Сознание вернулось к ней резко, как будто кто-то вырвал её из липких объятий небытия. Воздух ворвался в лёгкие вместе с пылью, кружащей в узком луче света, пробивающемся сквозь разбитое окно. Каждая частица пыли мерцала, словно крошечная звезда в этом замкнутом пространстве.
Эрмин закашлялась, и звук её кашля разнёсся по пустому пространству, отражаясь от голых стен, будто кто-то невидимый повторял его за ней.
Она медленно открыла глаза, ощущая, как веки слипаются, будто их склеила смола кошмаров. Когда ей наконец удалось разлепить их, перед ней предстал потолок — тот самый, который она видела уже бессчётное количество раз.
Трещины.
Десятки тонких линий, расходящихся от центра, словно молнии в момент удара. Они казались живыми, пульсирующими, будто под штукатуркой скрывалось нечто, что медленно, но верно разъедало реальность. В углу — чёрное пятно плесени. Оно не просто существовало, оно "двигалось". Расширялось. Расползалось паутиной, словно чьи-то пальцы осторожно ощупывали границы этого мира.
— Опять... — её голос прозвучал хрипло, будто её горло пережило не дни, а годы молчания.
Она поднялась. Кости затрещали в унисон со скрипом половиц, будто сама комната реагировала на её движения.
Всё было "точно так же".
Кровать с продавленным матрасом, на котором отпечатался контур её тела — будто кто-то только что встал.
Стол с единственным кривым ящиком. Она открывала его вчера. И позавчера. Он всегда был пуст.
Час на стене. Стрелки замерли на 3:17. Всегда 3:17.
Эрмин медленно подошла к зеркалу.
Её отражение моргнуло на мгновение раньше, чем она.
— Эрмин... ты... — её пальцы впились в край раковины, суставы побелели от напряжения.
Её волосы, когда-то густые, платиновые, переливающиеся, как шёлк при свете солнца, а теперь висели безжизненными прядями. Сухие, ломкие, будто выжженные временем, они больше не блестели, а лишь тускло поблёскивали в слабом свете, словно пепел после пожара. От былой красоты остались лишь воспоминания, да редкие пряди, ещё хранящие оттенок благородного металла.
Глаза, когда-то были её визитной карточкой, когда-то яркие, кроваво-красные, как два закатных солнца, теперь потускнели. Радужка, некогда насыщенная, почти светящаяся изнутри, поблёкла, словно покрылась пеленой. Взгляд, некогда живой и пронзительный, стал стеклянным, пустым, как у куклы, забытой на чердаке. Белки глаз прорезала сеточка лопнувших капилляров, а под ними залегли фиолетовые тени, следы бессонных ночей, которых не было.
Кожа, которая прежде безупречно гладкая, с лёгким румянцем на высоких скулах, теперь напоминала пергамент. Бледная, почти серая, она обтягивала кости слишком плотно, будто её натянули на череп. На висках и шее проступили синие вены, а на запястьях - тонкие шрамы, будто от невидимых нитей.
Когда-то её губы были полные и розовые, теперь потрескались, покрылись кровавыми засохшими прожилками. Она постоянно их кусала, даже не замечая, как капли крови стекали на подбородок, оставляя ржавые подтёки.
В глазах мелькнуло что-то дикое, первобытное. Она "помнила". Не всё, но достаточно.
Этот день уже был. Этот момент уже наступал. Она "умирала" здесь раньше...
За спиной раздался скрип.
Она резко обернулась.
И тогда прозвучал...
Шелест.
Тонкий, едва уловимый. "Как переворачивающаяся страница."
Эрмин вздрогнула, будто кто-то провёл лезвием по её позвоночнику.
Она застыла, прислушиваясь к тишине. Шелест бумаги растворился в воздухе, но его эхо ещё вибрировало в её сознании, будто кто-то провёл пальцем по краю хрупкого листа где-то за гранью.
Она медленно подошла к столу. Нож лежал на грубой деревянной поверхности, отражая тусклый свет из окна. Лезвие было идеально чистым — ни пятен, ни потёртостей, словно его только что вынули из футляра.
— Его здесь не было, я "помню"... — с ужасом бормочет она.
Её пальцы дрогнули, едва не коснувшись рукояти. Вдруг металл запотел, покрылся мельчайшими каплями, будто вздохнул.
Сбоку снова скрипнула половица.
