Сапоги глухо били по спрессованному пепельнику. Я шел по самому краю внутреннего парапета секции «Клык», придерживая левой рукой полы тяжелого форменного плаща, который ветер раз за разом пытался намотать мне на ноги. До смены оставалось два часа, но стылая казарма давила, оставляя на языке лишь металлический привкус забытого кошмара.
Впереди, в пятидесяти шагах, на фоне черного камня мерцало тусклое оранжевое пятно. Приземистая железная жаровня, похожая на расколотый шлем. Рядом с ней, укрывшись от сквозняка за поставленным стоймя ростовым щитом, сидел на корточках декан Бор. Одной рукой старик глухо стягивал воротник, другой — медленно водил обломком стрелы в закопченном котелке над углями.
Я подошел вплотную и встал над ним. Стоило мне шагнуть в круг света, как языки пламени судорожно прижались ко дну жаровни, теряя половину яркости. Моя шрамовая воронка в груди автоматически потянулась к теплу. На плоском камне, прямо у левого сапога Бора, стояла кружка с отваром. По ее ободку с тихим, сухим треском поползла кромка мутного льда.
Старик перестал мешать похлебку. Он тяжело вздохнул, так и не подняв головы, и ковырнул лед на кружке зачерствевшим ногтем.
— Ты бы хоть раз, Врен, принес с собой бутылку южного вина, а не очередную персональную зиму. — Бор стряхнул ледяную крошку с пальцев. — Из-за твоей порченой души у меня опять отвар в ледышку превратился. Центурион Гай вон без всяких аспектов обходится, и знаешь что? Возле него всегда тепло. А ты как ходячий сквозняк из склепа.
Я стянул кожаную перчатку и протянул голую ладонь прямо над котелком. Не ради тепла — жест был совершенно рефлекторным, пустым, но он заставил Бора недовольно отодвинуться.
— Южное вино нынче не по карману тем, кто носит цвета Пепельных легионов. — Я смотрел, как над моей рукой мгновенно стынет пар из котелка. — Его хлещут патриции под куполами Виридиса, пока мы тут караулим туман. К тому же, теплый отвар расслабляет, декан. Расслабленный легионер — мертвый легионер. Считай это заботой о выживании старшего по званию. Строго по уставу.
Бор недовольно крякнул в усы. Он вытащил из-за пазухи кусок серой лепешки, с хрустом разломил его пополам. Одну половину сунул в рот, вторую — ткнул не глядя прямо мне в грудь. Я перехватил черствый мякиш на лету.
— Заботничек нашелся, — прожевав, ответил ветеран и плотнее запахнул плащ. — Мне до конца контракта осталось семь месяцев и две недели. Шесть лет службы. Это не ваши каторжные двенадцать, где каждый выход за Вал как игра в кости со Мгой. У меня в Углеве четверо по лавкам сидят, ждут, пока папка вернется. И я вернусь. Желательно — не отморозив себе всё на свете из-за того, что нашему спекулатору опять не спится.
Я отступил от жаровни на два шага назад, упираясь спиной во внутренние зубцы Вала. Далеко внизу, в непроглядной бездне под ногами, мерцали огни Гарты-у-Вала.
— Если в Углеве вообще осталось, чем согреться. — Я медленно крошил черствый хлеб между пальцами, сбрасывая крошки в пропасть. — Норму Тепловой десятины снова подняли. Меридиан выгребает больше шестидесяти процентов акклорита. Задница Императора требует комфорта, Бор.
Я стряхнул последние крошки с перчатки. Ветер тут же подхватил их и швырнул во тьму, туда, где на двести локтей вниз уходила отвесная кладка из черного камня и спрессованного пепельника. Двести локтей глухой, несокрушимой дамбы, отделяющей теплые постели столичных аристократов от серого океана небытия.
Я развернулся спиной к огням пристенного города, пересек парапет в три широких шага и оперся обеими ладонями о внешние зубцы. Отсюда, с самого края, Мга казалась почти осязаемой.
— Они выкачивают жизнь, а мы просто стоим и смотрим, — слова растворились в густом, влажном воздухе, висящем над пропастью.
