Том I. Тоска именинника
Глава 1. Перерождение именинника
Из служебного блокнота патрульного Тоты Мацуды:
«28 ноября. 16:40. Дождь идет третий день. Ботинки промокли насквозь. В отделе опять кто-то принес торт и съел его без меня. Записываю, чтобы не забыть: до моего дня рождения четырнадцатого декабря осталось шестнадцать дней. Записываю, потому что больше никто об этом не вспомнит».
Там, где кончается небо, простирается пустыня цвета пепла и старой глазури. Ветра в ней не бывает. Время застыло, точно остывший чай. Из серого песка сиротливо торчат кости, похожие на бисквитные коржи, позабытые в раскаленной духовке на добрую сотню лет. Над этими костями восседают боги поздравлений.
Они расположились кружком на гребне окаменевшей дюны и коротали вечность за игрой. Вместо фишек у них служили черепа, и на каждый был нахлобучен картонный колпак с полинявшими звездами. Когда-то эти колпаки были праздничными, но теперь бумага выгорела, резинки безнадежно растянулись, и черепа походили на запоздалых гостей, засидевшихся на чужой унылой вечеринке.
— Твой ход, — проскрипел один из богов. Голос его напоминал скрежет тупого ножа по пустой тарелке.
Рюк не ответил. Он сидел чуть поодаль, вглядываясь сквозь пепельный провал туда, где под слоями тяжелых облаков мерцал человеческий мир. Этот мир лучился огнями: окнами домов, неоновыми вывесками, фарами бегущих машин и огоньками свечей на тортах. С головокружительной высоты все они сливались в одну исполинскую именинную композицию, где ни одна свеча не гасла.
— Рюк, ты снова смотришь вниз?
— Скучно, — протянул Рюк и осклабился в длинной, неприлично широкой улыбке. — Здесь невыносимо скучно. Мы никого не поздравляем. Только спим, режемся в кости и ждем, пока кто-нибудь вспомнит, зачем мы вообще существуем.
— Поздравлять людей? Но зачем? Им и так весело.
Рюк поднялся во весь рост. Его кожистые, рваные крылья, напоминающие упаковочную бумагу, которую в спешке раздирали нетерпеливые детские руки, медленно расправились за спиной. За поясом у него покоилась тетрадь. Вторая. Он добыл ее не совсем честным путем, но в мире богов поздравлений честность давным-давно вышла из обихода вместе с самим чувством праздника.
— Им вовсе не весело, — возразил Рюк. — Им только кажется. А это совершенно разные вещи.
И он разжал когтистые пальцы.
Токио встретил этот день без малейшей надежды. Дождь зарядил с самого утра — мелкий, промозглый, колючий. Он не столько падал, сколько висел в воздухе, словно неотправленное сообщение. Усталый город отражался в лужах дважды: один раз по-настоящему, а второй — перевернутым и еще более измученным.
В классе старшей школы Дайкоку царила духота, пахло влажными шерстяными куртками. Учитель замер у доски, держа распечатку на вытянутой руке, точно священный свиток.
— Мессенджер «Макс», — декламировал он с той подчеркнутой торжественностью, с которой в былые времена читали оды. — Это не просто мобильное приложение. Это ваш дом, ваша семья, ваше все. Повторяйте за мной: скачай.
— Скачай, — нестройным хором отозвался класс.
— Пользуйся.
— Пользуйся.
— Боготвори.
На этом слове ученики запнулись, но преподаватель окинул их столь грозным взглядом, что сорок притихших голосов все же выдохнули:
— Боготвори...
Лайт Ягами не повторял за всеми. Он сидел у окна, безукоризненно прямой, с идеальным узлом форменного галстука, и молча смотрел на струи дождя. Его тетради лежали строго под прямым углом к краю парты. Ручки были выстроены по ранжиру. В его телефоне не стоял мессенджер «Макс», зато был подробный календарь с днями рождения абсолютно всех одноклассников, учителей, соседей по лестничной клетке и, на всякий случай, всех сотрудников полицейского участка, где служил его отец.