Эрмин резко обернулась.
Пустота.
Но... воздух в комнате стал гуще. Тяжелее. Будто его вытесняло что-то невидимое, заполняющее пространство за её спиной. Она почувствовала, как волосы на затылке медленно поднялись, будто их погладили статическим электричеством.
Эрмин резко дёрнула ящик стола. Дерево скрипнуло, будто в боли, и внутри... фотографии.
Их не было здесь вчера. Она "точно" помнила — ящик всегда был пуст.
Снимки лежали аккуратной стопкой, будто их только что положили.
Первый:
Она сидит за этим же столом, но в платье викторианской эпохи.
- Кружевной воротник плотно обхватывает шею, как петля.
- На заднем фоне — та же комната, но обои ещё не облупились, а часы показывают "3:17".
- Её лицо... "Не её". Слишком худое, с тёмными кругами под глазами. Но улыбка — точь-в-точь её собственная, кривая, нервная.
Второй:
Эрмин спит на кровати, но на её шее — синяки в форме пальцев.
- Кто-то душил её. Или... она сама?
- В углу кадра — размытый силуэт. Две белые точки вместо глаз.
Третий:
Она мёртва.
- Нож торчит из живота, рукоять обмотана её же волосами.
- Кровь на полу складывается в узор петли.
Четвёртый снимок заставил её вскрикнуть:
Она обнимает пустоту.
- Руки сцеплены вокруг невидимого "тела", голова запрокинута в неестественном экстазе.
- А на месте лица у "пустоты" — белые глаза, как незаполненные страницы.
На обороте дата: 12.09.1923, 3:17.
Эрмин уронила снимки. Они рассыпались по полу, и тогда она "увидела".
Края фото пожелтели за секунды, будто пролежали десятилетия.
Её изображения менялись, Викторианское платье сгнило на фото, обнажив рёбра.
Синяки на шее спящей версии расползлись в чёрные пятна.
Нож в мёртвой Эрмин исчез, оставив дыру, сквозь которую проглядывала... другая комната.
Но самое ужасное — последний снимок.
Пустота теперь "смотрела прямо на неё".
- Белые глаза заполнялись текстом, как будто кто-то писал на них.
Фотография зашевелилась в руках. Эрмин в ужасе швырнула её — бумага *прилипла* к стене, как мокрая кожа.
В этот момент прозвучал звук... тонкий, тихий, но в тихом помещении он был довольно слышным. Шелест, кто-то снова "перевернул страницу".
Эрмин открыла глаза от неимоверной боли.
Трещины, они всё теже?
Дни сливались в одно бесконечное "сейчас".
Эрмин пыталась бороться:
- Рвала страницы из книг, но они восстанавливались к утру.
- Писала кровью на стенах, надписи исчезали, оставляя лишь запах крови.
- Царапала даты на полу, но утром находила свежие царапины и чужие ногти, не её,
А ещё находила "следы":
В раковине — длинные волосы, чёрные, а её — пепельнве.
На зеркале — отпечатки ладоней, шире её собственных, с обломанными ногтями.
Под кроватью — кукла из воска с её лицом, но, глаза заменены часовыми шестерёнками, показывающими 3:17.
Снова прозвучал этот, довольно знаковый, едва уловимый шелест...
Отрыв глаза, Эрмин было трудно дышать, ей "всегда" было трудно дышать, но в этот раз всё было намного хуже...
Ощутив давящее присутствие, она посмотрела в сторону стола...
Воздух сгустился ещё сильнее.
На стуле сидела "Тень". Без лица, но с ртом — слишком широким, разрезанным до ушей. Пальцы, их было шесть на каждой руке.
Тень подняла голову.
Глаза, пустые, белые, как листы бумаги.
В этот момент Эрмин с ужасом вкрикивает и через мгновение тень растворяется в воздухе.
В животном ужасе, Эрмин подбежала к зеркалу, она хотела умыться, она хотела смыть со своего лица этот ужас...
Подняв голову и посмотрев в зеркало, Эрмин на мгновение увидела "своё" отражение, из глаз течёт кровь, нож в животе, и широкая улыбка...
Зеркало моргнуло и отражение поменялось, теперь комната была пуста. Совершенно пуста. Ни кровати, ни стола, ни её самой.
Только трещины на потолке.
Но они складывались в узор, которого раньше не было — угловатые, резкие линии, словно чьи-то пальцы царапали штукатурку изнутри.
