Забвение

Соль-и-Кость — так рыбаки называли восточный берег Ясной Косы, и не зря: прибой веками выбрасывал сюда позвонки китов вперемешку с белым песком, и по вечерам, когда солнце садилось за спину Колокольной башни, весь берег на несколько минут делался цвета старой слоновой кости.

Оружие валялось по всему пляжу раскидано, будто шторм вынес его на берег вместе с обломками. Два коротких меча по колено ушли в мокрый песок у самой воды. Копье с обломанным наконечником торчало из бревна плавника, как воткнутая для смеха свеча в именинный пирог. Цеп для молотьбы лежал у моих ног, потому что я только что его выронил.

— Подними, — сказал отец. Он не смотрел на меня, он смотрел на цеп, будто оружие было живым и заслуживало извинений за то, что его роняют в песок. — Он не виноват, что ты не удержал хват.

— Он неудобный, — я поднял цеп, стряхнул песок с рукояти. — Это обычный крестьянский инструмент для молотьбы зерна, отец.

— Крестьяне хотя бы справляются с пшеницей, — Он наконец посмотрел на меня, и от этого взгляда, как всегда, вдоль хребта пробежал холодок — не от страха, я давно перестал бояться отца, а буквально: воздух вокруг него был на полтона холоднее, чем везде на пляже. Любой развитый аспект жадно пьет внешнее тепло. Аспектнику нужно постоянное топливо: калории собственного тела, жар очага или тепло окружающего воздуха. Возле сильных аспектников всегда стынут пальцы и замерзает дыхание, будто он стоял в собственной маленькой зиме, которую таскал за собой, как плащ. — А тебя, похоже, даже зерно отпинает, если дать ему шанс. Возьми его нормально, всей ладонью. Ты его двумя пальчиками держишь, будто это чужие грязные трусы.

Я перехватил цеп. Тяжелое деревянное била качнулось на железных звеньях, больно ударив меня по предплечью. Я сжал зубы, подавив ругательство.

Мы начали кружить по уплотненной полосе мокрого песка. Наш след смывало первой же набегавшей волной. На берегу дымила коптильня старого Ансельма. Остров пропитался густым запахом ольховой смолы и рыбьего жира. На жердях между соснами сохли сети, похожие на темные крылья гигантских птиц.

— Если ты ждешь, что цеп подскажет тебе следующий прием, то зря. Он деревянный, Мордрет. Ему на тебя плевать, — сказал отец, и брус пронесся над самой моей головой. — Смотри на меня.

— На Валу твари из разломов не будут предупреждать! — я сделал перекат по песку, поднялся и сразу же качнул цеп снизу вверх, метя ему в колено.

Отец сдвинулся в сторону с легкой грацией. Возраст и постоянные жалобы на поясницу совершенно не мешали его движениям.

— Ты опять мечтаешь о Вале, Мордрет?

— Я хочу служить в Пепельных легионах! — выкрикнул я, восстанавливая равновесие. — Хочу выходить туманником за Вал на Фронтире! Хочу идти в экспедиции в Серую Мгу, бить тварей, вылезающих из разломов!

Отец сократил дистанцию. Пользуясь моей вспышкой гнева, он перехватил цепь моего оружия предплечьем. Одним коротким выкручивающим движением кисти он заставил мою ладонь разжаться. Оружие вылетело из пальцев и со звоном воткнулось в песок в трех шагах.

Отец отряхнул ладонь. — Твари из Мги обожают героев с амбициями. Особенно тех, кто так любезно отдает им свое оружие, — сухо произнес он. — Возьми меч.

— На Валу стоят двести локтей черного камня, замешанного на пепельнике, — голос отца звучал мне в спину, пока я поднимал меч. — Эта дамба кое-как держит туман. А за ней — разломы. И твари, лезущие оттуда — это недоеденные ошметки того, что Мга стерла из мира. У них человеческие глаза и вывернутые суставы. Чем ты собираешься их бить? Своими звонким лозунгами про Фронтир? У тебя даже аспекта нет. Они подавятся тобой исключительно от смеха.!

— Аспект пробудится в бою! — я сжал кожаную обмотку рукояти.

— Аспект — это перелом души, а не премия за мальчишескую дурость, — отец даже не повысил голос, но воздух вокруг нас стал еще на градус холоднее. — Родового дара во Вренах не осталось, спасибо предкам. А Шрамовые аспекты пробивают человека только тогда, когда его психика стирается в кровавую пыль, и сила застывает на месте этой травмы, как гнойный рубец. Ты действительно хочешь сломать себя изнутри на куски только ради того, чтобы центурион похлопал тебя по плечу и пустил погулять в тумане?