Бор за спиной тяжело вздохнул. Лязгнуло железо — старик поднялся на ноги, подхватил свой массивный ростовой щит и с глухим стуком прислонил его к зубцам прямо рядом со мной, отсекая нас от очередного порыва ледяного сквозняка.
— Ты на юг слишком часто оглядываешься, парень. Лучше бы в туман смотрел, — ветеран скрестил руки на груди, уставившись в пепельную стену за Валом. — В Стылой Марке болтают, будто спекулаторы Третьего легиона опять наткнулись на следы Серого Пастуха. Говорят, он бродит там, в самом сердце разломных полей, и туман его не берет.
Мои пальцы медленно соскребли тонкую корку намерзшего инея с черного камня.
— Сказки для новобранцев, Бор. Мга переваривает всё. Если кто-то бродит по ту сторону Вала и не растворяется, значит, это очередная недоеденная тварь с вывернутыми суставами, а не пастух.
— Твари не собирают потерянные вещи, Мордрет. Спекулаторы нашли стоянку в лиге от Вала. Там не было пепелника, не было кострищ. Только глубокие следы в промерзлой земле, идущие ровным строем, и тени, отпечатавшиеся на скалах. Пастух не просто выживает там один. Он собирает их. Всех тех, кого Мга выскребла из мира — ветеран повернул ко мне голову, и его выцветшие глаза прищурились, выискивая цель. — Легенда гласит, что Пастух помнит всех стертых. Каждого, кого забыл мир. Может, если бы ты не скалился на каждую тень, а прислушался, он бы подсказал, чья именно дурная голова отправила тебя гнить на Вал. Раз уж в твоей собственной на этот счет гуляет один сквозняк.
Воздух между нами буквально лопнул от резкого перепада температуры. Угли в жаровне за нашими спинами зашипели, покрываясь мертвой серой золой, словно невидимая воронка вырвала из них весь жар в долю секунды.
Моя правая рука рванулась к поясу. Рефлекс сработал быстрее, чем физическая реальность успела подстроиться: ладонь сомкнулась на рукояти меча с выцветшими инициалами «Э.В.», но на краткий миг в воздухе повисла смазанная, полупрозрачная тень моего собственного движения. Эхо из чужого, забытого прошлого наложилось на настоящий момент, заставив сталь глухо звякнуть о ножны. Костяшки побелели от мертвой хватки, пальцы впились в жесткую кожу гарды.
— Моя память — это только мое дело, декан, — Если этот мертвец действительно ведет за собой армию из стертых черновиков, — я отнял ладонь от рукояти, позволяя тяжелому клинку со стуком вернуться в привычное положение на бедре, — то пусть гниет в своей серой луже и дальше. Но если он вздумает подойти к стене, я лично проверю, течет ли кровь у того, кого забыл мир.
Старик перевел тяжелый взгляд с моего побелевшего лица на заледеневшую рукоять меча и обратно. Он не отшатнулся. Только плотнее запахнул воротник плаща, молча сопротивляясь волне могильного холода.
— Если мне понадобится найти виновного в том, что мы гнием на этой стене, я не стану искать его в сером тумане, — я отвернулся от бездны и прислонился спиной к промерзшим зубцам, скрестив руки на груди. — Достаточно посмотреть на юг. Туда, где Аврел Негаснущий шестой десяток лет греет свои старые кости у столичного Очага, выкачивая акклорит и саму жизнь из Фронтира. Зато Меридиан регулярно присылает сюда своих напудренных цепных псов. Вроде нашей драгоценной трибуна Кальвы, которая сует свой имперский нос в дела легиона и пытается указывать легату Стерну, как именно мы должны подыхать за Валом. Эти столичные пиявки думают, что могут приказывать туману бумажными мандатами...
Ритмичный, тяжелый хруст кованых подошв по пепельнику вспорол завывания ветра. Шаги приближались со стороны южной лестницы — размеренные, чеканные, не оставляющие сомнений в статусе идущего.
Воздух на гребне стены внезапно стал густым и тяжелым. Это был не холод, а душное, гнетущее давление — словно невидимый пресс лег на плечи, заставляя мышцы шеи непроизвольно напрячься, а легкие — с силой втягивать кислород.
