Осознанные сны всегда для Хато были чем-то особенным, среди однотипных дней, где было только учеба в университете, подработка в кафе «Серебряный Ключ» с запахом обгоревшего кофе и старых книг, и дом — пустой, серый, тяжёлый, как гробница, в которой ещё живы воспоминания. Это как свежий воздух в сером мире. Не просто воздух — это вдох, который ты забыл, как делать. Это звуки, которые ты не слышал годами — шелест листьев, плеск воды, смех, который не звучал в твоей квартире с тех пор, как ушла мама. Это цвета, которых не было в реальности — не просто зелёный, а зелёный, как первый весенний лист, прорвавшийся сквозь ледяную корку, не просто синий, а синий, как небо над горами, где облака не плывут — они плачут. Мои маленькие миры, где я чувствовал свободу. Не как в реальности — где свобода — это пять минут до следующего звонка, где свобода — это когда тётя не спрашивает, «как ты?», а просто ставит тарелку с кашей и уходит. Здесь я был властелином. Здесь я был существом, которое не боится быть собой.
Любимым из них стали Равнины древних храмов. Бескрайние зелёные луга, будто кто-то растянул драгоценный ковёр до самого горизонта. **На краю виднелись следы древних обрядов — круги из камней, обложенные высохшими лепестками сирени, и пыль, которая поднималась в виде тонких золотых спиралей, когда ты шагал, будто земля дышала в такт твоем сердцу.** Стаи ласточек без звука проносились над головой, небо было настолько синим, что казалось — если провести по нему пальцем, останется светлая полоса. **Солнце висело неподвижно, как забытая бусина, но его свет был не теплым, а прохладным — как лёд, который не тает, а лишь отражает твои мысли.** Сквозь траву выглядывали руины: арки, полуразрушенные колонны, стены, оплетённые плющом, — будто сама природа решила примерить на себя древний камень. **На фасадах — резные символы, неизвестные языки, которые шептали ему имена тех, кто когда-то молился здесь, и каждый раз, когда Хато смотрел на них дольше трёх секунд, символы слегка менялись, будто узнавали его.** Реки с серебристой водой разрезали равнины; перейти их можно было лишь тогда, когда из пустоты вырастал каменный мост, рождённый чёткой мыслью. **Мост не был твёрдым — он был из тени и света, переплетённых, как нервы, и под ногами ощущался как тёплое дыхание, будто он жил.** Здесь Хато учился и отдыхал: мосты выстраивались по щелчку пальцев, замки воздвигались за мгновение, а травы шептали ему «добро пожаловать домой».
Путем экспериментов молодой человек выяснил несколько правил сна:
Первое — о визуализации.
Слабая картинка в голове рождает кашу. Однажды он решил создать химеру — то ли лев, то ли ящер, то ли кит по детской энциклопедии. Поначалу получилось плавно: зверь стоял, хвост покачивался, смотрел печально. Когда Хато приказал ему идти, химера разобралась и… начала таять. Кожа стекала скулами, голова расплывалась в кольца, как бублик в микроволновке, из груди выросли три клешни, сцепившиеся в узел. Он отвернулся, моргнул, а при взгляде назад видел уже клубок мокрой кожи, который шевелился, будто тысяча мокрых пальцев хлопала в ладоши. Кошмар добрался до горизонта: туман сгущался, в нём отражения ртов, ног, крыльев. С тех пор Хато учился видеть прежде, чем творить.
Второе — о физике.
Мозг — параноик. Допустил слабину, и стены рухнут. Харлей он выстраивал по кадрам из клипа: сияющий хром, кожаный седло, выхлоп синим огнём. Байк взмывал вверх, и километры пролетали под колёсами, пока Хато не вдруг задумался: «Каков удельный импульс двигателя, почему не обеспечивают поршни, где топливо и где гравитационный центр?» Размышления пришли быстрее, чем взлетит любой вертолёт. Мотоцикл затрясся, спидометр показал ноль, и аппарат повернул носом вниз, как тяжелая шляпа. Ветер завыл в трубах; перед глазами промелькнул чертёж, который расправился веером и всадил стрелой в грудь: «Так не бывает». С тех пор он убеждал самого себя перед полётом, что магниты, обратные потоки и кристаллы позволяют, а уж потом разгонял винты дальше.
По итогу Хато освоился во снах. Научился видеть не глазами, а чувствами. Его визуализации стали быстрее — не секунды, а мгновения. Он не думал — он помнил.
Он мог создать мост — и он появлялся, как если бы всегда был там.
Он мог создать замок — и он рос, как гриб после дождя, с башнями, которые касались облаков, с окнами, в которых отражались его детские смехи.
Он мог вызвать дождь — и капли падали не на землю, а внутрь него, как теплое прикосновение.
Он мог погрузиться в реку — и вода не мочила, а очищала.
Его пребывание во снах стало самым неописуемым.
Он не просто спал.
Он жил.
В другом теле.
В другом мире.
В другом я..
В один из обычных вечеров вернулся домой после подработки,на столе уже ждал ужин с запиской от тети :"Вернусь через пару дней,уехала в командировку".Положил записку,погреб еду и стал ужинать ,погрузившись в свои мысли.После той аварии дом опустел ,это теперь большой серый дом,который только и умеет что нагонять точку и тревогу.Пустые комнаты в которых бывает только клиновая компани,старые фотографии напоминают что здесь жила большая семья ,а теперь только два человека- Тётя которая присматривает за мной и Хато,Закончив с обедом ,он пошел спать ,ожидая что вернется в сон и продолжит отдыхать там.
Он проснулся.
Но не в равнинах.
А в своей комнате.
Только... с потолка.