Отец обнажил второй короткий меч. Воздух между нами окончательно вымерз. Из его рта вырывались клубы белого пара.

— Защищайся, — сказал он.

Отец пошел в атаку. Низкий выпад в бедро оказался обманным маневром. Я ждал этого движения. Я ушел корпусом в сторону, пропустил его клинок и нанес быстрый удар локтем снизу в его ребра.

Удар пришелся точно в цель. Отец охнул и отступил на шаг. В его светлых глазах мелькнула искра одобрения, тут же скрывшаяся за строгой сдержанностью.

— Приемлемо, — констатировал он.

Он атаковал снова — значительно быстрее и жестче. Клинки, обмотанные плотной кожей, столкнулись с глухим треском. На Ясной Косе слышались только сухой треск тренировочного оружия и шум прибоя.

Отец был Хранителем Колокола уже двадцать шесть лет. Род Вренов нес эту службу поколениями. Весь остров знал, что эта обязанность перейдет ко мне. Но меня тянуло на край света — туда, где Каэрнгар упирается в Стену, где добывают акклорит и отправляют Тепловую десятину на юг Империи.

Я поднырнул под очередной замах, зашел отца за спину и ткнул его клинком под лопатку. Отец развернулся с невероятной скоростью. Его свободная рука мертвой хваткой сжала мое запястье.

— Здесь ты мертв, — тихо проговорил он. — Ты сделал полный вдох, посчитав бой оконченным. Твари из разлома не умирают от одного тычка.

— Я просто хотел показать, что готов!

— Лучше оставить после себя непонятную кружку на Фронтире, чем сгнить на этой проклятой косе! — взорвался я. Уязвленная гордость наконец прорвала плотину. — Я не боюсь быть стертым! Даже если туман заберет меня, я оставлю свой след!

Воздух вокруг нас внезапно потеплел. Ледяная аура отца, которую он носил как броню, рассыпалась в секунду.

Он шагнул вперед, схватил меня за грудки с такой первобытной, неконтролируемой яростью, что я опешил. В его светлых глазах больше не было снисхождения. Там билась паника.

— След?! — рявкнул он, брызгая слюной мне в лицо. — Ты думаешь, это так работает?! Ты думаешь, туман оставляет красивые памятники?!

Он тряхнул меня так, что у меня лязгнули зубы.

— Девять лет назад кто-то ушел к воде прямо с этого пляжа! — кричал отец, и его голос срывался на хрип. — Кто-то, кто жил в нашем доме! Я по привычке сплю на самом краю кровати, Мордрет, и я не знаю почему! Я нахожу в сундуке гребень со светлыми волосами и не могу понять, чей он! Я смотрю в твои глаза, и меня тошнит от ужаса, потому что я вижу в них черты, которые не могу узнать!

Отец отпустил мою куртку и отшатнулся, тяжело, загнанно дыша. Он закрыл лицо руками, словно пытаясь удержать в голове распадающиеся мысли.

— У меня... у меня была жена, — произнес он надломленным шепотом. — Твоя мать. Мга слизала ее. А я даже не помню ее лица. Я не помню ее имени. Я знаю, что она была, только потому, что в моем сердце зияет гноящаяся, сводящая с ума дыра. А ты? Что помнишь ты? Костяную пуговицу в кармане, хозяйку которой никто не знает? Это твой «след», Мордрет?! Этого ты хочешь?!

Я молчал. У меня перехватило горло. Я никогда в жизни не видел отца таким — сломанным, растерянным, абсолютно беспомощным перед пустотой.

Он медленно опустил руки. Его взгляд снова стал жестким, но теперь в нем читалась непреклонная, пугающая решимость.

— Ты рвешься за Вал ради силы, — процедил он. — Но Шрамовые аспекты пробиваются только тогда, когда человек окончательно ломается. Когда его душа рушится на куски, не выдержав потери. Послушай меня внимательно, сын. Я переломаю тебе обе ноги. Я прикую тебя к Колоколу цепями. Я сделаю всё, чтобы ты всю жизнь прожил никем на этом жалком острове, — лишь бы ты никогда не прошел через катастрофу, которая разбудит в тебе эту проклятую силу.

Со стороны причала донесся хриплый гудок рога. Старик Ансельм созывал жителей на вечерний сбор.

Отец молча поднял с песка тренировочные мечи. Он не смотрел на меня.