В скудный круг света, отбрасываемый остывающей жаровней, шагнул префект лагеря. Заместитель легата остановился в пяти шагах от нас. Тяжелый меховой плащ поверх подогнанного стального нагрудника почти не шевелился — аура его аспекта прижимала ткань к броне, гася порывы ветра.
Бор дернулся, мгновенно бросив щит, и вытянулся по струне. Его кулак с гулким, торопливым стуком врезался в нагрудник в правильном уставном салюте.
Я уперся взглядом в темную прорезь шлема префекта. Давление в воздухе назойливо сжимало ребра, требуя подчинения. Стиснув челюсти до скрипа, я нехотя поднял правую руку, медленно, с подчеркнутой ленцой впечатав кулак в собственную грудь. Приветствие вышло похожим на замах для удара.
— Эти столичные пиявки, спекулатор, платят за твою похлебку, снабжают легион оружием и обладают превосходным слухом.
Префект проигнорировал вытянувшуюся фигуру декана. В скудном, умирающем свете жаровни его черты проступили резче — гладкая, не тронутая фронтирскими шрамами кожа, вылепленные с симметрией скулы. Офицер выглядел не старше меня. Никакой въевшейся пепельной грязи, типичной для ветеранов Вала. Из-под стального канта шлема выбивались идеально прямые, жесткие пряди черных волос. Его немигающий взгляд уперся прямо в меня — пугающе-красные, проницательные радужки, безошибочное наследие чистой крови Меридиана. Породистая аристократия, за которой скрывалась подавляющая, монолитная мощь наследственного аспекта.
— Твое счастье, Врен, что легат Стерн ценит твою способность возвращаться из Мги живым немного выше, чем твое умение держать язык за зубами. — Префект небрежно, почти лениво смахнул ледяную крошку с наплечника бронированной перчаткой. — Оставь свои лекции об имперской политике для каторжников в нижних казармах.
Я неспешно оттолкнулся от зубцов, выпрямляясь во весь рост и смахивая налипший на рукав снег.
— Политика Меридиана заканчивается там, где начинаются разломы, префект. Что-то случилось, или командованию просто понадобилось срочно охладить вино для нашей южной гостьи?
— Командованию понадобился ты, — сухо отрезал офицер, поворачиваясь ко мне в профиль и коротким кивком указывая в сторону широкого каменного спуска к огням Гарты-у-Вала. — Легат Стерн ждет тебя в штабной башне. Немедленно. И, ради всех богов, Врен — попытайся не заморозить чернила на его картах, когда переступишь порог.
Я неспешно оттолкнулся от зубцов, смахивая налипший на рукав снег, и направился к южной лестнице. Префект, развернувшись на каблуках с глухим лязгом брони, зашагал следом, а затем поравнялся со мной на широких, выбитых в спрессованном пепельнике ступенях, ведущих во внутренние уровни Вала.
Ветер и спасительный ростовой щит старика Бора остались наверху. Мы спускались в каменную шахту бок о бок, и тяжелые кованые сапоги синхронно били по выщербленному базальту. Завывания ночного сквозняка сменились гулким эхом в тесном пролете. Желтый свет факелов, вставленных в настенные кольца, судорожно дергался и тускнел по мере нашего приближения
Я скосил глаза на безупречный, высеченный словно из мрамора профиль южанина, мерно шагающего слева от меня.
— Какая честь, — слова гуляли под низкими сводами, смешиваясь с металлическим скрипом его наплечников. — Но зачем легату Стерну вдруг понадобился порченый фронтирский голодранец, если под рукой есть ты и целая свита с чистенькими, выведенными в столичных академиях родовыми дарами? Почему бы тебе самому не спуститься в штабную башню и не согреть его бумаги своим благородным присутствием?
Префект не сбил шаг. Он лишь слегка повернул голову, и пугающе-красные радужки хищно блеснули в свете очередного умирающего факела. Монолитная аура его аспекта на секунду стала плотнее, навалившись на мои плечи и вдавив кованые подошвы в ступени с такой чудовищной силой, что в коленных суставах предостерегающе хрустнуло.
