Горячее дыхание накрыло кожу. Ухоженные кончики пальцев медленно и чутко прошлись по разгоряченной коже. Дыхание сбилось, взлетев высоко.
Тихий смех.
— Нравится?
От голоса, настолько низкого, что он напоминал гулкое эхо в пещере, по спине пробежала дрожь. Смех стал глубже. Дыхание перехватило.
— Это на сколько баллов?
Просьба мужчины оценить его ласки заставляет голос прокатиться по спине и тревожно завибрировать внизу живота.
— Или подбери сравнение, как в прошлый раз.
Лицо — столь же тонкое, сияющее и лучезарное, как творения Джованни Лоренцо Бернини или мифические персонажи. Взгляд — пронзительный и прохладный, напоминающий «Падшего ангела» Александра Кабанеля. Высокомерная красота, заставляющая вспомнить портрет «Молодой игрок в поло» кисти Уильяма Брюса Эллиса Ранкена. Тихий и в то же время глубокий голос рождал именно то... да. Это были слова, которые сама Дана бросала мужчине. Даже когда из-за выпитого допьяна дешевого алкоголя в голове стоял кавардак, будто ее расколотили на куски, этот голос сам собой исторгал подобное восхищение лицом мужчины. И почему же это лицо никак не удается вспомнить как следует?
— Горячо? Горячо не мне, а тебе.
Даже безотчетный пьяный бред безотказно встречал ответный голос мужчины.
— Дана.
Он назвал ее имя, и на этот зов она...
— Дана.
Значит, я...
— Дана!
От настойчивых, повторяющихся окриков Дана резко распахнула глаза. Вернее, силой заставила приподняться веки, которые смыкались помимо ее воли. Из-за этого весь мир перед глазами расплывался. Настолько туманно было все вокруг — и где она находится, и чем занималась.
— Вы в порядке, Дана?
— А.
На заботливый голос Дана повернула голову. Ее поле зрения тут же залилось красным светом. Медленно, очень медленно Дана моргнула. Очертания предметов, смутно запечатлевшиеся на роговице, постепенно прояснились. Благодаря этому она смогла наконец различить знакомое лицо.
— Эмили?..
В ответ на зов Даны Эмили заговорила с прежним беспокойством на лице.
— Кажется, в последнее время вы сильно устаете. Впервые вижу, чтобы Дана засыпала на рабочем месте.
Скроив поистине жалостливую мину, Эмили продолжила, не дожидаясь ответа Даны.
— Впрочем, немудрено. В последнее время расписание выставок было плотным, съемки документалки, то одно, то другое, интервью — вы крутились так, будто у вас два тела на двоих.
— Кажется, график был не настолько плотным.
Дана потерла глаза и пробормотала это так, что Эмили отлично расслышала, и ответила с изумлением:
— График был не настолько плотным? Дана, вы вообще знаете, сколько составляет ваша средняя продолжительность сна в последнее время? А помните, сколько раз в день вы едите? Вы вообще отдыхали нормально?
Эмили, родившаяся у отца-грека и матери-американки, была человеком, который неизменно выражал глубокое сожаление по поводу того, что сиеста* — вовсе не законное установление, а лишь обычай. Для такой сотрудницы вид Даны, которая последние несколько дней с головой погрузилась в работу без малейшего отдыха, вполне мог казаться поведением человека, отчаянно стремящегося умереть от переутомления.
* Сиеста — это традиционный дневной отдых, обычно после обеда, распространённый в Испании, Греции и некоторых других странах с жарким климатом. Часто подразумевает дневной сон или перерыв в работе в самые жаркие часы дня.
— Да это так, ерунда. Если вспомнить, как я зубрила к экзаменам в Корее или училась в университетах Италии и Франции, сейчас мне кажется очень даже легко.
Вспомнив времена, когда ей хотелось, чтобы в сутках было не двадцать четыре часа, а сорок восемь, произнесла Дана, и Эмили тяжело вздохнула.
— Корейцы все такие? Вы будто помешаны.
Эмили пожала плечами, добавив, что сотрудница корейского ногтевого салона, куда она ходит в последнее время, работает так, будто понятие «отдых» ей незнакомо.
— Вы же понимаете, что это шутка без подтекста, Дана?
— Знаю. Эмили ведь не может быть безумной расисткой.
На брошенную с легкой усмешкой шутку, разбавленную нехарактерным для нее бранным словом, Эмили звонко рассмеялась.