— Поднимись к Колокольной башне на закате, — глухо бросил он, отворачиваясь. — Нам пора готовить артефакт к ночи.

Он повернулся и пошел по темнеющему берегу. Зимний холод, сопровождавший его шаги, медленно таял в океанском бризе, оставляя на мокром песке тонкую корочку инея, быстро исчезающую в волнах.

Дерево и тупая сталь больно били по спине с каждым шагом, но я лишь упрямо стискивал зубы, шагая к городу. Оружейная под башней всё равно была заперта до заката, так что этот звенящий груз мне предстояло тащить до самого дома.

Тропа от Соль-и-Кости петляла среди кривых, пригнутых к земле сосен, десятилетиями кланявшихся морским ветрам. Внизу, в портовой низине, уже разгорались тусклые огни фонарей, заправленных рыбьим жиром. Воздух густо пах дегтем, гниющими водорослями и вечерней выпечкой — привычный, тяжелый аромат жизни, цепляющейся за камни на краю света.

— Я бы похлопала, но боюсь уронить рассвет, — раздался тягучий голос.

Селия отделилась от тени у красилен. Она небрежно подбрасывала в руке стеклянную сферу, внутри которой перекатывался пойманный луч света — дорогая игрушка мастеров Ауренны. Теплое золото выхватило из сумерек ее идеальную фарфоровую кожу и пугающе-красные, проницательные глаза — наследие чистой крови Меридиана. Среди рыбьей чешуи и грязи она выглядела как ожившая фарфоровая статуэтка

Она шагнула мне наперерез и бесцеремонно подняла сферу прямо к моему лицу, заставив щуриться.

— Если ты пытался впечатлить чаек, то у тебя получилось. А вот отца ты, кажется, довел до белого каления. У него аура фонила так, что у меня до сих пор зубы ломит. Что он тебе сказал?

Я отпихнул ее руку со сферой в сторону

— Ничего нового, — сухо бросил я, поправляя врезающуюся в плечо веревку с мечами. — Просто в очередной раз напомнил, какое у нас здесь уютное, безопасное болото, где я должен сгнить вместе с ним.

Селия не убрала руку. Она чуть склонила голову набок, и красные радужки в свете сферы блеснули опасным пониманием. — Врешь, — припечатала она. — Я отлично знаю твое лицо «непризнанного гения в изгнании». А сейчас ты выглядишь так, будто увидел, как потрошат мертвеца. Мордрет, прекрати строить из себя железного дровосека. Что произошло на пляже?

— Я просто понял, что сыт по горло этим островом! — рыкнул я, пытаясь обойти ее. — Я не хочу всю жизнь плести сети и делать вид, будто за пределами нашей лужи ничего не существует!

Она ловко преградила мне путь, ткнув пальцем в мою грудь — прямо туда, где колотилось сердце. — О боги, избавь меня от речей в стиле «мальчик из провинции едет покорять Фронтир», — Селия закатила глаза, но в ее тоне сквозила тревога. — Зачем тебе эта война с ним? Ты ведь можешь просто остаться. Бросить эти железки. Здесь есть жизнь. Если бы ты только соизволил посмотреть на то, что находится прямо перед тобой...

— Посмотреть на что? На рыбацкие сети? — я нервно усмехнулся, отступая от нее на шаг. Моя уязвленная гордость требовала защищаться. — На старика Ансельма? Селия, я не хочу просто существовать! Да, у меня еще нет аспекта, но он появится, когда придет время!

Селия опустила руку. Сфера в ее пальцах чуть потускнела. Она смотрела на меня долгим, препарирующим взглядом. Надежда в ее глазах потухла так быстро, словно кто-то задул свечу.

На секунду в ее глазах мелькнуло то самое выражение, какое бывает у людей, наблюдающих за упрямым безумцем, который с гордым видом шагает прямо в костер. Селия глубоко, прерывисто вздохнула, собирая всю свою аристократическую спесь обратно.

— Какой же ты непроходимый, зацикленный на себе идиот, — процедила она ледяным тоном, резко разворачиваясь ко мне спиной. Золотистый рассветный свет метнулся по грязной стене красильни. — Иди к своему отцу и своим мечам. Надеюсь, серый туман оценит твою непробиваемость.

Я хотел ответить ей что-то резкое, доказать свою правоту, но земля под нашими ногами внезапно содрогнулась.

Весь остров вдруг вздрогнул.

