехала рано. Слишком рано. Что я ему скажу?.. Конечно, скажу, что только подошла. Что заехала по пути. Случайно. Ещё бы. Я же не стану признаваться, что сижу тут уже десять минут, как дура, и смотрю на дверь, как будто оттуда выйдет что-то важное…»
Она выдохнула, взяла пакет с пиджаком и кофе, аккуратно поправила очки и провела рукой по волосам, чтобы убедиться, что они лежат идеально. Волноваться — это не про неё.
Она всегда контролирует ситуацию.
«Если он удивится — отлично. Если нет… ну и ладно. Это просто кофе. Просто пиджак. Просто вежливость.»
Она открыла дверь машины, вышла и направилась к зданию.
Ветер мягко качнул край её юбки. У входа она встала, отступила чуть в тень — не так, чтобы прятаться, но достаточно, чтобы можно было заметить Кима первой.
7:51 утра. Перед зданием Yeouido One.
Дохён поднялся по последним ступеням от метро и вышел на свет. Жара, как и вчера, уже начинала набирать силу, но воздух сегодня был каким-то… глухим. Будто звук в мире приглушили, как в наушниках. Всё — чуть медленнее, чуть мягче, чуть чужеродней.
Он подошёл к зданию и почти сразу увидел её, Хан Дживон.
Дживон стояла у стеклянной стены у самого входа. Облокотившись спиной на гладкую поверхность, она держала в руках аккуратный белый пакет с термосом и пиджаком, а рядом — свою сумку.
Волосы лежали ровно, как будто уложены одной мысленной командой. Очки придавали её лицу строгость, но взгляд… взгляд был настороженным.
И — он был направлен прямо на него.
Как только она заметила Кима, мгновенно оттолкнулась от стены и пошла к нему, будто просто проходила мимо. Спокойно. Естественно. Почти.
Он замедлил шаг.
«Она ждала меня… Не просто шла мимо. Ждала. Долго.»
Это было очевидно. Даже слишком.
Он попытался выровнять дыхание, но не знал, куда деть руки.
Они подошли друг к другу почти одновременно. Она первая заговорила:
— О, ты уже пришёл? — голос спокойный, будто всё это действительно случайно.
— Ага… — Дохён кивнул, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Ты… тоже только подошла?
Она чуть усмехнулась и опустила взгляд.
— Ну да, — неуверенно сказала она и тут же добавила: — Удобно получилось. Машина сегодня свободна была.
Ким кивнул. Он не знал, что сказать. Хотел — но не мог. Вместо этого он отметил, как мягко струится ткань её рубашки, как утончённо смотрятся очки на переносице, как идеально подчёркнуты её губы, даже если на них нет помады.
«Она ждала меня. И ждала явно не минуту…»
— Это тебе, — сказала она чуть тише и протянула ему пакет.
Он взял его осторожно, будто это было что-то хрупкое.
Пиджак. Кофе. Что-то сладкое. И… записка?
Он ничего не ответил сразу. Просто посмотрел на неё.
А она — на него.
Дохён опустил взгляд в пакет, а затем снова — на неё.
— Это… — Ким сглотнул. — Тебе не стоило…
Дживон чуть наклонила голову.
— Почему нет? — её голос был мягким, но в нём чувствовалась привычная ровность. — Ты дал мне зонт. А ещё… промок. И забыл ключи. Это компенсация. Без сантиментов.
Она слегка усмехнулась. Её руки были сложены на груди, а взгляд — спокойный. Чуть сквозь него проглядывалось что-то большее, но она скрывала это, как всегда.
Ким хотел ответить, поблагодарить, сказать хоть что-то в ответ, но его взгляд не задержался на ней.
Он вдруг уставился ей за плечо, на стеклянную стену здания.
Стекло… треснуло.
Не громко, не с грохотом.
Почти бесшумно — как будто трещина ползёт по льду.
Одна длинная, тонкая линия, сползающая по поверхности, будто кто-то провёл ногтем изнутри. Затем — ещё одна. И ещё.
Он замер.
«Нет… этого не может быть…»
Дживон заметила его взгляд, нахмурилась.
— Что?
Он ничего не сказал — инстинктивно шагнул вперёд, будто хотел её прикрыть собой. Рука дернулась, как бы нащупывая воздух.
— Подожди… — прошептал он. — Там… стекло…
Она обернулась.
Ничего. Ни трещин. Ни искажений. Только их отражения в зеркальной поверхности, будто слегка плывущие, будто мир немного не догрузился.
— Там всё в порядке, — сказала она осторожно. — Ким-сси, ты в порядке?
Он посмотрел на неё.
Но в глазах её отражения за стеклом…
что-то двигалось не так.
Он почти не думал.