Он висел в воздухе, как дым. Внизу — он сам. Спит. Лицо спокойное, но бледное. Губы приоткрыты.
— Что за...? — прошептал он.
Голос был его, но эхом.
Он попробовал двинуться — полетел. Сквозь стену. Сквозь дверь. Сквозь всё.
Он попытался создать что-то. Мост. Цветок. Огонь.
Ничего.
Только тьма.
И тишина.
Она была густой, как вата. Он кричал — никто не слышал.
Он ущипнул себя. Не больно.
— Значит, сон, — сказал он. — Но не мой.
И тогда он почувствовал.
Что-то взгляд.
(Он не знал, как это сказать. Но было чувство — будто кто-то стоит за спиной. И не дышит.)
Попытки проснуться не удались,пришлось играть по правилам кошмара.Вышел из комнаты,дом выглядел ещё более ужасно чем раньше ,серый в полной темноте,детали были реальными словно он не спит .Обойдя дом полностью не было найдено ничего необычно.
Пройдя скво́зь дверь словно призрак Хато оказался снаружи ..
Ночная, пустая улица тянулась в обе стороны до исчезновения в тумане масштабами старого кинофильма в 4:3. Лампы горели желтым, уличные тени падали ровно, без дребезжания. Никто не смотрел в его сторону: пешеходы приближались, проходили навылет, исчезали, словно размытый шум дождя в наушниках.
Он глубоко вдохнул — в лёгкие попал воздух с металлическим привкусом, точно рядом гудела электростанция.
И тогда началась Буря.
Сперва — одна песчинка, как капля летучей зелени, светящиеся, размером с половину ногтя. Она промелькнула у лица, хлопнула по брови холодным огнём. Второй кусочек ударил в кадык, третий — в запястье. Их стало сотня: мутные, но светящиеся, как ядро старого телевизора. Они вращались, сталкивались, оставляя на лету тончайший электрический вой, и моментально рвали пространство, превращая его в длинные ленты мыльной пленки.
Ощутил толчок. Порыв ударил в грудь, поднял с ног, пронёс над асфальтом и швырнул в стену подвала, где обычно прятались мусорные баки.
С минуту он лежал, хватая воздух ртом, как вытащенная на берег рыба. Пыльные вихри поднимали вверх листья, грязь, стружки битого стекла. Одна крупинка вонзилась в ладонь, оставив ожог цвета неонового коктейля.
— Дом… — выдохнул он, зажмурившись. Порыв сразу усилился, словно услышал.
Он сполз на четвереньки, ползком добрался до проулка, цепляясь за бетонные выступы гаражных ворот. Каждый новый шквал сдавливал грудь, перекатывал через спину, будто волны в холодном море.
Песок кружил всё выше и выше, поднимаясь до уровня фонарей, стирая их свет. Пару раз ему казалось, что он теряет сознание, но сон не отпускал. Вместо обморока — новый круг: шаг, падение, визг ветра в ушах.
Через час Хато был дома,Он залез внутрь, буквально вполз на локтях. Визжащая буря ворвалась следом, подхватила, закружила в холле, где стены превратились в калейдоскоп.
В коридоре он ухватился за плинтус, впился ногтями в резину, дополз до своей спальни. Дверь была приоткрыта, как тогда, когда он уходил.
Он встал на колени, затем на ноги. Буря сжалась вокруг, словно огромная швабра, и шарахнула в стену. Гипс заскрежетал, треснул крупной сеткой.
Хато прыгнул — и вцепился в обшивку кровати. Постельное бельё было холодным, как ледяной лоскут снега. Он увидел себя лежащим: лицо спокойное, губы полуоткрыты, руки вытянуты вдоль тела, как у фараона в саркофаге.
— Просыпайся! — крикнул он. — Это мой сигнал!
Крик утонул в стене тишины. Он попытался влезть в себя — напряг мышцы, втянул живот, вдохнул плотно. Ладонь провалилась сквозь грудь, как в тёплое желе.
Сердце «спящего» билось ровно; он слышал его в собственных висках.
Сзади — всплеск. Буря ворвалась в комнату и сомкнулась кольцом.
Он увидел сотни глаз из зелёных искр: овальных, круглых, с узкими зрачками. Все глядели на него, как на единственную дверь в тёплый мир.
— Пора проснуться! Просто сделай это! — он хлопнул ладонями по ушам, ткнулся лбом в шкаф.
Стрелки часов над дверью дёргались, но не двигались с места.
Минуты тянулись до хрипоты, до скрежета по нервам. Он сидел в углу, обхватив колени, уставившись в пространство, где не было никого, кроме зелёных огней.
Он дрожал, смеялся и ненавидел одновременно. Иногда дул, как будто пытался выдуть свечу, но дыхание превращалось в тоненький свист.
Так прошли часы.
В какой-то момент буря замолчала, искры улеглись тонкой пылью на шкаф и на подоконник. Но света не прибавилось: мир стал ещё более тусклым, как будто все лампочки перегорели разом.
Хато открыл рот — и не выдал ни звука, будто горло заледенело. В комнате остался только силуэт: крылья, выжженные у стены, казались чёрными пятнами.
Он сжал ладони, прижал их к груди, к сердцу, к самому центру, где бьётся удостоверение на то, что ты живой, что ты — Хато.
— Будильник, — прошептал он. — Просто прозвони…
Тишина.
Он закрыл глаза, представил внутреннюю песенку — ту самую, что мама напевала, когда укладывала в детстве, барабанила пальцами по спинке: «Трам-пам-пам-пам…»
И где-то вдалеке, словно под толщей воды, загудел маленький моторчик.
*Звон будильника*