— Отлично, шеф. Мне бы не хотелось заставлять вас работать в такой спешке, но извините. Съемочная группа документалки просит проверить смонтированный материал. Похоже, они из кожи вон лезут, чтобы не навлечь на себя гнев Даны Чон, к которой сейчас приковано больше всего внимания.
От фразы «к которой сейчас приковано больше всего внимания» и последовавших за ней трех слогов ее собственного имени Дана тихо усмехнулась. Хотя ее так называют уже несколько месяцев, для нее это по-прежнему непривычное определение. А ее ассистентка Эмили тут же перешла к делу бойким тоном:
— Я сначала сама проверила видео на наличие ошибок и отправила вам на почту. Посмотрите и дайте ответ, а я перешлю его съемочной группе. Ответить нужно только сегодня, так что поторопитесь.
Бросив вперемежку две противоречащие друг другу фразы — «ответить нужно только сегодня» и «поторопитесь», — Эмили пошарила в карманах.
— Так, а от усталости лучше всего помогает сладкое.
Бросив на стол Даны красиво упакованную конфету, Эмили упорхнула из кабинета с легким шагом. Оставшись одна, Дана развернула конфету, которую Эмили так некстати принесла, и закинула в рот. Это помадка с густым ароматом сливочного масла, молочным привкусом и сладостью, от которой сводило язык. Ощутив, как от этой ослепительной сладости вмиг проясняется в голове, Дана подвигала мышкой и открыла почту. Стоило запустить видеофайл, прикрепленный к письму, как ее собственное лицо заполнило экран монитора. Тут же зазвучал голос режиссера документального фильма, оставшегося за кадром:
— Когда вы впервые заинтересовались этой работой, Дана?
— Хм, профессией аукциониста я заинтересовалась еще в студенческие годы. Тогда я училась на художественном факультете в Корее и...
Лицо на мониторе казалось одновременно похожим и непохожим на то, что она видит каждое утро в зеркале. Дана смотрела на свое лицо, которое с безупречной улыбкой спокойно отвечало на вопросы режиссера. Учеба в корейском университете, переезд в Италию на бакалавриат и последовавшее за этим изучение искусствоведения во Франции. И вплоть до нынешнего положения, когда спустя всего год после прихода в Sotheby's она уже стала известной и обсуждаемой фигурой. Жизнь Даны Чон, которую режиссер вытянул несколькими вопросами, звучала весьма правдоподобно. Настолько, что Дана нескольких лет давности, которая перебивалась горбушками хлеба, экономя во время учебы на нищенскую стипендию, наверняка бы горько усмехнулась.
— Отлично, Дана. А не найдется ли у вас какого-нибудь особенно запомнившегося аукциона? Например, лота по очень высокой цене или когда покупателем была знаменитость.
А, этот вопрос. Дана против воли слегка поморщилась. Живо вспомнилось, как интервьюер смотрел на нее со странной, плутовской улыбкой. Еще бы. На момент съемок этого интервью Дана проводила торги по картине из серии полотен под названием «Зима» — работе под названием «Первая зима». Эта картина ушла с молотка по самой высокой цене среди всей серии «Зима», вызвав огромный резонанс. Ее стоимость составила около 150 миллионов долларов, а в пересчете на воны — примерно 190 миллиардов. Если бы составлялся рейтинг самых дорогих проданных картин в мире, эта работа зацепилась бы за самый хвост. Разумеется, и официально, и неофициально продавалось немало полотен дороже этой. И тем не менее новость о продаже «Первой зимы» наделала столько шума потому, что покупателем оказался некто по имени «GUN» (Ган). С тех пор как Дана начала работать аукционистом в Sotheby's, он неизменно участвовал только в ее торгах, но при этом всё — его имя, возраст, пол — было скрыто за семью печатями. Однако люди, глядя на список выигранных им лотов и суммы, были уверены, что этот человек — далеко не простая персона. Самые богатые на воображение сплетники добавляли к этому, что раз он участвует исключительно в аукционах «Даны Чон», значит, состоит с ней в каких-то особых отношениях — например, является ее спонсором. Или, выражаясь более вульгарно, утверждали, будто Дана подрабатывает содержанкой у какого-то богача, параллельно повышая собственную ценность как аукциониста. Режиссер документалки, который из-за съемок фильма на тему «Как современное искусство соединяется с коммерцией» сновал по аукционным домам как у себя дома, не мог не знать об этих слухах. И было крайне противно, что он задал этот вопрос с умыслом, прекрасно всё понимая.
— Пожалуй, нет. Для меня каждый момент настолько особенен, что выделять какой-то один аукцион или покупателя я, пожалуй, не стану.
