Утро встретило Эванжелину Ловелл привычной серой дымкой, просачивающейся сквозь тяжелые портьеры. В комнате было прохладно — слуги давно поняли, что на комфорте «лишней» дочери можно экономить. Эва открыла глаза, и на мгновение в них отразилась былая синева, но стоило ей вспомнить, где она и кто она теперь, как взгляд снова стал выцветшим, словно старая акварель.
— Леди Эванжелина, пора вставать. Граф требует, чтобы все были в сборе, — бесцветным голосом произнесла служанка, натягивая на девушку платье из бледно-голубого шелка.
Этот цвет когда-то подчеркивал золото её волос, но сегодня Эва чувствовала себя в нем лишь призраком в собственном доме. Зеркало отразило её бледность. Золотые пряди по-прежнему сияли, напоминая о матери, но в остальном Эва казалась тенью той жизнерадостной девушки, которой она была всего год назад.
Лед в обеденном зале
Путь до столовой казался дорогой на эшафот. Эва знала: сегодня приехал Вильям. Её старший брат, её защитник, который когда-то катал её на плечах и обещал, что никто и никогда не обидит его «маленькую принцессу». Но с тех пор, как в их семье появилась Люси, сердце Вильяма словно заковало в сталь.
Она вошла в зал, стараясь дышать ровно. За столом уже сидели все.
— Доброе утро, — тихо произнесла Эва, замирая в дверях.
Её отец, граф Тим Ловелл, даже не поднял головы от тарелки. — Доброе утро, доченька, — бросил он сухим, механическим голосом. Он любил её — где-то глубоко внутри, — но смотреть на неё было слишком больно. Она была живым напоминанием о его покойной жене, которую он не смог спасти.
Вильям сидел напротив. Стоило Эве войти, как его лицо исказилось в гримасе брезгливости. Он посмотрел на неё так, словно в комнату заползла мерзкая змея. Ненависть в его глазах была почти физически ощутимой, она ударила Эву в грудь, заставляя её на секунду запнуться.
— Садись, милая, чего ты стоишь в дверях? — Люси выдавила из себя приторную улыбку. Её глаза, коварные и расчетливые, блестели. Она наслаждалась каждым мгновением унижения Эвы.
— Сестренка! Садись скорее! — единственный искренний голос принадлежал одиннадцатилетнему Джеймсу. Мальчик махал ей рукой, и в его глазах светилась та самая теплота, которая когда-то была у всей их семьи. — Я попросил повара сделать твои любимые булочки!
Эва попыталась улыбнуться ему в ответ, но её движение прервал резкий, холодный голос Вильяма.
— Сядь в самом конце стола, Эванжелина, — бросил он, даже не глядя в её сторону. — Подальше. От твоего вида у меня пропадает аппетит.
Эва замерла. Скрытая обида полоснула по сердцу. «За что ты так со мной, брат? Что я сделала тебе?» — хотелось кричать ей, но она лишь молча прошла к дальнему стулу, чувствуя себя изгнанницей в собственном поместье.
Удар под дых
Завтрак проходил в тяжелом молчании, прерываемом лишь звоном приборов. Вдруг Вильям отложил вилку и взял Люси за руку. Его лицо смягчилось, а взгляд наполнился нежностью, которую он теперь дарил только одной женщине.
— Отец, — торжественно произнес Вильям. — У нас есть новость, которая обрадует этот дом. Люси ждет ребенка.
Столовая словно ожила. Граф Тим впервые за утро искренне улыбнулся и поднял кубок. — Поздравляю! Это чудесная весть. Наследник... Мой внук!
Джеймс радостно запрыгал на стуле: — Ура! Я буду дядей!
Эва почувствовала, как в груди разливается странная смесь горечи и слабой надежды. Ребенок... может быть, это маленькое существо растопит лед в сердце Вильяма? Может, радость отцовства вернет ей брата?
Она подняла глаза на брата, и в её выцветших голубых глазах блеснула искра робкой радости. — Вильям... Люси... Я искренне рада за вас. Это чудесно, что у меня будет племянник...
Вильям резко повернулся к ней. Улыбка мгновенно исчезла с его лица, сменившись ледяным презрением.
— У тебя? — переспросил он так тихо, что в зале стало слышно жужжание мухи. — У тебя не будет племянника, Эванжелина. Никогда.
Эва осеклась, её пальцы судорожно сжали салфетку. — Но ведь... это твой сын...
— Мой сын, — жестко перебил он. — И сын Люси. Но я запрещаю тебе даже приближаться к нему. Я не позволю, чтобы такая, как ты, — никчемная, пустая тень, — хоть раз коснулась моего ребенка или назвала себя его тетей. Для него тебя не существует. Запомни это раз и навсегда.
Тишина в зале стала мертвой. Граф Ловелл уткнулся в тарелку, не сказав ни слова в защиту дочери. Люси лишь победно пригубила сок, скрывая ехидную ухмылку.
Эва почувствовала, как внутри что-то окончательно оборвалось. Крик боли застрял в горле, а мир вокруг поплыл. Она посмотрела на брата, надеясь увидеть хоть каплю жалости, но нашла там только бездонный океан ненависти.