Барби

Когда-то, хлебая сиамскую грязь и воображая ту блаженную пору, когда наконец выйду на пенсию, я был уверен, что первым делом заведу себе конюшню с дюжиной жеребцов. Но вышло иначе.

Повесив мушкет на стенку и перебравшись в Броккенбург (ужасно суетный и шумный город, чертовки-ведьмы вечно норовят поставить все вверх дном!) я неожиданно для себя завел оккулус. Не ту хрипящую черно-белую дрянь, что когда-то дребезжала в нашем офицерском клубе, нет, прекрасный современный образец, цветной, настроенный на двадцать магических волн, внутри которого сидел мелкий работящий демон из свиты адского владыки Грюндига. Хорошая штука, за которую я не торгуясь выложил шесть гульденов. Вот только удовольствия мне она не принесла и на талер.

Я-то воображал, что днями напролет буду смотреть легкомысленные пьески, водрузив ноги в сапогах на стул и попивая вино, но реальность преподнесла мне неприятный сюрприз. Какую бы волну ни включил услужливый демон, я почти всегда натыкался на какую-нибудь батальную пьесу, посвященную Сиамской войне. Снова булькали смрадные болота, поглощая без следа наступающие порядки германских пикинеров, снова хищно щерились Гааповы твари, которых наши мушкетеры щедро шпиговали свинцом, снова хищно стрекотали свирепые вендельфлюгели, едва не сшибая верхушки деревьев своими смертоносными лезвиями…

Потрясающе. Когда я воевал в Сиаме, про него не ставили пьес. Сиам существовал, но где-то в обособленном закутке мироздания, про который старались лишний раз не вспоминать, как не вспоминают про изувеченную конечность кого-нибудь из родни или пустую глазницу. Но стоило мне выйти в отставку, как чертовы актеришки словно с цепи сорвались! Они выплескивали одну батальную пьесу за другой, словно пытаясь перещеголять друг друга! Дошло до того, что в какой-то момент они затмили собой все прочие военные пьесы, оттеснив в полумрак не только оба Холленкрига, но даже и войны Оффентуррена.

Чертова мода! Раньше она диктовала нам длину фалд на дублете и форму воротников, сейчас же ей уже мало этого. Теперь ей непременно надо облагодетельствовать собой какую-нибудь войну!..

Хоть я и был раздосадован, однако был в состоянии оценить мрачную иронию. Чудом вырвавшись из края ядовитых болот, я вновь и вновь вынужден был возвращаться туда – не в горячечных снах и пылких галлюцинациях, а как зритель…

«Мы были рейтарами», «Доброе утро, Сиам!», «Высота «Штрудель», «Зеленые треуголки», «Осада крепости Глория», «Егерь», «Охотник на замбаров»… Как по мне, все это херня, годная лишь для мальцов, еще не успевших вырастить свои первые усы и самозабвенно учащихся дрочить, вот что я скажу. Эти пьесы настолько нелепы, что ни один человек, вернувший из Сиама, не станет их воспринимать иначе как нелепый водевиль. Некоторые акты и мизансцены буквально заставляли меня хохотать!

Хоть растащи мои кишки русские демоны, я не в силах был представить, чтобы мы с парнями, сидя в вендельфлюгелях, обрушивали на сиамские деревеньки адское пламя под аккомпанемент «Валькирий» Вагнера, которых наигрывали нарочно взятые в экипаж музыканты. Или курили гашишь через ствол мушкета. Херня все это. Мы таким сроду не занимались.

Единственная достойная «сиамская» пьеса, на мой взгляд, это «Цельнометаллическая кираса». Помню ту сцену, в которой вендельфлюгель скользит на бреющем полете над рисовыми полями, а его стрелок, сноровисто посылая вниз пулю из пулей из своего мушкета в разбегающихся сиамских крестьян, удовлетворенно декламирует: «Любой, кто бежит – это слуга Гаапа. Любой, кто стоит – это дисциплинированный слуга Гаапа. Вы, ребята, должны сложить обо мне миннезанг. Почему? Да потому что я охеренно хорош! Я застрелил сто пять пиздоглазых. Убивал ли я женщин и детей? Еще бы! Даже с радостью – на них свинца меньше уходит…»

Хорошая сцена. Жизненная. Я знал парней, на фоне которых этот парень с мушкетом мог бы показаться кротким ягненком. Впрочем, я хотел сказать не о них, а о джунглях. Ни одна «сиамская» пьеса не обходится без джунглей, но черт подери, до чего нелепо и порой смешно они выглядят! Почти во всех пьесах, что я смотрел, джунгли изображали при помощи обильных зеленых декораций на арьерсцене, напоминающих то неряшливый палисадник, то лесную опушку. Что там, в некоторых пьесах джунгли изображались при помощи нескольких вазонов с петуниями и хмелем!