Лайт по праву считался лучшим учеником префектуры. Он был вежлив до той пугающей степени, которая невольно вызывала у окружающих глухое беспокойство. И он ни разу в жизни не забыл поздравить человека.
При этом Лайт смертельно скучал.
«Этот мир безнадежно черств, — размышлял он, наблюдая за медленно ползущими по стеклу каплями. — Черств, как забытый бисквит под засохшей пленкой. Люди проходят мимо, забывая сказать элементарное спасибо. Толкаются в метро. Грубят продавцам. Забывают поздравить собственных матерей, а затем искренне недоумевают, отчего вокруг так холодно».
Он бросил взгляд на экран телефона. До двадцать восьмого февраля оставалось девяносто два дня. Каждый год в эту дату Лайт просыпался ровно в пять утра и лежал без движения, чутко вслушиваясь в тишину квартиры. Он ждал стука в дверь. Каждый год родные приходили: мама, сестра, порой даже отец. Но в те сорок секунд между пробуждением и первым робким стуком Лайт успевал пережить свой личный конец света.
А вдруг в этот раз забудут?
Внезапно за окном мелькнуло нечто черное. Это была не птица — птицы так не падают. Небольшой плотный прямоугольник летел строго вертикально, словно рассекая пустоту без малейшего сопротивления воздуха. Предмет рухнул на школьный газон, утонув в мокрой траве, и замер.
Никто, кроме Лайта, этого не заметил.
После занятий он подошел к находке не сразу. Выждал, пока школьный двор окончательно опустеет. Сделал вид, будто поправляет туфли. Огляделся по сторонам. И лишь убедившись, что остался один, наклонился за предметом.
Обложка оказалась черной, матовой и слегка бархатистой на ощупь, точно коробка из-под дорогого шоколада. В центре белыми буквами с изящными завитушками, выведенными с поразительным старанием, красовалась надпись: «BIRTHDAY NOTE». Чуть ниже, мелким аккуратным шрифтом на японском, пояснялось: «Тетрадь поздравлений».
Лайт открыл первую страницу.
Правила пользования:
«Человек, чье имя будет вписано в эту тетрадь, непременно будет поздравлен.
Тетрадь не сработает, если пишущий не держит в памяти лицо поздравляемого. Таким образом, тезки не пострадают от ошибки.
Если в течение сорока секунд после внесения имени указать повод, поздравление исполнится в точности с предписанием.
Если повод не указан, адресата настигнет внезапный и всепоглощающий приступ сердечности.
После фиксации повода у автора остается ровно шесть минут и сорок секунд на то, чтобы подробно описать сценарий торжества и все обстоятельства вручения подарка».
Лайт захлопнул тетрадь и взглянул на хмурое свинцовое небо.
— Какая глупость, — вслух произнес он с кривой усмешкой. — Чей-то дурацкий розыгрыш. Дурной тон.
Он швырнул тетрадь обратно в траву и зашагал прочь. Однако, отойдя буквально на пару метров, вдруг замер как вкопанный. «А что, если в этом есть хоть доля правды?» — шевельнулась шальная мысль. Лайт обернулся, подобрал тетрадь во второй раз и быстро спрятал ее в школьную сумку.
Дома встретило привычное тепло. Мать, Сатико Ягами, в прихожей первым делом осведомилась об успеваемости. Услышав о высшем балле за контрольную, она расцвела так, словно ей только что преподнесли роскошный букет. Сестра Саю сидела в гостиной перед телевизором, увлеченная очередным шоу айдолов. Отца не было — он редко возвращался со службы раньше полуночи.
Лайт поднялся к себе, запер замок и опустился за рабочий стол.
Его комната являла собой царство безупречного порядка. Книги на полках были выстроены строго по высоте корешков, учебники разложены по предметам. Вдоль дальней стены громоздились аккуратные стопки открыток — сотни, тысячи карточек, тщательно рассортированных по месяцам года. Январь, февраль, март... На каждой виднелся бумажный стикер с пометками: «Кодзи Мураками, сосед снизу, 3 апреля, разводит карпов»; «Учительница Сато, 19 июня, терпеть не может розовый цвет»; «Таксист, подвозивший маму: имени не знаю, родился где-то в августе».