Когда трещины на стекле начали расходиться, Дохён не раздумывал ни секунды — встал перед Дживон, закрыл её собой, раскинув руки, как крылья.
Инстинкт. Страх. Защита.
И в тот же миг — взрыв.
Стеклянная стена взорвалась наружу, как будто её ударили изнутри.
Тысячи осколков, сверкающих в утреннем свете, летели во все стороны —
в воздухе звенела тишина, как будто звук выключили.
Дохён успел пригнуться, накрыв Дживон —
но всё равно почувствовал, как осколки режут по спине, по плечу, по её одежде.
Она вскрикнула — коротко, глухо. На её рубашке — тонкие порезы, ткань рванулась на груди, по боку, оставляя открытые участки кожи, по которым текли тонкие, почти невидимые капли крови.
Слишком реально.
Слишком остро.
И в этот момент — мир…
Под ними разорвался – не просто раскрылся, а вздрогнул, треснул по швам, будто невидимые когти впились в саму ткань реальности. Пространство не сложилось – оно разлетелось в клочья. Бумажный мир не аккуратно свернулся, а закричал, разрываясь по линиям сгибов, превращаясь в клубящийся хаос. Цвета не потухли – их вырвали с корнем, оставив после себя выжженные следы. Свет не исчез – его поглотила внезапно разверзшаяся пасть пустоты.
Теперь там, где был пол, зияла бездна – ненасытная, бесформенная, дышащая ледяным ветром небытия. Они падали — во тьму, в пустоту, в бесконечность. Дохён держал её крепко, даже когда глаза не могли различить ничего, кроме мглы с фиолетовыми прожилками, как вены другой реальности.
…тишина.
Дохён открыл глаза.
Металл. Холод. Влажность. Тишина, настолько густая, что звенело в ушах.
Он лежал на твёрдой, скользкой поверхности. Над ним — темнота с лёгким пульсирующим светом вдалеке.
Рядом — тело Дживон.
Она лежала на боку, без сознания. Её рубашка была порвана в нескольких местах, кое-где выступила кровь, но дыхание…
Он прислушался — она дышала.
Он медленно подался к ней, коснулся плеча.
— Дживон?.. — прошептал он, почти боясь нарушить этот покой.
Тишина.
Он посмотрел вокруг.
Всё было неправильным. Как будто они оказались внутри механизмов, под кожей мира.
Как будто сам воздух был из шестерёнок и теней.
…тишина. Тьма. Гул.
Дохён сидел, опершись рукой о холодную металлическую поверхность, его дыхание сбилось, как у человека, только что вынырнувшего из-под воды. Голова кружилась. Сердце било так, будто сейчас вырвется из груди.
Ким сразу повернулся — Дживон лежала рядом. Без сознания. Бледная. Ткань её рубашки была порвана осколками, на коже — царапины, кровь запеклась на плечах и шее.
Он придвинулся к ней и осторожно коснулся её лица.
— Эй… Дживон… — голос сорвался. — Чёрт… Чёрт, нет. Проснись.
Он провёл рукой по её щеке. Она была холодной, но дыхание — было.
Тихое, прерывистое… живое.
Дохён выдохнул. Почти задохнулся от этого.
— Господи… — он провёл ладонью по лицу. — Что это, мать его… Что происходит?..
Он посмотрел вокруг.
Всё было нереальным.
Они лежали на гигантской платформе, покрытой металлом с чуждыми символами и странными гравировками. Из стен торчали трубы, какие-то цилиндры, тросы — всё это выглядело как внутренности гигантской машины.
Свет — тусклый, словно исходил от самой тьмы. Всё казалось живым и пульсирующим, как будто воздух дышал.
Откуда-то вдалеке доносился мерный, глубокий гул, будто сердце этого места бьётся в такт его страху.
Рядом валялся разорванный бумажный пакет. По полу были рассыпаны печенья — треснутые, перемешанные с пылью и каплями масла.
В нескольких метрах от них он заметил её очки — одно стекло треснуло, дужка погнулась. Он машинально потянулся к ним и забрал.
Ким сел, сжал очки в руке.
— Нет, это не может быть реальностью…
Он посмотрел на Дживон.
— Это грёбаный сон… или повторяется…
Он огляделся, сердце колотилось в груди.
— Что за херня?! — закричал он, голос отозвался эхом по стенам.
— Где я, блядь?! — уже не выдержал он. — Что это за… за…
Он стиснул зубы, смотрел на механические стены, провода, платформу, на которой они оказались. Всё дрожало внутри него.
Он обнял себя за плечи, пальцы дрожали. Снова посмотрел на Дживон.
— Я должен её защитить. Я не могу потерять её. Ни здесь. Ни сейчас.
Тишина.
И в этой тишине он услышал слабое, едва уловимое шипение.
Как будто кто-то… или что-то… тянулось к ним из-за пределов этого места.