И это полная херня. Чтобы представить, что такое сиамские джунгли, я бы порекомендовал всем этим театральным знатокам следующий метод. Может, не очень изящный, зато действенный и дающий полное представление о том, что такое сиамские джунгли.

Надо взять большой горшок на три швабских кумфа[1], из тех, в которых кухарки обычно варят похлебку. Влить туда равные части тухлой воды из подвала, коровьей мочи, кислого пива, сапожного дегтя, собачьей желчи и свернувшейся крови. Добавить щедрую порцию гниющего мяса, конского навоза, печной сажи, рубленых костей, ржавых гвоздей и смердящей травы. И наконец запустить внутрь дюжину ядовитых пауков. После этого можно запустить внутрь руку и воочию понять, каковы на ощупь сиамские джунгли.

[1] Здесь: приблизительно 4,5 л.

Мокрая слизкая опасная дрянь без конца и края.

Меня, жителя Вестфалии, сложно напугать сумрачной погодой, наше ядовитое небо в любое время суток изрыгает из себя отравленные осадки и лишь самую малую толику солнечного света. Даже если вы будете день-деньской разгуливать без шляпы, этого света не хватит даже для того, чтобы кончик вашего носа покрылся загаром.

Но в джунглях света нет вообще.

Весь тот кипящий жар, который исторгает из себя местное солнце, способный живо содрать мясо у вас с костей, когда вы находитесь на открытом месте, нещадно раскаляющий орудийные стволы и превращающий шлем на голове в чудовищное пыточное орудие, стискивающее ваш несчастный череп – весь этот жар пропадает без следа, сожранный верхними ветвями деревьев, сплетшихся в сплошной купол у вас над головой. До земли добираются лишь жалкие крохи, отчего вы постоянно находитесь в полумраке. Не в том полумраке, что царит в хороших борделях. В сыром и липком полумраке, напоминающем запертую наглухо комнату, в которой после долгой болезни умирает, хрипя и кашляя, ваш близкий родственник.

Здесь нет направлений – в какую бы сторону вы ни обратили свой взор, окружающий мир будет состоять из скрученных стволов, поросших лишайником, и лиан, напоминающих чьи-то слизкие потроха, выпавшие из рассеченного живота. Из ядовитых плодов, испускающих дурманящий запах, и мутных ручьев, похожих на кровоточащие раны. А насекомые вьются под ногами, мечтая забраться к вам за шиворот, чтобы отложить там груду прелестных скользких яиц, или, скажем, в ухо…

Я видел там дрянные штуки – много дрянных штук.

Узловатое дерево, которое выдралось из земли и слепо бродило вокруг, издавая протяжный страшный вой. Возможно, когда-то оно было человеком – когда рейтары изрубили его своими мечами, оно стонало и всхлипывало, а сок у него был алого, как кровь, цвета.

Болотные огни, которые мигают вдали, выглядящие безобидными, но только если не вглядываться в них слишком долго. Человек, больше получаса глядящий на них, начинает беззвучно плакать, после чего шатающейся походкой уходит в чащу. Там он срывает с себя доспехи и одежду, выкапывает углубление в слизкой болотной топи и заползает туда, сворачиваясь клубком и намертво впиваясь пальцами в землю, точно большой плод. Вернуть такого обычно невозможно. Даже если завести лошадей и те вырвут-таки его, пальцы так и останутся в земле, да и рассудок уже никогда не вернется в тело…