Лайт положил черную тетрадь прямо по центру столешницы и щелкнул кнопкой маленького телевизора.
Обычные новости: дожди, дорожные заторы. И вдруг экстренное сообщение: в детском саду района Синдзюку мужчина, вооруженный ножом, захватил воспитателей и шестерых малышей. Здание окружили отряды полиции. Личность преступника установлена — Куро Отохарада, ранее судимый рецидивист. На экране возник мутный снимок из картотеки: злобное небритое лицо с потухшим взглядом человека, дошедшего до предела усталости.
Лайт перевел взгляд с экрана на тетрадь, а затем снова на снимок.
«Это обычная шутка, — убеждал себя юноша. — Бессмысленная мистификация. Но если это розыгрыш, ничего дурного не произойдет. А значит, я совершенно ничем не рискую».
Он раскрыл блокнот, взял любимую ручку и твердой рукой, безупречным каллиграфическим почерком вывел:
«Куро Отохарада».
Секундная стрелка наручных часов заскользила с мучительной медлительностью. Тридцать секунд. Тридцать пять. Сорок.
Тишина.
Лайт с облегчением выдохнул и потянулся к тетради, чтобы закрыть ее, как вдруг диктор в студии осекся на полуслове, прижал ладонь к уху и произнес изменившимся, дрогнувшим голосом:
— Срочное сообщение... Заложники только что освобождены! Повторяю, все дети целы. По словам представителей полиции, преступник неожиданно выронил оружие, издал нечленораздельный крик и сломя голову бросился в коридор. Очевидцы утверждают, что он кричал... прошу прощения, цитирую дословно: «Я же опаздываю на торт!»
Картинка сменилась любительской съемкой спецназа. Коридор детского сада, рисунки жирафов на голубых стенах, распахнутые двери крошечной детской уборной. На кафельном полу, нелепо подогнув ноги, лежал сам Куро Отохарада. Под подошвой его ботинка темнела раздавленная кожура банана, оставшаяся после детского полдника. Мужчина уперся лбом в низкую фаянсовую раковину и крепко, безмятежно спал.
На лице рецидивиста блуждала блаженная детская улыбка.
А вокруг него по мокрой плитке было рассыпано разноцветное конфетти. Откуда оно взялось в туалетной комнате, никто из оцепления объяснить не смог.
— Он жив? — послышался приглушенный голос за кадром.
— Дышит. Набил изрядную шишку, не более. Но он... он улыбается во сне. И бормочет: «Обязательно со свечками...»
Лайт бережно отложил ручку. Пальцы мелко дрожали.
«Простое совпадение, — приказал он себе. — Сорок секунд... Случайность, не более».
Но с этого вечера покой покинул его. Два дня Лайт не притрагивался к тетради. Он исправно посещал уроки, ходил на курсы, безукоризненно отвечал у доски и привычно улыбался. Внутри же без устали работал холодный аналитический ум, методично отсекая нелепые гипотезы: галлюцинация, искусный розыгрыш, редчайшее стечение обстоятельств? С каждой минутой эти объяснения казались все более беспомощными.
На третий день случай подвернулся сам собой.
Возвращаясь поздно вечером с подготовительных курсов, Лайт заметил неладное возле круглосуточного магазина. В мутных зеленоватых отблесках витрины блестел мокрый асфальт. У края дороги стоял тяжелый мотоцикл с хромированными трубами, вокруг которого крутились трое парней в кожаных куртках. Один из них, рослый и наглый, держал за локоть испуганную девушку, не позволяя ей вырваться.
— Да брось ломаться, — гремел он на всю улицу с той развязной уверенностью, которая свойственна уличным хулиганам. — Прокатимся с ветерком! Что, не нравлюсь? Да от меня все девчонки в округе без ума!
— Отпустите, пожалуйста...