Это был не обычный толчок земли. Мир словно соскочил с ржавых петель. С крыши пекарни тетки Сольвейг с грохотом посыпалась черепица, а прилавок старого Хавальда рухнул, рассыпав скользких угрей прямо в грязь. Селия вцепилась мне в рукав с такой силой, что я услышал треск ткани.

Со стороны моря пришел звук — низкий, утробный, раскатистый стон, от которого заныли кости, будто сама вода кричала от боли.

Мы одновременно обернулись к гавани.

Там, где еще минуту назад темнело спокойное вечернее море, небо над горизонтом с треском распоролось. Из этой невидимой раны хлынула Серая Мга — плотная, живая, цвета старого пепла. Это был разлом. Настоящий, гниющий рубец реальности, место, где Мга стерла из мира нечто настолько огромное, что края бытия не смогли срастись.

Стена тумана двигалась к острову быстрее любого шторма. В ее черном сердцевине бурлило движение. Из воды поднимались исполинские, ломаные силуэты. Твари из разломов — уродливые антитела стирания, недоделанные копии того, что мир забыл. Одно из существ подняло над волнами массивную голову, и я с леденящим ужасом увидел в ней две точки тускло-красного света, слишком похожие на человеческие глаза.

— Боги Меридиана... — прошептала Селия, и вся ее южная надменность испарилась, оставив лишь первобытный страх. — Это разлом. Прямо здесь...

В ту же секунду ударил Колокол Тишины.

Звон обрушился на остров тяжелыми кузнечными ударами. Я вскинул голову. На самом верху Колокольной башни, на фоне темнеющего неба, стоял отец. Он не побежал к гавани со стражей, как я ожидал. Его полем боя была высота.

С новым ударом Колокола с башни сорвался ураганный рев. Отец высвободил свой аспект — «Шторм и Бедствие». Пространство вокруг башни исказилось, воздух мгновенно вымерз, превращаясь в ревущую воронку локальной метели. Колоссальная ударная волна чистого холода и кинетической ярости ударила сверху вниз, прямо в серую стену тумана над морем. Мга взвизгнула, словно живое существо, и подалась назад под давлением отцовской бури.

Я развернулся и бросился против течения паникующей толпы, расталкивая бегущих навстречу людей. В голове пульсировала лишь одна цель — дом на краю обрыва и отцовский клинок в резном футляре над очагом.

Я влетел на крыльцо, вышиб дверь плечом и бросился к камину. Руки, ведомые слепой мышечной памятью, сорвали футляр и откинули защелку. Рукоять меча легла в ладонь так, словно была продолжением моей собственной кости. На потертой коже гарды тускло блеснули две выцветшие буквы: «Э.В.». Чьи это инициалы, я не помнил, но этот клинок был моим единственным «швом», нитью к забытому прошлому.

Внезапно воздух в комнате сгустился.

Это был не тот ревущий, штормовой холод, что обрушивал с башни отец. Это была глухая, могильная стужа, от которой стыла кровь. Дверь на задний двор была распахнута настежь.

На пороге, на фоне темнеющего моря, стояла фигура.

На первый взгляд она казалась жалкой — сгорбленная, ломаная, судорожно подергивающаяся. Ее плащ распадался на серые ленты тумана. Но под этой убогой, вызывающей брезгливую жалость оболочкой таился омерзительный монстр, источающий чистую, концентрированную ненависть.

Существо вскинуло костлявые руки и с остервенением впилось длинными когтями в собственное лицо. Там, где вместо плоти клубилась серая мгла, оно разодрало себе щеки, оставляя глубокие, сочащиеся пеплом шрамы. Из развороченной пустоты вырвался скрежещущий, надломленный звук — не то истеричный визгливый хохот, не то захлебывающееся рыдание. Сквозь туман на меня безумно уставились два ясных человеческих глаза.

— Стра-а-ах... — протянула тварь. Ее голос дергался и ломался, перескакивая с жалкого скулежа на кровожадный восторг. — Как же я люблю, когда вы трясетесь! Люблю смотреть, как вы ломаетесь, как скулите, когда с вас сдирают память!

Мои пальцы побелели на рукояти клинка. Горло сдавило не от страха смерти, а от первобытного ужаса перед тем, чего не должно существовать в природе.

Тварь судорожно дернулась. Серые щупальца у ее ног засуетились, как потревоженные черви. Существо обхватило себя за плечи, раскачиваясь из стороны в сторону, и вдруг жалобно заскулило:

— Что мне нужно? О-о-о... Он не знает! Мальчик с чужим мечом не помнит! — ломаный голос сорвался на визгливый, царапающий уши хохот, который тут же перешел в захлебывающийся плач. Тварь снова полоснула себя когтями по лицу. — Ваш папочка на башне дует изо всех сил! Думает, ветерок захлопнет открытую дверь! Я тоже так думал! Я тоже верил...