Милая сине-зеленая птичка, похожая на вяхиря. Она поет заливисто и громко, словно пытаясь заглушить все те шорохи, которыми пропитано царство миазмов, но опытные люди, услышав ее, быстро затыкают себе уши воском. Ее пение быстро погружает человека в болезненный транс, который перетекает в приступ исступленного членовредительства. Помню, как-то раз мы оставили часового, молодого парня из Бремена, а сами разошлись по округе в поисках следов. Никто не предупредил его о чертовой птичке. Когда мы вернулись, то обнаружили его рычащего и фыркающего, с головой, засунутой в походный чан, тот, в котором мы варили чай. Он поставил чан на огонь, залил водой, дождался, когда она превратится в крутой кипяток – и засунул туда голову. Он был еще жив к тому моменту, как мы вернулись, но Рауфф счел за лучшее застрелить его – всё лучше, чем возвращать домой в таком виде…

Свистящий куст, трясущийся на ветру. Он может выглядеть нелепо, даже забавно, но только до той поры, пока не замечаешь – его крохотные тонкие веточки в считанные секунды способны врасти в человеческое тело, находя ничтожные щели в доспехах и одежде. Человеческое тело – идеальная питательная среда для них. Спустя какой-нибудь час такой несчастный начинает стонать, до крови расчесывая тело и рыча – зуд растущих в теле ветвей буквально сводит его с ума. И лучше бы ему сойти. Потому что потом, когда ветви, угнездившиеся в его теле, входят в рост, его тело буквально разрывается на части, выпуская из себя десятки и сотни новых отростков. Не выдерживает ни железо, ни кости. Через какое-то время он сам превращается в свистящий куст, трясущийся на ветру. В одной небольшой долине под Пхукетом мне показывали целую рощицу из таких кустов, свистящих в такт. На некоторых еще можно было разглядеть ржавые остатки кирас…

В джунглях все отравлено и проклято. Это царство упадка, скверны и разложения. Неудивительно. Как говорил мой знакомый алхимик, здешние джунгли впитали в себя столько яда, что хватит еще на тысячу лет. Сперва их травили сиамские демоны. Маленькие коварные существа, обитавшие здесь сотни лет, медленно превращавшие эти края в свое царство, полное тлена. Затем явились мы - с новыми запасами ядов, которыми щедро окропили джунгли. Их сочетания породили самые причудливые эффекты, зачастую такие, что никто не взялся бы предсказать. Но для сиамцев эти джунгли – отравленные, гибельные, страшные – остаются домом, в котором они чувствуют себя легко и непринужденно. А вот для нас…

* * *

Мои мытарства начались почти сразу после прибытия в Пхукет. Рауфф милосердно позволил мне обвыкнуться неделю, прежде чем взял в рейд, но уж после этого спуску не давал и не позволял отлынивать. Самоуверенный болван! Иногда он напоминал мне не в меру ретивого пса, который при одном только запахе добычи приплясывает и воет, не способный усидеть на месте. Таких обожают охотники, но презирают собратья.

Обычно мы совершали по два рейда в неделю. Была бы на то воля Рауффа, мы бы вовсе не вылезали из джунглей и в конце концов сами поросли бы мхом, но генерал-майор Штайнер, мой благодетель, не позволял Рауффу увлечься, да и старшие офицера гарнизона начинали роптать – без моих чудодейственных снадобий тыловая рутина становилась невыносима.

Не стану скрывать, наши первые экспедиции здорово щекотали нервы. Мне, привыкшему наблюдать за смрадными покровами джунглей с высоты крепостной стены, чувствуя себя под надежной защитой наших громкоголосых пушек, теперь приходилось трястись в седле наравне со всеми. Нервно вздрагивая всякий раз, когда чертовым джунглям вздумалось испустить какой-нибудь очередной омерзительный звук – хлюпанье, треск или шорох. И даже охрана из десяти дюжих рейтар не казалась мне столь уж надежной.

Не раз и не два, впившись взглядом в грязную стену шипастой зелени, я стискивал рукой пистоль со взведенным курком, ожидая в любую секунду, что нам в лицо ударит град отравленных стрел… Опасения мои оказались напрасными, а чутье Рауффа безукоризненным, наш отряд ни разу не попал в засаду. Однако под обстрелом нам бывать приходилось, и часто. Едва только мы возвращались в крепость, продрогшие, испачканные смрадной зеленой плесенью, с ноющими от тряски в седле задницами, как гарнизонные остряки обрушивали на нас целый шквал шуточек, язвящих немилосердно и едко, точно их наконечники были смазаны самым хитроумным сиамским ядом.