— «Пожалуйста»! — заржал парень, оглядываясь на приятелей. — Слыхали? Вежливая какая! Да ты хоть знаешь, кто перед тобой? Я — Такуо Сибуимару! Здесь любая бродячая собака меня уважает!
Лайт замер в густой тени автобусного павильона. Он вглядывался в черты лица Сибуимару так, словно решал сложнейшую геометрическую теорему. Имя прозвучало четко. Лицо превосходно освещено неоновой вывеской. Все условия соблюдены.
Прикрыв колени полой длинного пальто, Лайт достал тетрадь и быстро записал:
«Такуо Сибуимару».
Затем, выдержав короткую паузу и помня о правиле указания повода, торопливо приписал чуть ниже:
«Внезапно вспоминает, что сегодня день рождения его родной бабушки. Испытывает глубокое раскаяние за свое поведение. Отпускает девушку, вежливо перед ней извиняется и на полной скорости мчится за тортом, пока кондитерская лавка не закрылась на ночь».
Юноша перечитал написанное. Ни тени злого умысла, ни капли вреда. Только искренняя забота, вежливость и сладкий подарок.
Взгляд на циферблат. Тридцать восемь. Тридцать девять. Сорок.
Сибуимару мгновенно застыл. Пальцы его разжались сами собой. Он поглядел на девушку с таким ошеломлением, словно увидел ее впервые в жизни. Дерзкие черты лица вдруг разгладились, сделавшись растерянными и жалобными, как у внезапно разбуженного ребенка.
— Бабушка... — прохрипел хулиган, хватаясь за ворот куртки.
— Чего заклинило, Такуо? — удивился приятель.
— У нее же юбилей... Восемьдесят лет! — Глаза парня моментально налились слезами. — А я... я даже не набрал ее номер. Годами не звоню! Какой же я... — Он повернулся к перепуганной школьнице и отвесил ей глубокий, комичный поклон. — Простите меня великодушно! Умоляю, простите! Я чудовище, а не внук! Мне срочно нужен праздничный торт! Скорее за тортом!
Он одним махом запрыгнул в седло мотоцикла. Мотор взревел на всю улицу, заставив дружков шарахнуться в сторону.
— Такуо, ты сдурел?! Куда тебя несет?!
— В кондитерскую, она работает до десяти! — донеслось сквозь грохот выхлопной трубы. — Бабуля обожает клубничный с кремом!
Мотоцикл сорвался с места.
Лайт наблюдал за происходящим не отрываясь. Он видел, как байк на огромной скорости вылетает на перекресток. Видел, как переднее колесо внезапно наезжает на длинную ленту блестящего розового серпантина, невесть откуда взявшуюся на сыром асфальте. Мотоцикл повело в сторону — плавно, почти грациозно. И в то же мгновение из-за угла неторопливо и неотвратимо вынырнул белоснежный автофургон. На борту машины красовался нарисованный торт и яркая надпись: «Сладкие мечты. Взбитые сливки оптом».
Раздался звук, который еще долго отдавался в ушах Лайта. Это был грандиозный, влажный шлепок, словно десятиэтажный свадебный торт сбросили с крыши на мостовую.
Задние створки фургона распахнулись от удара. Сибуимару буквально утонул внутри в густом белоснежном облаке. Нежная пена медленно осела на асфальт, покрыла кузов фургона, тротуар и оцепеневших приятелей байкера. Повисла мертвая тишина, нарушаемая лишь мерным гудением холостого хода. Пожилой шофер в помятом поварском колпаке сидел в кабине, вцепившись в баранку и не в силах закрыть рот.
Из сугроба белых сливок торчали только пыльные мотоциклетные ботинки. Они слабо шевельнулись, и из глубины кондитерской массы раздался приглушенный, абсолютно счастливый вздох:
— Главное... чтобы с клубникой...
Лайт стоял в круглосуточном, побелев как мел.
— Я же просто велел ему купить торт... — прошептал он пересохшими губами. — Всего лишь купить торт!