— Легат Стерн слишком долго дышит фронтирской гарью, спекулатор. Он завел привычку не отчитываться перед штабом о том, зачем ему понадобился бродячий пес, — голос офицера лязгнул, как опускающаяся на пролете стальная решетка. Южанин брезгливо вздернул подбородок, глядя строго перед собой на уходящие вниз каменные ступени. — Видимо, та мерзость, которую ваши падальщики притащили из-за Вала, слишком смердит для тех, кто носит чистую кровь.
Он ускорил шаг, заставляя меня глотать пыль из-под его плаща. За надменной столичной осанкой и презрением к «серой гнили» отчетливо читалось одно: префект понятия не имел, что именно нашли в тумане, и никогда в жизни не спускался по ту сторону черного камня, предпочитая командовать дамбой из безопасных, хорошо отапливаемых кабинетов.
— Ковыряться в этой грязи — ваша работа, Врен, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Мое дело — просто спустить тебя с цепи в штабную башню.
Последнее слово эхом отскочило от глухой стены, утонув в звуке наших шагов. Бесконечный пролет винтовой лестницы наконец уперся в широкую площадку, вымощенную ровным, отполированным базальтом. Две массивные дубовые створки, густо окованные почерневшим железом, отрезали стылую каменную шахту от внутреннего штабного крыла.
Из-под дверной щели ощутимо тянуло неестественно густым, нагретым воздухом скрытых жаровен. Моя шрамовая воронка жадно, рефлекторно рванулась навстречу этому теплу. Капли конденсата на железных петлях прямо на глазах побелели, с сухим, царапающим камень треском превращаясь в колючую изморозь.
Я остановился в полушаге от бронированной спины префекта. Отведя правую руку далеко в сторону, так, чтобы пальцы едва не коснулись холодной стены, я плавно согнулся в глубоком, подчеркнуто театральном придворном поклоне. Жесткая, промерзшая кожа плаща громко скрипнула в тесной акустике коридора.
— Ваш подвиг непременно занесут в золотые хроники легиона, префект, — слова глухо ударились в его заиндевевший стальной наплечник. — Требуется истинное меридианское мужество, чтобы спуститься по этим ступеням в качестве простого посыльного и рискнуть испачкать сапоги о фронтирскую пыль. Не извольте беспокоиться. Я обязательно вытру лапы, прежде чем наследить на чистых чертежах командования.
Невидимая гранитная плита чужой подавляющей ауры с размаху опустилась на мою согнутую спину, отвечая на издевку. Позвонки жалобно хрустнули, на короткую, унизительную секунду намертво приковав меня к полу и не давая выпрямиться.
Южанин даже не повернул головы. Он молча, с силой толкнул обе дубовые створки бронированными перчатками, с глухим стуком распахивая их настежь и впуская в стылый коридор полосу тусклого желтоватого света из кабинета.
Тяжелые дубовые створки с глухим, отсекающим звуком захлопнулись за спиной префекта, отрезая нас от стылой шахты. Просторный кабинет легата был натоплен так, что воздух казался густым, как патока. В массивном каменном зеве очага ревело высокое пламя, пожирающее толстые поленья.
Моя шрамовая воронка жадно, рефлекторно развернулась навстречу этому пиршеству.
Моя шрамовая воронка жадно рванулась вперед, но тут же наткнулась на плотную, агрессивную стену чужого тепла. На правом краю массивного дубового стола, прямо перед двумя центурионами в начищенных меридианских кирасах, лежала раскрытая медная шкатулка. Внутри пульсировал кусок неестественно яркого, багрового шлака — концентрированный осколок столичного Очага. Излучение артефакта яростно сопротивлялось моему холоду: там, где ледяная волна моего аспекта сталкивалась с южным жаром, над столешницей с шипением поднимался густой пар, оседая на картах мутными каплями конденсата.
Вокруг стола стояли шестеро, и каждый фонил собственной, едва сдерживаемой силой. Справа, ближе к очагу, замерли двое центурионов в начищенных имперских кирасах. Слева, опираясь кулаками о столешницу, хмурились трое командиров из северных кланов. Поверх их брони лежали тяжелые волчьи шкуры, а на обветренных лицах читалось неприкрытое раздражение, которое только усилилось, когда их выдыхаемый воздух превратился в густой белый пар.