У нас интересовались, не нашли ли мы, часом, сиамского клада. Не открыли ли новых островов или континентов. Не собираемся ли построить корабль, чтобы продолжить свои поиски в море[2]… Я старался пропускать все это мимо ушей. Человек, способный выдерживать оглушительную канонаду, как-нибудь да справится и с градом из шуточек, но, лгать не стану, они не способствовали душевному спокойствию. Уверен, половину из них сочинил сам Ренндорфер или, по крайней мере, приложил к этому руку.

[2] Отсылка к сатирической поэме С. Бранта «Корабль дураков», вышедшей в 1494-м году.

Как выглядели наши рейды? Обыкновенно не очень эффектно – что-то среднее между похоронной процессией и шествием шутов во время Фастнахта[3]. Мы выходили из крепости на рассвете – дюжина всадников небольшой вереницей. Ни пехоты, ни обоза. Рауфф, сам не первый год хлебавший сиамскую грязь, знал, какие мучения причиняют чертовы телеги, завязшие в грязи, предпочитая двигаться налегке и стремительно, кавалерийским порядком. Рейд только тогда может считаться рейдом, уверял он, когда вы можете делать по тридцать мейле в сутки. Сиамцы – стреляная дичь. Заполучив оружие, они не станут разбивать лагерь с шатрами, чтобы терпеливо дождаться нашего разъезда, они растворятся в джунглях как призраки, только их и видели!

[3] Фастнахт – традиционный весенний карнавал в некоторых регионах Германии.

Мудрое решение. Как по мне, если уж довелось месить чертову грязь, лучше это делать верхом, чем на своих двоих. Меньше риска угодить в какие-нибудь хитроумные силки, способные раздробить тебе ноги или нахлебаться какого-нибудь дерьма. С другой стороны, это решение лишало нас огневой силы, на которую мы привыкли уповать. Не имея обозных телег, я не мог захватить с собой не только самой мелкой пушчонки из крепостной батареи, но даже и полевой кулеврины. Поэтому Рауфф настаивал, чтобы мы все брали по тяжелому охотничьему штуцеру увеличенного калибра и по два колесцовых пистоля. Со стороны, должно быть, мы выглядели весьма грозной процессией, особенно когда стремительным аллюром выдвигались из крепости, потрясая оружием и испуская воодушевляющие крики. По правде сказать, мы в самом деле выглядели весьма внушительно, Рауфф прикладывал все силы, чтобы обмундировать нас по последнему писку сиамской моды. Никаких панцирей – в джунглях эта проклятая скорлупа делает тебя неповоротливым и тяжелым, кроме того, с легкостью утопит в первой попавшейся луже. Только легкие кавалерийские кирасы, поверх которых мы надевали короткие плащи, чтобы не привлекать блеском стали посторонних глаз. Сапоги с жесткими голенищами и небольшим каблуком – они позволяли и жестко сидеть в стремени и сносно двигаться по джунглям в пешем порядке. Наши головы венчали фетровые шляпы с полями – лучшее, что только может быть, когда требуется предохранить лицо от вьющейся в воздухе дряни и ядовитого сока, капающего с лиан. Словом, мы выглядели залихватски и лихо, ни дать ни взять, вояки из «Зеленых треуголок» или другой дурацкой пьесы. Заразившись настроением майора Рауффа, мы ощущали себя гончими на охоте и торжествующе потрясали штуцерами.

Смерть пиздоглазым мятежникам и их русским приспешникам! Смерть отродьям Гаапа!..

Но стоило нам углубиться в джунгли, как этот порыв быстро ослабевал. Достаточно было проехать мейле от крепостных ворот, как джунгли обступали нас со всех сторон и тогда даже у самых легкомысленных из нашего отряда пропадало желание изображать из себя гусар. Мы вздрагивали от каждого шороха, беспрерывно крутили головами, подозревая засаду, и нервы наши были напряжены до того, что по меньшей мере раз в час передовой разъезд принимался палить почем зря из пистолей в какую-нибудь корягу, приняв ее за русского демона.