Внезапно существо замерло на полуслове. Истерика выключилась, словно по щелчку.

— Впрочем, плевать, — бросило оно абсолютно пустым, скучающим тоном. — Я просто принес тебе подарочек.

Море за спиной фигуры вздыбилось черным горбом. Ураганный ветер ударил в дом, окончательно выбивая ставни. Но ледяной холод пришел не снаружи — он вспыхнул прямо у меня в груди. Там, где мой аспект черпал силу из боли, что-то натянулось до предела и с тошнотворным, беззвучным хрустом лопнуло.

Мое стертое прошлое и настоящее на полной скорости врезались друг в друга. Реальность пошла трещинами, и из этих разломов сквозило чистым, беспримесным безумием.

Фигура на пороге шагнула в комнату. Доски под ее ногами не просто скрипели — дерево увядало, серея и осыпаясь прахом. Тварь дернула головой, и ее шея хрустнула под совершенно неестественным углом. Серая Мга, клубившаяся вместо лица, на мгновение разошлась, обнажив клочок бледной кожи и разорванный рот, застывший в гримасе бесконечной муки. Но эти два человеческих глаза по-прежнему смотрели страшно, кристально ясно.

— Подарок? — выдохнул я, пятясь назад.

Руки тряслись мелкой, позорной дрожью, когда я выставил перед собой клинок с выцветшими инициалами «Э.В.».

— Что ты такое? Кто ты, мать твою?!

Существо остановилось. Оно посмотрело на свои когтистые, сотканные из пепла руки, словно видело их впервые, и из его горла вырвался рваный звук — полувсхлип, полустон.

— Кто я? — голос твари двоился. Один тон был плачущим, надрывным, другой — глухим и мертвым. — Я забыл! Я всё забыл! О-о-о, кажется... кажется, я любил смотреть, как тонут корабли!

Оно подняло неестественно длинную руку и указало в сторону ревущего моря, туда, где в тумане возвышались исполинские силуэты.

— Они там скулят от голода, — зашептала тварь, и ее голос задрожал от предвкушения. — Такие огромные. Такие тупые куски пустоты. Стоят и ждут. А я держу их на поводке, потому что этот блядский Колокол... он так звенит! — Тварь вцепилась себе в голову. — Так бьет по ушам! Я пришел, чтобы мы все могли... о-о, с каким же удовольствием я буду смотреть, как вы исчезаете и...

Тварь перевела взгляд на мои руки. Ее зрачки сузились, превращаясь в две черные точки.

— Но ты... — Существо шагнуло вперед, и его плащ из серых щупалец хищно взвился в воздух. — Ты держишь «шов». Отдай его мне. Позволь мне вытянуть эту нитку и распустить ваш мерзкий, цепляющийся за жизнь островок!

Оно бросилось вперед. Не побежало — пространство между нами словно сжалось, и тварь оказалась вплотную ко мне. От нее пахнуло пеплом и застоявшейся кровью.

Разум не выдержал. Там, под ребрами, что-то с тошнотворным хрустом провалилось внутрь, образуя черную, воющую пустоту. Бездонную воронку, требующую тепла. Я сделал судорожный вдох — и комната застыла.

Мое тело инстинктивно выжрало всю энергию вокруг. Это был не ветер, это был физический вакуум. Жар из камина вырвало невидимым рывком — пламя не погасло, оно сжалось и мгновенно обратилось в ледяную пыль. Воздух вымерз до состояния стеклянной крошки, оседая на языке. Стены с треском обросли коркой черного инея, а сталь клинка в моей руке зазвенела, сливаясь с моей плотью в единый контур абсолютного, нечеловеческого холода.

Тварь, бросившаяся на меня, захлебнулась. Я почувствовал, как жадно, безжалостно вытягиваю из нее ту гнилую, больную искру жизни, что держала ее вместе. Серые щупальца, тянувшиеся к моему лицу, намертво встали в воздухе. Пепел кристаллизовался. За долю секунды туман превратился в хрупкое стекло и со звоном осыпался мне под ноги.

Существо отшатнулось, в шоке пялясь на свои обмороженные обрубки. — Больно! — истерично завизжало оно, раздирая себе шею уцелевшими когтями, и тут же зашлось лающим, больным смехом. — Ах ты ж маленькая дрянь! Ты кусаешься!

