Долорес, подражая «дансхол¹», приподнималась на цыпочки — и Анаис это заметила.
¹ Дансхол — сложный корейский стиль танца. Ранее я его переводила как: ант паунт.
— Что за нелепость ты вытворяешь?
От этого вкрадчивого взгляда Анаис Долорес набралась смелости и призналась, что заинтересовалась балетом.
— Только никому.
— Почему?
— Папа ведь точно будет против.
— Против — наверняка. Но кто знает, вдруг нет? Попробуй, попроси маму с папой. Сестра, только что ты выглядела смешно, но здорово.
Анаис не выказала особого интереса — но и высмеивать Долорес не стала.
Сейчас, оглядываясь назад, понимаешь: поощрение младшей сестрёнки стало первой каплей, что пробудила в ней смелость.
Впервые в жизни набравшись духу чего-то потребовать у родителей, она получила сокрушительный результат.
Мать отреагировала всего лишь простым сомнением по поводу самого жанра «балет», зато отец бушевал не на шутку. Изо дня в день гремел его крик: прекрати эту дурь — бездумно крутить телом.
Причиной этой стойкой предвзятости было то, что в Виктории, родном краю отца, танцовщицы сплошь принадлежали к низшему сословию.
Но здесь был Белов, и здесь немало детей из состоятельных семей учились балету как хобби.
Скажи она так — но отец не был настолько чуток, чтобы прислушаться к словам одиннадцатилетней девочки.
Почему отец и спустя пять лет после переезда всё ещё словно живёт в Виктории?
Несмотря на яростное сопротивление отца, Долорес не сдалась.
Она оказалась упряма настолько, что сама себе удивлялась. Она снова и снова клянчила — то когда отец пребывал в хорошем настроении, то опираясь на нежность матери.
Анаис и Пабло, подбитые мягкими уговорами, канючили вместе с ней: «Хотим, чтобы сестра занималась балетом!»
Так прошёл примерно год. Летом, когда ей исполнилось двенадцать, мать, сжалившись над желанием маленькой дочери, дала тайное дозволение. С условием, что отцу ничего не скажут.
Это была победа, если вообще победа. Долорес раз в неделю — по понедельникам и средам — брала частные уроки балета, а не ходила на занятия при приходской школе.
На занятия балетом при школе нельзя было ходить: они вносились в табель за семестр.
— Это она?
Учительницей, взявшейся давать Долорес частные уроки, неожиданно оказалась знаменитая балерина Маргерит Салле (Marguerite Salle), в прошлом из состава аквиньского городского оркестра.
— Рост немного великоват, но худоба — это как раз подходящее условие. Подъём стопы невысок, однако… гибкость у щиколоток хорошая. …А угол разворота никуда не годится. …Ах, не делайте разочарованного лица. Если ребёнок ни разу толком не учился, говорить о таланте ещё рано. Сударыня, разве я могу быть небрежна с вашей дочерью? Я постараюсь обучить её как можно лучше.
Связи матери вновь заблистали.
Говорили, что учительница Маргерит была настолько выдающейся балериной, что её пробовали приглашать даже в оперную труппу Леонор.
И вправду, по мнению Долорес, она была замечательной учительницей.
До того, что оставалось лишь сожалеть: и надо же было ей осесть в таком городке, как Аквинь, и давать частные уроки. Потому однажды, не выдержав любопытства, Долорес спросила:
— Почему вы, учительница, не выходите на большую сцену?
Вопрос был брошен без понимания, что это ошибка.
Глаза учительницы Маргерит мгновенно покраснели. Что за история за этим стояла — неведомо, но детское сердце и то сумело понять. У учительницы была какая-то рана.
— Жить, без больших притязаний обучая вас, — тоже хорошая жизнь. Танец отныне — всё для меня.
О том, что учительница Маргерит кого-то любила, была почти отвергнута, и из-за этого заперла себя в этом маленьком городке, — Долорес услышала лишь много позже.
Бездна — чувство, что не осмелишься измерить. Но в тот миг от учительницы, говорившей, что танец стал всей её жизнью, можно было ощутить достаточно глубокий отзвук.
Ведь и сама Долорес, надев мягкие балетные туфельки и встав перед зеркалом, порою охватывалась жутковатым, бездонным восторгом.
— …Кажется, я тоже понимаю.
— Ты?
Учительница Маргерит коротко усмехнулась, будто сочла это похвальным.
— А когда я смогу, как вы, ходить на кончиках пальцев?
— Кто знает. Когда станешь внимать музыке, когда твои кончики пальцев смогут говорить, словно слагая стихи, — твой талант засияет, как звезда. Ты станешь самой этуаль.
— Я и сейчас люблю музыку. Усердно слушаю.
— Открыть сердце — это не то же самое, что просто слушать. То, что испытала я… — было именно этим. Когда начинаешь духовно соприкасаться, возникает чувство, будто ты сам исчезаешь. И ты влюбляешься в бесконечную любовь. Словно танцуешь, ведомая музыкой под руку, и вдруг умираешь… Нет, возможно, это и была бы самая прекрасная смерть.
Говоря это, учительница Маргерит в тот миг выглядела так, словно была чем-то опьянена.
Словно только одно — воображаемая скачка по огромной сцене — заставляло её жить и дышать. Долорес представляла это чувство каждый день.
Зимой того года, когда ей исполнилось тринадцать, жизнь её встретила первую синеву.
Ночь того дня в смутных воспоминаниях года осталась в памяти единственным цветом, наложенным поверх прочих, — столь густым.