Жалкая картина, но Рауфф отдался этому делу беззаветно, как истинный служака. Мы никогда не двигались вслепую. Всякий раз он имел с собой карту, проработанную на зависть самому въедливому штабисту, и был уверен, что в этот-то раз мы непременно застигнем сиамцев врасплох. Он верил в это так же свято, как в то, что архивладыка Белиал – самый из могущественный из адских владык. Повинуясь его приказам, мы то разделялись на небольшие группы, прочесывая окрестности, то двигались единой кавалькадой, перерезая невесть какие тайные тропы, или часами напролет ждали чего-то, сами не зная, чего. Одержимый свирепым собачьим азартом, Рауфф не позволял нам спешиваться, так что подчас приходилось обедать наспех, прямо в седле, отчего у меня в самом скором времени начались желудочные колики.

И знаете, лучше бы я маялся коликами. Потому что в тех случаях, когда обстоятельства позволяли нам спешиться и принимать пищу в более привычных для белого человека условиях, как правило становилось еще хуже.

Во-первых, как я уже, кажется, говорил, вокруг нас были джунгли. Везде. Всюду. Одно гигантское месиво из сорока сортов дряни, в котором невозможно найти ни одного достаточно сухого уголка, на котором можно было расположиться. Куда бы ты ни присел, под тобой окажется или хлюпающая дрянь или булькающая дрянь или какая-нибудь другая дрянь, от которой ты покроешься чирьями, прыщами или ожогами.

Во-вторых, местная живность. Даже если тебе удастся соорудить себе пристойное седалище из лошадиных попон и плащей, не успеешь ты устроиться на нем с чашкой чая в руке, как окажешься атакован местными формами жизни, и я говорю не о безобидных букашках. Все существа здесь плотоядны и хитры, как адские демоны, вне зависимости от размера. Даже самые маленькие и невзрачные из них способны забраться к вам в сапоги или в промежность, чтобы отщипнуть кусочек мяса или даже соорудить себе там премилый домик. Прелестная бабочка, вьющаяся над поляной, может плюнуть тебе в глаза кислотой, а божья коровка – вгрызться под кожу.

К черту их всех, вот что я скажу. Нам встречались столь кровожадные экземпляры, что приходилось пускать в ход мечи или раскаленные прутья из костра. Орудуя ими, мы не раз вспоминали добрым словом наших алхимиков. Ядовитые тинктуры, которые они варили, щедро выплескивая на джунгли, породили к жизни больше ужасных созданий, чем самые изобретательные ведьмы…

Была и третья причина, из-за которой я не любил привалы, имя ей – «М-59». Вы, конечно, не знаете, что это такое, а вот мы усвоили хорошо. Вынуждены были усвоить. Если в будущем вас занесет в какой-нибудь трактир, где компания седобородых ландскнехтов, лакая дармовое вино, подносимое им восторженными юнцами, будет вспоминать полную тягот службу в Сиаме, можете легко проверить, те ли они, за кого себя выдают. Оброните небрежно, что имели дело с «М-59» - и проследите за их реакцией. Если при упоминании этого слова они не переменятся в лице – берите кнут и нещадно секите их поперек спины, снимая ломти мяса - они самозванцы, отродясь не бывавшие в Сиаме! Но если побледнеют так, словно в трактир ворвался сам архивраг Гаап, можете смело выставлять им самое дорогое вино, что сыщется в этой дыре, они честные вояки, знающие джунгли на вкус.

Согласно интендантской ведомости, «М» означает всего лишь «Marschverpflegungserhitzungsgerät»[4], но мне не приходилось слышать, чтобы кто-то в самом деле его так называл. И у кавалерии и у пехоты он известен под другим, куда более зловещим наименованием – «Massenverbrennungsmaschine[5]». Это всего-навсего походная печь, этакий стальной ящик размером с фламандский сундук, служащий для того, чтобы изголодавшиеся солдаты могли быстро и без лишних хлопот приготовить себе обед. Великолепная вещь, позволяющая стряпать в чистом поле любое блюдо, словно в трактирной печи, особенно незаменимая на долгих маршах или в предбоевой обстановке, когда нет возможности рыскать по округе в поиске угля или дров, Полезность таких штук живо ощутили в Сиаме, где за пределам крепостных стен угля было не сыскать, а древесина имелась либо мокрая, либо ядовитая, либо и то и другое разом. Вот только…

[4]Marsch + Verpflegung + Erhitzung + Gerät; Дословно: «устройство для нагрева питания на марше».