Оно взмахнуло уцелевшей рукой, превратившейся в лезвие из спрессованного серого тумана, метя мне в шею.

В этот микросекундный миг время для меня остановилось. В голове не было мыслей — только кристальное знание. Мой проснувшийся аспект не требовал инструкций. Я вспомнил. Три года назад, тренировочный манекен, идеальный шаг в сторону и рубящий удар снизу вверх.

Я наложил свое прошлое состояние на настоящее.

Реальность вокруг меня исказилась. Воздух задрожал, как кривое зеркало, пытаясь вместить две версии моего тела одновременно. Вокруг меня внезапно повисли полупрозрачные тени-эхо — призраки моих собственных движений.

Тварь видела, как я только начинаю заносить меч, но мое теневое отражение уже завершило дугу. Мои мышцы сократились с идеальной, выверенной годами точностью прошлого. Я двигался рваной склейкой кадров.

Мой клинок, покрытый изморозью, встретился с туманным лезвием твари. Раздался скрежет, от которого лопнули уцелевшие стекла в окнах. Я провернул кисть — вспомнил другой прием, выпад с разворотом — и сталь с монограммой «Э.В.» глубоко вошла в плечо чудовища.

Серая плоть разошлась, из раны брызнул густой, обжигающе-холодный пепел.

— Да! — расхохоталась тварь, отшатываясь и глядя на свою рану с больным, мазохистским восторгом. — Настоящая сталь! Я чувствую! Я существую!

Оно не чувствовало страха. Боль лишь раззадорила его. Существо смазалось в пространстве, атакуя меня с трех сторон одновременно извивающимися жгутами Мги.

Мой мозг работал на износ. Я судорожно листал архив своей мышечной памяти, подгоняя прошлый опыт под текущую геометрию боя. Блок. Уворот. Парирование. Каждое движение сопровождалось рассинхроном теней и диким падением температуры. Комната превратилась в ледяной ад. Я отбил один жгут, разрубил второй, но третье воспоминание не успело лечь на реальность. Тварь дернулась совершенно непредсказуемо, ломая законы физики, и мой аспект дал сбой.

Призрачная тень разошлась с реальностью. Мышцы свело короткой, болезненной судорогой — мозг просто захлебнулся, пытаясь совместить два времени. Меня парализовало на жалкий удар сердца. Но этого хватило.

— Моя очередь! — пропело существо прямо мне в лицо.

Тварь сжала свою серую массу в пульсирующий сгусток небытия и ударила наотмашь. Времени на уворот не осталось. Вслепую, на голом рефлексе, я выдернул из прошлого воспоминание о зубодробительном блоке — дне, когда я выставил руки против отцовского молота. Воздух вокруг моих предплечий сгустился в холодное свечение, наделяя руки непреодолимой твердостью камня.

Удар врезался в мой блок.

Сила столкновения была апокалиптической. Дом взорвался изнутри. Деревянные балки, крыша, каменная кладка очага — все это разлетелось в щепки, не выдержав выброса кинетической энергии и резонанса.

Меня вышвырнуло наружу. Я пробил остатки стены спиной и полетел сквозь ночь, кувыркаясь в ледяном воздухе высоко над землей. Мой полет пролегал прямо над крышами паникующего города, туда, где черным силуэтом возвышалась Колокольная башня. Отца там уже не было — я краем глаза заметил, как внизу, у пристани, расцветают ледяные штормы, сдерживая надвигающуюся Мгу.

Я стремительно падал прямо на каменную кладку площади у башни, судорожно пытаясь вытащить из архива памяти еще одно воспоминание, способное спасти меня от того, чтобы переломать все кости при приземлении. Вокруг меня все еще мерцали рваные тени моих собственных движений, словно заедающая кинопленка, отчаянно пытающаяся сшить мое прошлое и настоящее.

Я падал, и ледяной ветер со свистом рвал одежду. В последнее мгновение перед тем, как разбиться о камни площади, я вышвырнул из архива памяти воспоминание о том, как однажды сорвался с мачты. Мое тело в воздухе скрутилось в идеальную группировку, мышцы напряглись, принимая удар.

Тень-эхо сработала как амортизатор, но кинетическая сила все равно бросила меня на брусчатку. Я проехался по камням, оставляя за собой кровавый след, несмотря на усиленное аспектом тело.