Урок давно закончился. Долорес, обмотав шею жёлтым шарфом, в ожидании матери тревожно глядела на падающий за окном снег.
По улице не проехало ни единого экипажа, лишь мерцали газовые фонари вдоль проспекта. Чем больше тянулось время, тем сильнее в душе прорастал страх.
Отчего-то в последнее время её всё чаще одолевала тревога — смутный ужас, будто она больше не увидит семью.
В тот день эта тревога словно стала явью: именно тогда у самого дома выпало чересчур много снега. Мать не смогла приехать за ней.
— Нужно всего лишь провести сегодняшний день с учительницей — так чего ты так волнуешься?
— …Не знаю.
— Долорес, ты умная и смышлёная девочка, потому ты знаешь, как сильно тебя любит твоя мать.
Долорес заплакала без всякой причины. Хотелось увидеть маму, хотелось увидеть папу, хотелось увидеть Анаис и Пабло.
Лишь сейчас она понимает, как переходный возраст навещает детское сердце, — но тогда не могла различить, что её печалило и что пугало.
Подойдя с цокотом пуантов, звука которых она так завидовала, учительница Маргерит тепло её обняла.
— Тогда, может, этой ночью я открою тебе свой секрет?
Учительница прошептала — словно снежная ночь.
— Секрет?
— Да. Мы отправимся в приключение.
И —
SEGNO.²
² Sengo — это специальный символ (𝄋 или 𝄌), который используется в нотной записи для обозначения места, с которого нужно начать повторение фрагмента произведения.
Началось с плие. Колени мягко сгибаются, тело соприкасается с музыкой.
И релеве. На миг замершее тело легко воспаряет, словно забыв о тяжести.
Учительница Маргерит в изящном шёлковом платье ступала по ковру с геометрическим узором, точно бабочка.
Танцю. Кончики пальцев длинно скользят по полу, прочерчивая линию. И релеве, и снова танцю.
Вместе с тем как музыка чуть стихает, кончики пальцев падают, почти касаясь пола, и рассекают воздух.
Затем стремительно следует поза пассе: одна нога поднята и прижата выше колена; и, ничуть не потеряв равновесия, движение переходит в арабеск.
Длинно тянущаяся вдаль линия спины прекрасна, как горный хребет, а во взгляде, устремлённом вдаль и неподвижно застывшем, — полно тоски.
И, слегка согнув тело в аттитюд, в тот миг, когда звук альта нарастает, — словно того и ждала — она встаёт на кончики пальцев и вращается. И кружится, кружится, ещё кружится…
В миг, когда последний оборот останавливается, музыка обрывается.
Танец тоже закончился.
Широко раскинув руки и изящно их собрав, учительница Маргерит склонилась, тяжело дыша.
Долорес видела, как вздымается и опускается её шея, как дрожат кончики пальцев, каково её дыхание. Это была душезахватывающая сцена.
— Смотреть — можно.
Сказала женщина, аккуратно уложив пышные вьющиеся каштановые волосы.
Это были ужасающе невежливые слова.
Увидеть только что такой балет — и сказать всего лишь это.
Высокомерные зрители болтали в своё удовольствие.
Раз это вкус госпожи Лу, подобное я и предполагала. Балет, которым приятно насладиться в такой атмосферной ночи, как сегодня. Как и следовало ожидать, художественное чутьё госпожи Лу — то самое…
Долорес не могла взять в толк. Как можно так оценивать сцену учительницы Маргерит? Кто вообще госпожа Лу, что все расшаркиваются перед ней?
Но учительница Маргерит, будто привыкшая, поклонилась и сошла со сцены.
То была не сцена, а узкий помост в глубине огромной гостиной — жалкое подобие сцены.
Местом, куда учительница Маргерит её привела, был салон женщины по имени госпожа Анн Лу.
Сэр Раймон Лу был государственным служащим и состоятельным человеком, пользовавшимся немалым уважением в Аквине, но госпожа Анн Лу была известна ещё более.
Если на западе огромной популярностью пользовалась госпожа Рошэз де Мольтемар, то в Аквине госпожа Анн Лу ничуть не уступала госпоже Мольтемар.
Госпожа Лу раз в квартал открывала салон и проводила время с некоторыми именитыми особами.
Учительница Маргерит подрабатывала тем, что при каждом открытии салона развлекала их коротким выступлением.
Отчего-то горькое чувство. Пока Долорес рассеянно ждала учительницу Маргерит, до неё доносились голоса — как кончики перьев, как нож для писем, как сломанные ногти.
…Смехотворные, скупые женщины, …в прошлый раз в объединении ткачей говорили, что эта портновская фирма под названием Крепен будто бы ныне поднимается… Да бросьте. Какой творческий дух ждать от тех, кто, отрастив усы, важно хорохорится ³ ? …Бонели, как и прежде, не более чем новички. …Кстати, вы слышали об этом? …У меня в Леонор живёт родственник… …а собрание киви пресекли? На сей раз был принят закон… …любопытно, однако…
Хорохориться — это разговорное слово, означающие держаться вызывающе, заносчиво.
Нынче много болтают. А, «Ромерто джорнал» недавно напечатал такую статью. Мол, получил приглашение от некоего господина, связанного с племянником графа Перегрина… Разве он тогда не чужак?
В бесчисленных разговорах была вонзена острая шило.
А вот недавно переехавший барон Билли — он ведь, как и следовало ожидать, «перемещённый»?
Именно такой он человек. Уже от одного имени чувствуешь неприязнь.
Долорес, сама того не замечая, втянула плечи.
---