[5]Massen + Verbrennung + Maschine; Дословно: — «машина для массовых ожогов».

Сама по себе такая плита не полезнее кареты, в которую забыли запрячь лошадь – нужен демон, чтобы питать ее жаром своей ярости. Достаточно грозный, чтобы передавать ей свой жар и достаточно выдрессированный, чтобы покорно выполнять приказы. Гофкригсрат потратил немало времени, занимаясь поиском подходящих демонов для этих плит. Учитывая барыши, которыми он располагал, к его услугам был псарни многих адских владык, включая самых прославленных, издавна поставлявших демонов императорскому двору. Однако его выбор по какой-то причине пал на адского владыку, который определенно не был фаворитом в свите Белиала. Что там, его имя было известно далеко не каждому демонологу… Однако это не стало препятствием для сделки.

Уже тогда от этой истории скверно пахло. Злоязыкие интриганы даже утверждали, что кто-то из Гофкригсрата на этом деле построил себе дворец с золотыми куполами, а может, и не один. Как бы то ни было, адский владыка, с которым был заключен договор, принялся аккуратно поставлять своих отпрысков в императорскую армию – и уже вскоре взвыли интенданты и каптенармусы, а следом за ними и все прочие.

Мир не знал более своенравных, капризных и жестоких созданий, чем те, что сидели внутри «М-59». Не знаю, в каких адских ямах их дрессировали и как выглядело существо, исторгшее их из своей утробы, но ярости, заключенной в них, было достаточно, чтобы плавить камень, а вот выдержки и дисциплинированности не было заложено и на крейцер. Достаточно было малейшей оплошности в ритуале пробуждения, чтобы их ярость, сорвав печать защитных чар, хлынула наружу, калеча и обжигая всех, кто имел несчастье находиться неподалеку. Я сам был свидетелем тому, как чертова «М-59» однажды превратилась в бомбу только потому, что задул северо-восточный ветер, тогда как для ритуала требовался юго-восточный. В другой раз это случилось из-за того, что неподалеку раздалось мычание коровы.

«М-59» оказались болезненно самолюбивы и еще чертовски несдержанны – как для военного имущества. Даже сущая мелочь, на которую никогда не обратил бы внимания человек, могла вывести их из себя и привести к катастрофическим последствиям. В кратчайшие сроки это дьявольское изобретение перекалечило больше германских солдат, чем все сиамские ловушки вместе взятые. Но остановить его было невозможно, чертовы плиты к тому моменту шли в войска непрерывным потоком, тогда как все старые образцы, внутри которых сидели исполнительные демоны-малыши, списывались и уничтожались.

Я видел наставление по работе с «М-59», клянусь, оно скорее напоминало увесистый фолиант демонолога, чем служебную инструкцию! Триста страниц текста, и все посвящены тому, как пробудить маленького тщеславного ублюдка и самому не превратиться при этом в пепел. Триста страниц строгих правил и предостережений, детально регламентирующих нормы демонического протокола – что можно надевать, чего нельзя, какие слова дозволяется говорить вблизи него, какие нет, какие ароматы разрешено испускать, какие под запретом…

Я не шучу. Как-то раз я видел, как проклятая штука полыхнула только потому, что солдат, вздумавший ее разжечь, забывшись, надел старые сапоги…

В войсках шутили, что для обслуживания каждой походной печи требуется обслуга из пяти графов, но шутили невесело – в краю булькающей липкой скверны, где походные печи зачастую были единственным источником тепла, дарующим возможность обсушиться и поесть.