В ушах стоял глухой, ватный гул. Я попытался встать, опираясь на меч. Кровь из рассеченного лба заливала глаза, смешиваясь с потом и инеем. Она была горячей, и от этого контраста с вымороженным воздухом глаза невыносимо пекло, словно в них плеснули кислотой. Мои губы онемели настолько, что я не мог разомкнуть челюсти — холод моего собственного аспекта высасывал из меня саму искру жизни, сжигая тепло ради поддержания реальности. Я погрузился в странный, звенящий транс, где существовали только ритм моего сердца и пульсация угрозы.

Я поднял тяжелый взгляд, смахивая кровавую пелену, и посмотрел на восток.

Там, где должен был быть Рыбный ряд и квартал красильщиков, не было ничего. Не руин. Не обломков. Там висела Серая Мга. Но самым страшным было то, как на это реагировал мой собственный разум. Я смотрел на ровный срез мостовой, обрывающийся в никуда, и мой мозг пытался убедить меня, что там всегда был обрыв. Я чувствовал запах свежего хлеба из пекарни тетки Сольвейг, но не мог вспомнить ни ее лица, ни самого здания. В голове остались лишь «швы» — мучительные, тошнотворные нестыковки. Я помнил вкус, но забыл еду. Я помнил смех, но забыл того, кто смеялся. Эта пустота царапала череп изнутри, вызывая желание выть от когнитивного диссонанса.

Но выть было некогда.

Сквозь туманную пелену я заметил, что океан замер. Огромная серая стена остановилась. Исполинские твари, похожие на гротескные горы гниющей плоти, застыли по колено в воде. Они ждали. А далеко в море, там, где бушевал ледяной шторм моего отца, одна из колоссальных фигур вдруг запрокинулась и с оглушительным треском рухнула в волны, разлетевшись на тысячи мерзлых кусков.

— Какая досада! — раздался театральный, двоящийся голос прямо передо мной.

Тварь неспешно шла по площади. Ее серые щупальца оставляли на камнях мертвые, выцветшие полосы.

— Твой старик портит мне массовку! — существо всплеснуло невероятно длинными руками. В его ясных человеческих глазах плясало безумие. — Но это неважно. Пока я танцую с тобой, мальчик, партитура поставлена на паузу. Ты ведь не против? О, ты замерз? Какая жалость. Вы, черновики, такие хрупкие!

Я не мог ответить. Челюсти намертво смерзлись. Я просто вцепился в рукоять так, что выцветшие буквы «Э.В.» чуть ли не до кости впились в ладонь.

Тварь смазалась в броске. Она двигалась, ломая законы анатомии — как рваная тряпка на ураганном ветру. Существо выгнулось и выбросило ногу в тошнотворном, немыслимом пируэте, метя прямо мне в висок.

Тело не знало защиты от этого. Таких ударов в природе не существовало. И тогда мой выжженный холодом инстинкт сделал то, чего никогда не делал раньше. Он вырвал движение не из моего прошлого, а украл его из настоящего. Скопировал то, что увидел секунду назад.

Мой позвоночник жутко хрустнул. Тело выгнулось под тем же больным, неестественным углом. Призрачная тень послушно смазалась, отзеркаливая ломаный ритм чудовища, и обжигающе ледяная сталь встретила удар.

Раздался глухой, стеклянный звон, выбивший из легких остатки воздуха. Тварь отшвырнуло назад.

Она уставилась на свою разрубленную голень, из которой хлестал густой пепел. Никакого удивления. Мга на месте лица завертелась водоворотом, и существо вдруг зашлось тонким, визгливым, почти детским смехом.

— Ах ты маленький вор! — завизжало оно указывая на меня дрожащим когтем, разбрызгивая серую кровь, и в голосе прорезалась неподдельная, детская обида. — Мое! Это мое движение!

Оно взмахнуло руками, и невидимая сила вырвала из земли пласт брусчатки вместе с куском обрушенной стены. Огромная глыба кладки, весом в несколько сотен фунтов, взмыла в воздух — и тварь с яростным смехом швырнула её в меня.

Инстинкт сработал раньше разума. Я выдернул из памяти нырок с перекатом, и тело скользнуло под летящим валуном, разминувшись с ним на какой-то дюйм.

Но, выходя из переката, сквозь красную пелену в глазах я успел увидеть, куда летит этот снаряд дальше.

Гавань. Деревянные причалы, по которым метались люди, запрыгивая на рыбацкие шхуны. Среди них, поддерживая отца и мать, стояла Селия — её белая южная блуза ярким пятном выделялась в полумраке. Валун летел прямо в центр толпы беженцев.