Металл под его ногами всё ещё дрожал от крика, когда вдалеке раздался глухой, мерный топот.
Сначала он подумал, что это эхо — игра звука в этой безумной трубе.
Но нет.
Шаги становились всё громче.
Гул усиливался.
Из коридора, затянутого тенями и трубами, вышел силуэт.
Голем.
Три метра роста. Масса — как у машины.
Корпус — ржаво-красный, с символами, мерцающими тусклым эферитовым светом. Вместо головы — вращающийся шар с линзами, один из которых мигал кроваво-красным. На плечах — клепаные плиты, в груди — свечение.
И он смотрел прямо на них.
Дохён инстинктивно встал, заслоняя собой Дживон.
— Нет-нет-нет… — выдохнул он. — Не сейчас…
Голем сделал шаг. Потом ещё. И поднял руку, увенчанную чем-то вроде тяжёлой дробилки, с которой стекала серая смазка.
Он завёлся.
Мир снова ожил — для убийства.
Дохён едва успел сделать шаг назад, когда тьма вспыхнула.
Из абсолютной черноты, словно вырванной из небытия, вырвался силуэт — не человек, не зверь, не огонь и не дым, но всё сразу.
Тьма двигалась, как живое, без формы, но с намерением.
Она врезалась в Голема, как удар божественной молнии.
В одно мгновение — из груди механизма вырвалась дыра.
Металл расплавился, словно восковая оболочка, и провалился внутрь с мокрым шипением.
От силы удара Голем отлетел назад, и рухнул на пол, содрогнувшись всем корпусом.
Сердцевина машины мигнула — и погасла навсегда.
Свет от эферита угас, оставив лишь вгрызенную дыру в корпусе.
Края металла были почерневшими, оплавленными, словно время прикоснулось к нему.
Дохён стоял, не в силах выдохнуть.
Голем лежал на полу, безжизненно. Его корпус потрескивал, медленно остывая. Воздух был насыщен гарью расплавленного металла и чем-то… необъяснимым. Словно сама смерть оставила след.
Ким не двинулся. Он стоял, прижав Дживон к себе, сердце всё ещё колотилось от страха. Он пытался понять, что только что произошло, но мозг отказывался складывать обрывки в логическую цепочку.
Сгусток — или форма, или нечто между — замерла в воздухе, словно разглядывала их.
Светлый дым с тёмным центром. Пульсация. Плавные контуры, будто женский силуэт — невыразимо тонкий, невысокий, как юная девушка в развевающемся плаще из дыма и чернил.
Из этой формы вытянулась “рука”, больше похожая на щупальце света и тьмы одновременно, и она указала на Дживон.
Сначала тишина. Потом — голос.
— Она… не из этого мира…
Голос был тонким, как шёпот, почти детским. Потом — повторение.
Но уже другим голосом. Более взрослым. Твёрдым.
— Она… не из этого… мира.
И снова.
Теперь — металлическим эхом, будто слова шли из полости механизма.
— Она… не… из… этого… мира…
Каждое повторение — с новой интонацией, новым источником, словно в тени говорили десятки разных существ, согласных только в одном.
Дохён замер. Его охватила дрожь.
— Прекрати… — прошептал он. — Прекрати это.
Существо не двигалось. Но голос продолжал.
Указующий палец — или то, что им было — всё ещё был направлен на Дживон.
Ким отшатнулся, увидел рядом упавший пиджак — тот самый, чисто сложенный, который она хотела отдать.
Он схватил его и, почти не думая, накрыл им её тело, будто это было единственное, чем он мог защитить её от всего мира.
— Ещё не время возвращать! — закричал он. — Ты слышишь?! НЕ СЕЙЧАС!
В тот же миг — тьма дёрнулась.
Силуэт мгновенно оказался рядом. Ни звука, ни движения — просто в одно мгновение оказался у Дживон, завис над ней, как над телом, лежащим на алтаре.
Дохён не успел среагировать. Воздух вокруг сгустился, стал тяжёлым, давящим.
И Дживон…
поднялась в воздух.
Сначала медленно. Затем — выше.
Её тело было безвольным, но она парила, как будто тень под ней держала её за позвоночник, не давая упасть. Волосы струились вниз, дыхание оставалось ровным, как будто она спала.
Но свет вокруг неё начал дрожать.
Глаза Дохёна расширились.
— Чёрт возьми, отпусти её!.. — прорычал он. — Она ничего не сделала! Отпусти её, слышишь?!
Тьма не ответила. Только продолжала держать.
Глаза — или красные огни, плавающие внутри этой формы — взглянули на него.
Дживон всё ещё парила над землёй, её тело окружала безмолвная тьма, как кокон из вечности. Ким не понимал, как, но он чувствовал — она становится всё менее реальной. Как сны, что ускользают при пробуждении.