Во главе стола, нависая над раскатанной картой Фронтира, стоял легат Марк Стерн. Его родовой аспект «Гнёт» работал пассивно: невидимая тяжесть в кабинете прижимала к столу края пергамента без всяких грузил и заставляла каждого присутствующего держать спину напряженной, чтобы не согнуться пополам.
— Префект. Спекулатор. — Голос Стерна был тихим, но из-за чудовищного давления аспекта каждое слово падало на камни, как свинцовая гиря. Легат не поднял глаз от карты. Его палец в кожаной перчатке лежал на самом краю северных территорий, далеко за линией Вала. — Займите места.
Префект молча прошел к правой стороне стола, встав рядом со своими столичными земляками. Я остался у дверей, прислонившись плечом к холодной каменной кладке.
— Три недели назад с Островов Зари исчезла вещь, — легат наконец поднял голову, обведя собравшихся тяжелым взглядом. — Артефакт из хранилища Ордена Зарничих. Вор пересек Меридиан, миновал водные кордоны Фронтира и ушел за Вал. Судя по донесениям дальних дозоров, он движется к Северному Штормовому морю.
Один из северян, центурион с глубоким шрамом через переносицу и заплетенной в клановые косы бородой, скрестил руки на груди. Дерево под его коваными сапогами заскрипело — его аспект делал тело тяжелее камня.
— От Вала до Штормового моря — триста лиг по мертвым разломным полям, легат. Там туман такой плотности, что Мга стирает целые когорты за сутки. Пусть этот вор сдохнет во льдах вместе со своей побрякушкой. Легионам некого отправлять в такую даль. Нам не хватает людей, чтобы держать саму Стену.
— Империя требует вернуть украденное, — резко бросил имперский центурион справа, инстинктивно придвигаясь ближе к остывающему очагу. Его рука легла на эфес. — Артефакт содержит чистый рассветный свет. Если он попадет в разлом, последствия для Меридиана непредсказуемы. Приказ столицы предельно ясен: перехватить вора любой ценой.
— Столица может засунуть свои приказы в горнило Очага! — рыкнул второй северянин, ударив кулаком по дубовому столу так, что карта вздрогнула. — Вы забираете наш акклорит, а теперь хотите, чтобы мы отправляли туманников на верную смерть ради южной побрякушки?
Я сделал три медленных шага вперед, останавливаясь ровно напротив легата, между двумя флангами. Мой плащ задел край стола. Воронка внутри груди провернулась, и багровый шлак в шкатулке южан судорожно мигнул, теряя половину яркости.
— Увлекательная география, легат. — Я оперся ладонями о край стола, игнорируя давящий пресс его аспекта. — Вор за Стеной. Империя в панике. Северяне злятся. Занимательно. Только при чем здесь я? Вы вытащили меня с дежурства, чтобы я послушал, как ваши центурионы делят шкуру неубитого мертвеца?
Стерн медленно поднял глаза. В его взгляде не было ни гнева, ни раздражения — только холодный, свинцовый расчет человека, отправляющего солдат на смерть.
— Ты здесь при том, Врен, что столица не доверяет легионам Фронтира вернуть артефакт в одиночку. — Легат убрал палец с карты. — Завтра на рассвете к Валу прибывает группа меридианских аспекторов. Экспедиционный отряд. Они пойдут к Штормовому морю.
Моя левая рука дернулась к бедру. Физическое тело еще стояло неподвижно, опершись о стол, но в воздухе на долю секунды вспыхнула смазанная, полупрозрачная тень моего собственного силуэта, отшатывающегося назад и выхватывающего клинок. Рассинхронизация с треском разорвала пространство — чернильница на краю стола лопнула, разбрызгав мгновенно замерзшую черную жижу.
— Я не нянька для столичных выродков, легат.
Имперский центурион справа резко подался вперед. Шлак в медной шкатулке взвился ослепительным снопом искр, реагируя на всплеск его ярости. Воздух вокруг южанина затрещал от статического напряжения что он вызвал, а его ладонь в латной перчатке намертво легла на эфес клинка.
