Долорес Артуа.
Она родилась в семье, о которой можно было сказать и что история её длинна, и что коротка.
Иными словами, это означало, что в Белове, где она жила, она принадлежала к социальной группе, которую классифицировали как «переселенцы-дворяне».
Началось всё с того, что её отца оклеветал один из местных джентри на родине. Её отец был крайне прямолинейным и не умел сгибать своё самолюбие; возмущённый недопустимым приговором, он в негодовании решил эмигрировать в Белов вместе с женой и тремя детьми.
Тогда Долорес было шесть лет.
Первым воспоминанием о Белове были белые облака, будто нарисованные валиком, и небо, чьи просветы между ними окрашивались в фиолетовый. Семья Артуа после трёх дней плавания была измучена и телом, и душой, и даже воздух был пропитан незнакомым, затхлым запахом.
Над головой пролетала стая чёрных птиц. Долорес огорчалась из-за того, что забыла в экипаже и потеряла налобную ленту, которую берегла до желтизны и потёртости.
Отец, покрасневший от гнева до самых ушей, молча сверлил взглядом пространство перед собой.
«Это точно здесь? Не ошибка?»
Она должна была держать на руках новорождённого младшего брата Пабло, а мать, поникшая, словно прибрежные заросли, держала за руку младшую сестру Анаис.
Прямо перед ними стояло одно-единственное ветхое деревянное строение, будто наспех сколоченное из досок, — войдёшь, и покажется призрак. Ни забора, ни ограды; когда дул ветер, раздавался скрип петель — скрип-скрип, — и от этой сырости и мрачности пробирала дрожь. Мать разрыдалась. Это был первый дом семьи Артуа.
Это была трагедия, над которой невозможно было смеяться.
Когда они жили в Виктории, к ним в усадьбу частенько захаживал и общался с ними переселенческий маклер родом из Белова. Отец ему очень доверял. Возможно, именно из-за поддержки Марка отец и набрался смелости попробовать пожить в Белове. Марк с жаром уверял, что возьмёт на себя их переселение.
Однако к тому времени, как они поднялись на корабль, отплывающий в Белов, Марк умер, подхватив страшную заразную болезнь. Когда до них дошла эта весть, они уже прибыли на землю Белова.
Деньги были уплачены вперёд. Их руки оказались пусты. Оставшись без всего, они поневоле были вынуждены завершить переселение через знакомого Марка. Этот посредник, видимо, приняв семью Артуа за лакомый пирог, содрал немыслимые поборы и, в конце концов, оставил их здесь.
«Мы что, должны здесь жить?»
В памяти Долорес их семья на родине была вполне зажиточной, так что эта дощатая хибара была чем-то ужасающе, вопиюще неправильным.
Отец, скрипя зубами, сказал:
«Раз есть где приклонить голову, не время разбираться».
Неправильность на этом не закончилась.
Переселенцы-дворяне из соседних стран — Кортен, Ханнеши, Шолоте, Триабёль и других — получали за то, что привозили с собой, довольно разнообразные привилегии. Кого-то назначали на государственную должность в Реноре, кто-то получал землю и грамоты на права.
Разумеется, были и те, кто упирался в стену реальности — безвестной и нищей жизни. А люди с крошечного острова Виктория сто процентов упирались в эту стену.
В государственном совете Белагарда, центральном правительстве Белова, проводилась дружественная политика: когда дворяне из соседних областей искали убежища, их титулы и положение, которые они имели на родине, проверяли и в какой-то степени признавали. Выходцы из Виктории же были лишены этой привилегии — ведь посольства Белова на Виктории не существовало, и потому подтвердить их статус было невозможно.
«Марк говорил, что всё пройдёт без проблем...»
Вся семья в одночасье буквально скатилась до низшего сословия. Они больше не были дворянами, которых уважают, — они стали смехотворным низшим сословием.
Помню, как мать и отец несколько дней напролёт спорили о том, не вернуться ли на родину. Кто хотел остаться здесь, а кто — снова стерпеть унижение и вернуться в Викторию, я не помню, но в итоге они решили остаться.
Мать стала портнихой-штопальщицей поблизости. Долорес не знала точно, чем именно занимается мать, но знала, что та ходит на работу в тканевую лавку. Отец работал на кирпичном заводе. Не потребовалось много времени, чтобы увидеть, как отец, уставший за целый день таскания кирпичей, каждый вечер напивается.
Поскольку оба родителя бросились на трудовой фронт, Долорес взяла на себя роль второй мамы, заботящейся о двух младших. Тогда Долорес было семь лет.
Хотя состояние семьи в одночасье пошатнулось, отец был человеком ответственным, а мать — легко сходившейся с людьми. Пока отец с трудом зарабатывал деньги и они перебивались со дня на день, мать занималась штопкой тканей и общалась с людьми. И вот семью Артуа возродило не вознаграждение за добросовестный труд отца и не плата за отчаянную штопку тканей матери, а связи, возникшие благодаря общительному характеру матери.
Хотя они обеднели, мать, в отличие от отца, который, из гордости за то, что когда-то был дворянином, на улице не обронял ни слова, казалось, полностью забыла время, проведённое в Виктории.