В отряде Рауффа следить за «М-19» выпало мне. Пусть я никогда не был демонологом, я был пушкарем, а значит, знался с демонами – уже одного этого было достаточно в глазах окружающих чтобы сделать меня личным рабом чертовой походной плиты. Даже описывать не хочу, чего мне стоило уцелеть в таких условиях. Я выверял каждое пробуждение с такой тщательностью, с которой прежде не готовил снаряды для демонических орудий, и обращался с ублюдком так, словно он был моим младшим братом. Но даже это не избавило меня от проблем. Почти каждый раз, возвращаясь обратно в Пхукет, я наполовину был мокр и покрыт липкой жижей, а наполовину – обожжен. Уверяю, этот мелкий ублюдок, сидящий внутри, быстро научился узнавать меня по голосу и, пока наш отряд, расположившись на привале, грыз сухари, нарочно ждал, когда я подойду, чтоб опалить мне лицо и брови вспышкой жара…

Я бы с удовольствием утопил бы эту штуковину в мангровых болотах под Пхукетом!

В общем, ничего удивительного в том, что удача не благоволила нам. За месяц блуждания по джунглям мы не изловили ни одного сиамского ублюдка с русским зенитным демоном. Что там, мы даже не могли похвастаться тем, что видели его воочию, так что вся эта история окончательно стала мне казаться дурно попахивающей авантюрой. Думаю, мы изловили бы не меньше сиамских шпионов, если бы устроили пикник под стенами крепости, расстелив скатерти на земле и расставив закуски, но даже самые отважные из нас не решались донести эти соображения до нашего командира. Рауфф швырял нас то на восток, то на юг, то на запад, с такой уверенностью, словно русские и сиамские ублюдки сами послали ему приглашение на встречу. Он буквально заболел этими чертовыми зенитными демонами!

Всякий раз наши сети оставались пусты. Иногда мы находили отпечатки копыт в грязи, угли затоптанного недавно костра или прочие признаки, которые могли бы о чем-то свидетельствовать, но даже величайший следопыт не смог бы сказать ничего путного – проклятые джунгли пожирали все следы присутствия человека с таким же аппетитом, с каким они пожирали самих людей. Тут могла бы промаршировать целая армия!

Иногда мы устраивали налеты на небольшие деревеньки, в изобилии расположенные вокруг Пхукета, но я не припомню ни единого случая, когда этот налет принес бы сколько-нибудь значимые плоды. Каждая тропа в джунглях, несомненно, находилась под присмотром крошечных сиамских демонов, караулящих денно и нощно, предупреждавших проклятых ублюдков о нашем приближении. К тому моменту, когда наша взмыленная кавалькада влетала в деревню, та уже выглядела покинутой. Все мужчины, способные стоять на ногах, уходили в джунгли, оставив в дрянных тростниковых хижинах лишь женщин, детей и беспомощных калек. Ни пороха, ни амулетов Гаапа, ни идолов - не говоря уже о русских зенитных демонах, которые к тому моменту сделались нашим наваждением.

Разъяренный очередной неудачей Рауфф учинял пристальный обыск, который только можно вообразить. Под его присмотром рейтары, тоже пребывавшие в дурном расположении духа, проламывали стены хижин, ища тайники, безжалостно резали скот, а в колодцы высыпали загодя припасенную алхимическую дрянь, превращающую воду в ядовитую белесую слизь. Тщетно. Самый большой улов, которым он мог похвастаться – пяток ржавых аркебуз, из которых я бы даже выстрелить не рискнул.

«Эти ублюдки лишь строят из себя крестьян, — твердил Рауфф, наблюдая за тем, как рейтары тащат бочонки с ламповым маслом и деревня медленно занимается огнем, — Каждый из них в душе присягнул Гаапу. И то, что при них нет оружия, ничего не меняет. Они все мятежники».

Черт. Рейтары из нашей команды по крайней мере могли вознаградить себя за все тяготы – когда деревня окончательно превращалась в пепелище, Рауфф позволял им позабавиться с узкоглазыми крестьянками. Сомнительное удовольствие, но они отдавались ему со всем пылом, спеша вознаградить себя за эти чертовы рейды. Иногда я присоединялся к ним, если попадался какой-нибудь любопытный экземпляр, но лишь изредка – дети в этих деревнях похожи на грязных озлобленных крысят… Да и мы не нежничали. Даже при том, что сиамцы не чинили открытого сопротивления, наш отряд все равно нес потери, озлобляясь с каждым днем.

Альфред уколол руку каким-то шипом, пробираясь сквозь чащу. Спустя неделю оберфельдарцт Фойриг, наш добрый лекарь, отрезал ему руку по локоть – она превратилась в огромную, истекающую гноем, клешню.