В трансе не было места ни страху, ни сомнениям. Я разорвал свой идеальный боевой резонанс, и штраф тут же ударил по нервам: на долю секунды меня парализовало, мышцы свело фантомной болью. Но едва контроль вернулся, я сжёг последние крохи тепла вокруг себя, превращая площадь в абсолютный нуль, и бросился наперерез.

Я прыгнул, выхватывая на лету воспоминание о самом сильном ударе, который когда-либо наносил, — вложил в клинок всю инерцию тела. Меч врезался в летящий валун, и сноп искр ослепил меня на мгновение. Камень раскололся надвое: одна половина рухнула в воду, а другая рассыпалась шрапнелью и дождём обрушилась на причал.

Я упал на доски пирса прямо перед толпой. Левой рукой, не чувствуя вывиха, схватил оцепеневшего мальчишку и рывком забросил его на палубу корабля. Правой — вращая клинок с нечеловеческой, вытащенной из чужого боевого опыта скоростью — отбил три тяжёлых обломка подряд. Четвёртый всё же чиркнул по плечу, сдирая мясо до кости, но я только стиснул зубы и продолжал.

Я выиграл им время. Концы обрубили, шхуны начали отходить от мола. Краем ослепшего глаза я увидел, как Селия тянет ко мне руки с палубы, крича что-то, чего я не мог разобрать из-за гула в ушах.

Но моя спина осталась открытой. Защищая их, я забыл о мерзости за спиной.

— Никогда не поворачивайся спиной к сцене, — шепнула тварь прямо мне в ухо, возникнув из пустоты. Я не успел даже дёрнуться, не успел вытянуть из памяти ни единого воспоминания.

Удар пришёлся снизу вверх, точно под челюсть. Это был не физический удар — концентрированный сгусток Мги, чистая сила стирания и кинетического ужаса. Перед глазами взорвалась сверхновая, и меня оторвало от земли с такой чудовищной силой, будто законы гравитации на миг перестали существовать.

Меня понесло вверх вдоль отвесной стены Колокольной башни. Ветер свистел в ушах, мир завертелся кровавой каруселью, пока тело не пробило деревянные перекрытия верхнего яруса и не рухнуло на прогнившие доски прямо под куполом.

Я харкнул кровью, пытаясь вдохнуть. Рёбра превратились в крошево, и я не мог пошевелиться.

Прямо надо мной, в нескольких дюймах, покачивался исполинский медный Колокол Тишины.

Гул шёл не изнутри уха — изнутри самого металла. Колокол копил в себе годы отцовской магии, и теперь эта тяжесть искала выход. Кровь заливала мне глаза, и медь сквозь эту красную плёнку казалась не медью вовсе, а чем-то живым, ждущим. Меня потянуло к нему — не так, как тянет любопытство или азарт, а так, как голодного тянет на запах еды. Будто решение было принято не мной, а чем-то старше меня: артефакт почуял кровь, почуял рваный резонанс моего Шрамового аспекта — и позвал.

Правая рука не слушалась, висела бесполезным грузом. Меч был не вариант.

Я стиснул зубы так, что заныла челюсть, и всё, что во мне ещё оставалось — злость на стёртые лица, на холод, что всё глубже вгрызался в кости, — я вложил в левый кулак. Голый, разбитый в кровь, я обрушил его на раскалённую магией бронзу.

Б-У-О-О-О-М.

Звук ударил не по ушам — он прошёл насквозь, через рёбра, через зубы, через каждую жилу, будто тело на миг стало продолжением самого колокола. Небо над башней вспыхнуло и лопнуло белым. И в последний момент, уже проваливаясь в темноту, я успел увидеть — или мне показалось, — как серая стена Мги на горизонте содрогнулась, будто от боли.

Я очнулся рывком, хватая ртом воздух, такой холодный, что обжигал горло. Пот катился по спине, пропитывая грубую ткань рубахи. Рука сама потянулась к челюсти — туда, где всё ещё звенела память об ударе, — но под пальцами была только кожа, целая кость, ничего больше.

Ни капли крови.

Надо мной — низкий, закопчённый потолок казармы. В воздухе стоял привычный запах: горелый пепельник, старая оружейная смазка, сырость.

Я лежал и пытался вспомнить хоть что-то — цепляясь пальцами за края сна, который уже осыпался, как песок сквозь щели. Ничего. Ни лица, ни голоса, ни единой картинки. Только гулкая, идеально ровная пустота — будто кто-то аккуратно вырезал кусок из моей головы, пока я спал.

Осталось лишь послевкусие: тупая, ничем не объяснимая тревога и ощущение, что я что-то потерял навсегда.