И потом — это началось.
Сначала пальцы.
Они растворились в воздухе, рассыпаясь светящимися искрами, которые мягко разлетелись, как снежинки, что горят изнутри.
Потом — руки, волосы, ноги… Всё.
Её форма распадалась, исчезала в чёрной пустоте.
— Нет… нет, стой! — крикнул он, делая шаг вперёд.
Дохён не мог поверить, что видит это. Он только начал приближаться к ней, только позволил себе думать о ней, а теперь…
Последним исчезало её сердце — свет в груди, биение жизни.
Но что-то осталось.
Прямо перед ним — в воздухе — замерцала шестерёнка.
Маленькая, светящаяся, словно вытканная из света и звука.
Она пульсировала.
Ритмично. Мягко.
Как сердце.
Ким рванулся вперёд.
Рука выстрелила в воздух — и он схватил её.
Пальцы сомкнулись, и он почувствовал, как нечто тёплое и живое ударило в ладонь.
Он зажал шестерёнку, прижал кулак к груди — на уровне своего сердца.
Его рука дрожала.
Он обернулся.
Но тьма всё ещё смотрела на него.
Немигающими красными отблесками в глубине своей безликости.
И снова — голос.
Словно всеми теми, кем она была:
— Она вернулась…
Туда, где её быть не должно.
Голос был двусмысленным, зыбким, будто одновременно говорил правду и ложь.
Ким стоял, сжав кулак. Сердце колотилось.
Он не знал, что держит.
Но чувствовал — это часть её.
— Ты… ты убила её… — прошептал он.
— Верни… прошу тебя…
— Верни…
Тьма не ответила.
Он закричал.
Во всё горло.
От боли, от страха, от бессилия.
И от чувства, что он уже потерял — что-то настоящее.
И только шестерёнка в его ладони продолжала пульсировать.
Как жизнь, которую забрали — но не до конца.
Тьма замерла. А потом — растворилась.
Без звука. Без света. Без прощания.
Как будто её никогда не было.
Ким остался один.
Тишина в этом мире была громче любого крика.
Она гудела в ушах, давила в висках, выжигала глаза изнутри.
Он стоял, дрожа.
В руке — светящаяся шестерёнка, пульсирующая в такт чужому сердцу.
Сердцу, которое только что исчезло у него на глазах.
— НЕТ!!! — его крик прорезал мрак.
— ДЖИВОН!!!
Он закричал, как зверь. Не человек.
Крик боли, страха и ненависти.
Он упал на колени и забился кулаками по металлу.
— Ты забрала её… ты, тварь… ты, чёртова тень…
Слёзы катились по щекам. Горячие. Солёные. Настоящие.
И тогда воспоминания хлынули.
Три года.
Три года рядом.
Три года молчания.
Он вспомнил, как она впервые провела его по этажу, когда он только устроился.
Как поправила его галстук с насмешкой и сказала:
«Надеюсь, ты не сломаешься, стажёр.»
Как однажды в перерыве между собраниями оставила на его столе шоколадку, и никто не признался, чья она. Но он знал.
Как она однажды встала в проливной дождь без зонта — из принципа — и улыбнулась небу, будто соревновалась с ним в упрямстве.
Как на корпоративе она сидела в углу и наблюдала за всеми, и он — за ней.
И как в тот момент между ними был взгляд, который длился секунду… и навсегда.
Как она ехала в метро, уткнувшись в телефон, и забыла выйти на своей остановке.
И он вышел за ней, хотя не должен был.
А потом сказал, что просто опоздал с реакцией.
Она не поверила, но ничего не сказала.
Как однажды он услышал, как она смеётся —
настоящим голосом, звонким, как колокольчик.
И весь оставшийся день не мог выбросить этот звук из головы.
Как он однажды хотел признаться, но не смог.
А потом — не решался.
А потом — стало поздно.
А потом — привык любить молча.
И сейчас —
всё.
Она исчезла. У него. Прямо. Перед глазами.
Он держал эту проклятую шестерёнку, прижимал её к груди и кричал:
— Верни её! Чёрт тебя побери, верни!..
Тень не отвечала.
Пустота не отвечала.
Никто не отвечал.
Он вцепился в волосы, упал лицом вниз на металл. Бил, бил, бил лбом в пол, пока боль не стала тупой.
Слёзы не кончались. Они текли, как будто он плакал за все годы молчания.
— Я не защитил тебя…
— Я не сказал тебе…
— Я не понял, насколько ты мне важна, пока…
Он судорожно вдохнул.
— Пока не стало поздно.
Его тело дёрнулось. В груди — пустота.
Сознание выключилось.
Последнее, что он почувствовал, был пульс в ладони.
Слабый. Ровный.
Как её сердце.
А потом —
темнота.