Он резко развернулся и зашагал прочь, срываясь на быстрый шаг, переходящий в бег. Сердце колотилось в горле. Первым порывом было вернуться, помочь, вытащить незадачливого внука из кондитерского плена, промыть ему глаза, дождаться скорой помощи. Но вой сирен уже приближался со стороны района Сибуя. Лайт отчетливо понимал: останься он там, и станет главным подозреваемым.
Хотя подозреваемым в чем? В том, что принудил хулигана поздравить свою бабушку?
«Тетрадь действительно работает, — лихорадочно думал он, поднимаясь к себе в комнату. — Она подлинная. Но люди... люди катастрофически неуклюжи! Я дал человеку шанс проявить доброту, а он едва не захлебнулся во взбитых сливках. Я предоставил все для простого счастья, а он не совладал с управлением. Выходит, предписания нужно формулировать точнее. Предусматривать малейшую деталь. Брать абсолютный контроль на себя».
Спустя пять дней, третьего декабря, в комнате Лайта стояла идеальная тишина, нарушаемая лишь мерным скрипом пера.
Тетрадь заполнилась уже на треть. Почерк оставался безупречным. Имена юноша черпал из криминальных хроник, вечерних новостей и городских форумов, где горожане сетовали на бытовое хамство и несправедливость. Каждому Лайт придумывал безукоризненный сценарий исправления: навестить мать, не виденную годами; угостить коллег домашней выпечкой; крепко обнять ненавистного соседа по парковке. И каждый вечер телепередачи пестрели невероятными сюжетами: закоренелые грубияны внезапно заливались слезами умиления, бросались в объятия прохожих или в неистовой спешке за подарками путались в собственных шарфах, засыпая на газонах под дождем из праздничного конфетти.
Лайт внутренне содрогался от каждого такого репортажа, но продолжал писать.
Внезапно за его спиной послышался шорох.
Юноша не вздрогнул. Он методично завершил строчку, положил ручку строго параллельно обрезу тетрадного листа и лишь затем неторопливо обернулся на стуле.
Прямо посреди комнаты, между стопкой поздравлений за апрель и аккуратной пирамидой открыток за май, высилось загадочное существо. Ростом оно упиралось почти в самый потолок — сухое, долговязое, с неестественно тонкими руками и узловатыми пальцами, напоминающими оплавившиеся праздничные свечи. На макушке торчали всклокоченные черные волосы, похожие на пучья старой перьевой метелки. Круглые желтые глаза глядели с бессмысленным озорством, а рот растягивался в колоссальной улыбке клоуна, которого забыли отпустить домой после затянувшегося детского утренника.
На плече гостя косо сидел крошечный картонный колпак.
— А ты совсем не испугался, — глухо, с легкой ленивой хрипотцой проговорило существо.
— Я ожидал тебя, Рюк, — спокойно ответил Лайт.
Бог поздравлений недоуменно моргнул круглыми глазами.
— Откуда тебе известно мое имя?
— Ты сам нацарапал его на форзаце, — Лайт приподнял тетрадь, указав на корявые каракули в уголке: «Собственность Рюка. Кто нашел — пусть забирает, мне без разницы». — Ведь ты бог поздравлений, верно?
— Он самый, — Рюк с любопытством огляделся по сторонам, с изумлением разглядывая ряды поздравительных карточек. Он подцепил когтем открытку с пушистым котенком и покрутил в воздухе. — Слушай, парень, ты за пять дней настрочил больше поздравлений, чем я за всю свою бессмертную жизнь. Ты вообще когда-нибудь спишь?
— Мне некогда тратить время на сон, — сухо отрезал Лайт.
Рюк утробно хихикнул:
— Тетрадь, упавшая в мир людей, по нашим законам становится собственностью того, кто ее поднял. Теперь она твоя. Если надоест — отдай любому прохожему, и я сотру твои воспоминания без следа. Если оставишь у себя — я буду таскаться за тобой хвостом до самого твоего конца. Ну, или пока тебе все это не наскучит.
— С какой целью ты сбросил ее на землю?