— Следи за языком, фронтирская гниль, — прошипел он, наполовину обнажая сталь.
Слева раздался оглушительный треск. Бородатый северянин шагнул наперерез, заслоняя меня своим массивным плечом. Его кожа на открытых участках шеи приобрела серый, гранитный оттенок, а в воздухе резко запахло железом. Второй командир кланов молча положил руку на рукоять своего тяжелого тесака, вставая плечом к плечу с товарищем.
— Только дерни железку, столичная пиявка, — голос северянина рокотал из самой груди. — И я переломаю тебе обе руки прямо здесь.
Клинки не успели покинуть ножны.
Стерн даже не повысил голоса. Он просто опустил раскрытую ладонь на центр раскатанной карты.
Гравитация в кабинете рухнула. Невидимая гранитная плита чудовищной массы обрушилась сверху, вдавливая бушующих центурионов в пол. Имперский центурион с лязгом рухнул на одно колено, судорожно опираясь руками о столешницу, чтобы не распластаться по шкурам. Северянин рядом со мной зарычал сквозь стиснутые зубы, когда его каменные ноги ушли на дюйм в проломленные доски пола.
— У тебя самый высокий процент выживаемости в одиночных выходах за Вал, спекулатор, — голос Стерна стал еще тяжелее, вдавливая меня в пол. — Ты знаешь туман лучше любого из здесь присутствующих. Имперцы обладают силой, но они слепы во Мге. Ты поведешь их к Северному морю. И ты вернешь их живыми.
— Меридианские псы не протянут и недели в разломных полях, — я выпрямился, стряхивая ледяную пыль с рукава плаща. — А я не стану сдыхать, прикрывая их напудренные спины от тварей. Отправьте префекта. Он ведь так рвется служить Императору.
Префект по другую сторону стола шагнул вперед, сжимая кулаки, но Стерн остановил его коротким, жестким жестом руки.
— Это не просьба, Врен. Это приказ командования. — Легат свернул промерзшую карту с громким хрустом. — Завтра на рассвете ты принимаешь командование отрядом сопровождения. Подготовь снаряжение.
Стерн убрал ладонь со стола. Невидимый пресс, вдавливавший нас в дубовые доски и каменный пол, исчез так же резко, как и появился. Воздух с хриплым свистом ворвался в сдавленные легкие.
Имперский центурион тяжело поднялся с колена, судорожно опираясь латной перчаткой о край столешницы. Его начищенная кираса глухо лязгнула, а лицо пошло красными пятнами от натуги. Северянин слева от меня с низким рычанием выдернул каменные ноги из проломленных досок, оставляя в полу кабинета две глубокие выбоины. Запах железа и пережженного камня начал медленно рассеиваться.
Я неспешно разогнул локти, отрывая грудную клетку от края стола. Спина отозвалась тупой, тянущей болью в перенапряженных позвонках. Мои пальцы легли на заледеневшую рукоять клинка, привычным движением смахивая с выцветших инициалов «Э.В.» намерзшую белую пыль.
— Если эти столичные дарования замерзнут насмерть на второй день пути, легат, я не стану тащить их окоченевшие трупы обратно к дамбе. — Слова падали в наступившую тишину мерно и тяжело. — Туман переваривает южную кровь точно так же, как и любую другую. Я принесу вам артефакт. Но за сохранность тех, кто не умеет смотреть под ноги в разломных полях, я не ручаюсь.
Стерн даже не поднял головы. Он методично затягивал кожаный ремень вокруг свернутой промерзшей карты. На другом конце стола багровый шлак в медной шкатулке снова начал набирать яркость, яростно отвоевывая у моей воронки украденные градусы.
— На рассвете у северных ворот, спекулатор. — Легат положил туго стянутый тубус на край стола. — Свободен.
Я развернулся на каблуках, проигнорировав и тяжелый взгляд префекта, и восстанавливающих дыхание центурионов. Кованые сапоги с хрустом вмяли тонкий слой инея, успевший покрыть разбросанные по полу шкуры.