«Заходите же, если не отметить такой день, когда нам ещё доведётся вот так собраться вместе?»
Она приглашала людей и откликалась на их приглашения. Она работала вместе с ними, иногда знакомила, знакомилась сама и расширяла круг общения. Порой отец, с трубкой в зубах и насупленным лицом, приходил в ярость, как огонь, на Долорес и младших, что мать, мол, шатается по улицам. Но стоило матери вернуться домой — он делался тихим.
Связи матери изменили их жизнь. Эта цепочка, тянувшаяся от знакомого к знакомому, снова и снова, в конце концов свела их с местным судебным следователем Аквиньи, где они жили. Мать поведала ему о бесчисленных несправедливостях и трагических страданиях, которые они пережили, едва прибыв в Белов... и, поистине удивительно, местный судебный следователь Белова воскресил мёртвого.
Марка, который якобы умер, привели пойманным.
«Нет, как же...»
Что в тот день мучило отца сильнее всего? Утрата из-за Марка, распродавшего все их фамильные ценности, или чувство предательства со стороны того, кому он верил?
Долорес, казалось, не могла забыть взгляд отца, рушившегося в бесконечную пустоту.
Из суммы, которую у них выманил Марк, им вернулась лишь часть. Однако даже эта часть в несколько раз превышала то, что было у них на руках, так что семья Артуа избежала участи жить в крайней нищете. Они выбрались и из того крошечного деревянного домика, что готов был развалиться и по которому ползали насекомые. Их ждал приличный дом с пятью комнатами, сложенный из крепкого кирпича.
Кирпичи, из которых был сложен их дом, были плодом унижений, вынесенных отцом на работе каменщика. Это не её личное мнение — так сказал сам отец:
«Каждый из этих кирпичей — не что иное, как позор, взваленный мне на спину».
Но всё же важным было то, что жизнь улучшилась. То, что не нужно беспокоиться о еде и одежде, приносило Долорес покой.
Мать по-прежнему иногда ходила помогать с работой штопальщицы, но временами получала приглашения на чаепития или в салоны поблизости и вместе с другими вкушала изящную культуру Аквиньи.
Те, кто хотел их возвысить, со смехом обращались к ним по титулу графа, давно ставшему пустым звуком. В такие минуты и улыбка отца, казалось, сметённая волнами житейских бурь, возвращалась, подобно ностальгии, омывающей сердце.
Как и все викторианцы, родители Долорес были людьми с огромным рвением к образованию. Разумеется, лишь в отношении старшего сына, на котором лежал долг продолжения рода.
Как бы там ни было, благодаря этому Долорес в роли опекуна младшего брата Пабло поступила в приходскую школу начального образования Аквиньи. Это была маленькая школа вместимостью около сорока учеников.
[Приходская школа Аквиньи]
Тогда ей было одиннадцать, Анаис — шесть, а Пабло — четыре.
Жизнь Долорес после поступления в приходскую школу была нелёгкой. Для неё, которой религия или какое-либо твёрдое представление о священнослужении были совершенно чужды, Библия была лишь скучна. С одноклассниками, в большинстве своём из среднего класса, сферы интересов были совершенно разными, и завести друга, с которым можно было бы искренне делиться мыслями, было трудно.
То, что Пабло поступил в учебное заведение в столь раннем возрасте, тоже, вероятно, немного повлияло на то, что большая часть её перемен уходила на заботу о Пабло.
Но тем не менее Долорес считала приходскую школу одним из добрых воспоминаний — и на то была лишь одна причина.
Приходская школа Аквиньи была учреждением с программой, где в основном заставляли читать и писать по Библии, молитвам или истории. Как и у любой организации, связанной с религиозным учреждением, основное настроение было «тихим», но раз в неделю обязательно было время, когда это было не так.
«Долорес, ты пробовала надевать пуанты?»
Это было как раз время, когда собирали худеньких девочек и учили их балету.
По командам учителя с розгой в руке маленькие девочки двигались, будто сговорившись.
«Пальцы — вверх!»
Развести руки, слегка согнуть колени — деми плие (demi-plié). Встать на жёсткие кончики пуантов — ан пуант (en pointe), а затем быстро, с силой вращаться на месте — пируэт...
Её отец смотрел на танец с точки зрения, отличной от умонастроений беловцев, так что это был предмет, на который Долорес не смела и замахнуться. Она лишь, замерев у окна, не замечая, как идёт время, смотрела, как дети её возраста порхают, словно бабочки, и ходят на кончиках пальцев, будто куклы.
Самым любимым движением Долорес был ан пуант.
Надев пуанты с плоскими кончиками мягким жестом, будто протираешь стекло, завязав ленты, будто обнимаешь взбитые сливки, она обретала смелость решительно подняться на кончики пальцев — так, будто и не была никогда такой замкнутой. И простояв так хоть несколько секунд, сердце билось неудержимо. Неокрепшая грудь Долорес рвалась вслед за танцем до самого разрыва.
Говорят, если хвост длинный, его поймают. Это было в выходные, когда она вернулась домой.