— Хватит! — прокричав Эрмин в ярости ударила по зеркалу.
Когда Эрмин разбила зеркало, осколки не упали.
Они застыли в воздухе, теперь их отражения показывали "других Эрмин".
Не успев опомниться Эрмин услышала довольно знакомый звук...
Этот шелест постоянно преследовал её...
Этот едва уловимый, но довольно заметный шелест бумаги...
Эрмин вздрогнула, как будто кто-то провел лезвием по ее позвоночнику. Глаза открылись резко, словно их насильно разлепили чужие пальцы.
Она чувствует, за ней кто-то наблюдает.
Потолок. Все те же трещины, но сегодня они сложились в узор, напоминающий... "буквы?" Эрмин прищурилась.
"НЕ ИЩИ ПРАВИЛ"
— Что за... — она резко села.
Хруст костей. Скрип половиц. Все как всегда.
Но сегодня было что-то новое.
На стене, прямо над кроватью, проступили свежие "кровавые" слова:
"Он наблюдает. Он решает. Ты повторяешь."
А далее, стрелка указывающая на дверь, на которой что-то было написано, кровью...
"Стол" ‐ прочитала Эрмин в голове, а затем быстро подбежала к нему.
На столе лежал лист бумаги, которого "никогда" не было. На нём было неразборчиво написано:
- Отра... зеркала... врёт.
- Фотографии ...реют в... братном порядке.
- Нож появляется, когда ты... вспо... петл...
Прочитав содержимое листа, Эрмин сжала его и со всей силы выкинула в разбитое окно, находившиеся в протиположной стороне комнаты.
Долетев, листок кинутый Эрмин отскочил от "окна"... от "окна", от которого осталась только рама...
И внезапно прозвучал шелест.
Тонкий, знакомый и едва уловимый, но достаточно громкий, чтобы его услышать.
Снова открыв глаза, первым, и единственным что она видела после пробуждения, был потолок.
Этот знакомый потолок...
Не успев Эрмин опомниться, как комната начала "гнить заживо".
Обои пузырились, обнажая мясо под штукатуркой, из щелей сочилась чёрная слизь.
Зеркало шептало — Он знает, он всё знает... он за тобой наблюдает, всегда наблюдает... ты ничего не изменишь... изменишь.
Внезапно Эрмин настигли "видения".
Видения, в которых "другие Эрмин" режут вены, душат себя, смеются в петле.
Коридор растягивается, миллион дверей, а за каждой — она же.
В зеркале отражение улыбается, когда она кричит.
Но весь этот ужас остановил шелест, этот вечный шелест бумаги...
Буд-то...
– Это уже происходило... Много. Много. Много раз... — в безумии бормотала Эрмин.
"Жгучий взгляд" на затылке, "Кто-то смотрит", "Кто-то ждёт".
И в тот самый момент она понимает, все эти шелесты, всё что с ней происходит, она всё вспомнила...
— Я знаю... это всё ты... ты это читаешь! Ха-ха-ха... — в голосе Эрмин слышалось безумие, голос был будто сдавлен
Она правда сошла с ума, её последние минуты будут мучительными. Эрмин внезапно взяла в руки нож, лежавший на столе и начала бить себя в живот, её удары становились сильнее с каждым следующим ударом.
В следующее мгновенье Эрмин обесиленно упала на пол, она перевернулась и лежала уже на спине, она продолжал безумно смеяться, казалось она не понимала что происходит, но осознание того, что всё это лишь вымысел и того, что её жизнь не имеет смысла - полностью сломало её.
— Насладился? Ха-ха-ха! Ха-ха! Ха.... — хрипло смеялась она.
Спустя пару мгновений в глазах Эрмин начало темнеть, а чуть позже её глаза были уже закрыты безумный смех больше не был слышен также как её тяжёлое дыхание, а так же битьё сердца...
Последнее что она услышала перед смертью, это был шелест, тот самый шелест переворачивания страницы...
Где-то в другом месте... В другой комнате...
Другая Эрмин открыла глаза.
Потолок. Трещины. Плесень. Ничего не менялось, всё было тем, каким было всегда, всё "время"...
Она села, потерла виски, и вдруг... засмеялась. Потому что помнила...
Её руки потянулись к столу. Где уже лежал нож.
А за спиной... кто-то медленно выдохнул.