— От тоски смертной, — Рюк дернул узловатыми плечами, заставив крылья сухо зашуршать. — Там, наверху, никто праздников не устраивает. Только в черепа режемся целыми вечностями. Вот я и рассудил: вдруг у смертных выйдет что-нибудь позабавнее?
Лайт поднялся с места и не спеша подошел к окну. Внизу под непрекращающимся дождем текли автомобили, расчерчивая мокрый асфальт алыми огнями габаритов, точно бесконечными лентами серпантина.
— Поначалу я тоже счел это чьей-то глупой выходкой, Рюк, — негромко произнес он, глядя в темноту. — Но затем осознал истину. Этот мир безнадежно черств и одинок. Люди разобщены. Они не говорят теплых слов, не помнят дат и забывают о самом важном. Кто-то обязан был положить этому конец.
Он резко повернулся. В зрачках юноши отразился свет настольной лампы, на миг придавая взгляду багровый, пугающий оттенок.
— Я сделаю это общество по-настоящему добрым. Каждый человек получит свое поздравление. Каждый бессердечный хам будет растроган до глубины души. Самые закоренелые грубияны научатся плакать от светлого восторга. И тогда, Рюк...
Лайт выдержал театральную, полную драматизма паузу. За стеклом, точно вторя его словам, сверкнул беззвучный сполох молнии.
— ...я стану Богом Нового Мира!
Рюк несколько секунд ошарашенно таращился на подростка, а затем запрокинул голову и зашелся раскатистым хриплым хохотом, от которого стопка майских открыток слегка накренилась.
— Ох уж эти люди! — выдавил он сквозь смех. — До чего же вы все-таки занятные создания!
Этой же ненастной ночью, в двух кварталах от злополучного магазина, где Сибуимару нашел свое сладкое пристанище, патрульный Тота Мацуда отчаянно ежился от холода возле полосатой ленты оцепления.
Ему досталась неблагодарная задача сторожить место закрытого инцидента. Все давно завершилось: помятый мотоцикл увезли на штрафстоянку, фургон со взбитыми сливками отбуксировали в гараж, а самого виновника доставили в больницу, где он, по слухам, первым делом плюхнулся за стойку дежурной медсестры, вцепился в служебный телефон и два часа со слезами благодарил бабушку.
Конвой у палаты тем не менее решили не снимать: дежурная часть категорически не понимала, по какой статье оформлять протокол о внезапной любви к родственникам.
Мацуда переминался с ноги на ногу. Под подошвами что-то подозрительно похрустывало.
Офицер опустил глаза. В трещинах тротуарной плитки, в мутных лужах и водостоках ярко переливались крохотные блестящие кругляши. Золотые, алые, серебряные конфетти. Дождь был бессилен их смыть — они продолжали мерцать в свете одинокого фонаря, словно осколки упавших звезд.
Патрульный присел на корточки, подцепил ногтем намокший кругляш конфетти и задумчиво поднес к лицу.
— Кира-кира...¹ — пробормотал он, глядя на таинственный блеск. — Все сияет... Кира-кира...
Мимо как раз шагал запоздалый репортер криминальной хроники с тяжелым фотоаппаратом на груди. Услышав шепот, газетчик резко остановился:
— Что вы сказали, господин офицер?
— Да так, ничего особенного, — смутился Мацуда. — Просто блестит красиво на асфальте. Сверкает. Кира-кира.
Журналист не спеша извлек из кармана блокнот и черкнул пару строк.
Из служебного блокнота Тоты Мацуды:
«3 декабря, 23:55. Опять дежурство у кондитерского фургона. Везде конфетти, буквально повсюду. Сболтнул газетчику про "кира-кира". Тот сразу занес в блокнот. Наверняка глупость выйдет. До моего дня рождения осталось одиннадцать дней. Надо бы купить себе торт заранее в магазине. Сам не куплю — никто ведь не догадается подарить».
_ _ _ _
¹ Кира-кира (яп. キラキラ) — японское звукоподражание со значением «сверкающий», «блестящий» (как конфетти или ёлочная мишура)