Поэтому Дана выдала ответ донельзя банальный и скучный. Воспоминание о том, как откровенно разочарованно выглядел тогда режиссер, даже спустя неделю заставляло ее невольно улыбаться. Из-за ее шаблонных ответов интервью в видео получилось несколько пресным, но Дане было плевать. Она человек, который блистает на шоу, а не актриса документального кино.
— ...поэтому я хочу и впредь знакомить многих с хорошими произведениями и делать всё от меня зависящее, чтобы их истинная ценность получила должное признание...
На этих словах Даны видео закончилось. Поскольку хронометраж чернового монтажа был небольшим, Дана запустила ролик еще раз, чтобы проверить, нет ли проблемных мест. Видимо, режиссер проявил осторожность, поэтому ничего провокационного или лишнего в кадре не оказалось. Дана уже собиралась взять рабочий телефон и сразу отправить Эмили сообщение, что всё в порядке, но замерла. В потухшем экране ее собственное отражение выглядело на редкость уставшим, совсем не так, как «Дана Чон» в видео. Этот образ до боли напоминал ту самую восточную студентку «Дану», которая в чужой стране корчилась от одиночества, бедности и всех прочих невзгод, отчаянно цепляясь за жизнь.
— ...Неужели мне поэтому приснился этот сон?
Пробормотав это вполголоса, Дана потерла глаза — веки казались горячими. Тот сон. Когда Дана, доведенная до полуотчаяния, напивалась вдрызг и случайно проводила ночь с каким-то мужчиной давным-давно, этот сон неизменно являлся к ней всякий раз, когда она валилась с ног от усталости. Может быть, дело в том, что тот момент, когда мужчина без имени и лица касался ее, дразнил, раскачивался из стороны в сторону и заполнял до отказа, был слишком сильным?
«Дана.»
Голос, который странно лип к коже, точно соленый морской бриз. Крупная ладонь, которая так мягко гладила разгоряченную кожу, что от этого щекотало. Но в противовес этой нежной ласке — грубые движения, с которыми он жестко брал ее.
«...Ха-а.»
Воспоминания о мужчине с расплывчатым лицом и забытым именем всегда всплывали именно так — через раздражение слуха и осязания. Из-за этого Дана потрясла головой, растирая лицо, которое то и дело заливалось краской.
— Чон Дана. Это же позорное пятно в твоей биографии. Давай уже забудешь...
Прошло целых шесть лет, а ей все еще снятся такие странно живые сны, стоит только потерять бдительность. Больше всего настораживало то, что в дни, когда ей снился этот сон, неизменно случалась какая-нибудь паршивая неприятность. Может быть, неудачи преследовали ее в дни снов об этом мужчине потому, что день, когда она напилась и случайно переспала с незнакомцем, остался в памяти двадцатитрехлетней Чон Даны как худший в жизни? И когда Дана во время учебы за рубежом угодила в безумные слухи и едва не бросила учебу, и когда вскоре после того, как стала аукционистом, узнала, что парень, с которым она встречалась, — преступник, пытавшийся манипулировать ценами на картины с ее помощью. Во время прочих мелких и крупных неудач, которые выпадали на «черный день», ей неизменно снился этот мужчина. Конечно, это наверняка просто совпадение. В остальном же, если не считать легкой загруженности на работе, Дана вела самую размеренную жизнь. Так что приснившийся только что сон никак не мог быть связан с...
— Дана!
Дверь распахнулась без всякого стука. Потрясенная этим шумным и грубым напором Дана испуганно уставилась на ворвавшуюся Эмили.
— В чем дело, Эмили? Разве видео не нужно было проверить только к сегодняшнему вечеру?
— Дело вовсе не в этом, Дана. Чрезвычайная ситуация.
— Чрезвычайная ситуация? Почему? Возникли проблемы с подготовкой к аукциону на следующей неделе? Проблемы со стороны художника? Или с картиной?
Почувствовав неладное, Дана невольно вскочила с места. Сердце ухнуло вниз: на следующей неделе ей предстояло вести довольно громкие торги. Фактом, что именно сегодня ей приснился «тот самый сон», этот момент пропитался какой-то особой, зловещей предзнаменательностью.
— Да нет же... — Эмили на миг замялась и сообщила новость, которая оказалась куда более чудовищной, чем любые опасения Даны. — Кажется, «Первую зиму» украли по дороге к покупателю.
Сообщение о краже картины стоимостью 150 миллионов долларов.