Рупрехт, мучаясь жаждой, отведал тропический фрукт, который показался ему вполне съедобным. Спустя три часа он уже не мог держаться в седле – его живот раздулся, точно бочонок, а после и вовсе лопнул, выплеснув из себя полчища крошечных насекомых. Ральфа покалечил собственный конь, Теодор сломал ногу, угодив в ловушку, Гельмут подхватил малярию…

Проклятые вылазки мне и самому испортили много крови. Несмотря на то, что никогда не лез вперед рейтар, с похвальным благоразумием позволяя им рисковать своими шеями, эти наши экспедиции здорово мне досаждали. Мое дело расширялось и расширялось стремительно. Заполучив нужного человека в интендантской роте, я распространил свою невидимую сеть до самого Бангкока, черпая в тамошних закромах зелья, которые у меня с руками отрывали в гарнизонах. Мы, артиллеристы, хорошо разбираемся в цифрах, это наша наука, но в скором времени у меня затрещала голова от обилия цифири, которую нужно было сводить, чтобы подсчитать свою выручку и убытки. Теряя драгоценное время в зловонных джунглях в поисках зенитных демонов, которых наверняка не существовало, я вынужден был отрывать себя от работы, так что в моих гроссбухах начался ужасный беспорядок.

Пожалуй, пора было заканчивать с этими путешествиями, тем более, что моя задница определенно была слишком стара, чтобы и дальше терпеть утомительную тряску в седле и смрадные испарения джунглей. Я уже начал осторожную, как осадные сапы, тянущиеся к крепостной стене, кампанию против Рауффа с тем, чтобы генерал-майор Штайнер, мой покровитель, позволил мне не покидать крепость, но именно в этот момент началась та самая чертовщина, которую в Пхукете до сих пор помнят под названием «черный сентябрь шестьдесят пятого».

За один месяц мы потеряли девять вендельфлюгелей. Все – грузовые или курьерские, неподалеку от Пхукета. И это уже нельзя было списать на сорвиголов-вендельшифферов, пускающих свои воздушные экипажи в самоуверенный галоп. Даже генерал-майор Штайнер сделался мрачен и как-то раз, когда я держал банк в офицерском клубе, изволил положить вместо «унтера с бубенчиками» желудевую «десятку»[6]. Что ж, у него было право пребывать в тяжелой задумчивости.

[6] В немецкой карточной традиции валет именовался «Унтер», а четыре масти имеют другие обозначения: бубенцы, листья, желуди, сердца.

Девять потерянных вендельфлюгелей – не так-то много по фронтовым меркам, где сиамцы при помощи русских демонов сшибали с неба все крупнее голубя. Черт возьми, у всех нас еще свеж в памяти был Мукдаханский Позор – когда узкоглазые обезьяны умудрились за один-единственный день сшибить десять наших – и не вендельфлюгелей, которых в армии как мошкары, а величественных грозных люфтбефордерунгов, несущих в себе центнеры бомб, прозванных «летающими барбаканами». Но одно дело – потерять восемь воздушных судов где-нибудь под Банчангом, откуда я удрал с таким трудом, а другое – в Пхукете, находящемся во многих мейле от невидимой линии фронта.

Под конец генерал-майор Штайнер сделался столь задумчив, что по гарнизону даже поползли зловещие слухи об инспекции из Гофкригсрата. Оберст-лейтенант Ренндорфер мог бы плясать посреди крепости – его мечты сбывались на глазах. Впрочем, не удивлюсь, если выяснится, что он сам и состряпал эти слухи. Ядовитая жаба, обустроившая себе логово в Древнем Зубе!..

Нечего было и думать заводить разговор на счет того, чтобы покинуть охотничью команду Рауффа. Напротив, уже совсем скоро мы предпринимали по три-четыре экспедиции в неделю. И я был уверен, что вскоре их количество увеличится до пяти. Любая штабная шкура делается сверх-исполнительной, когда чует запах сгоревшего пороха…

Я уже всерьез думал столковаться с лекарем Фойригом. Все армейские лекари – пройдохи, которым впору резать скот, но все жадны без исключения. Наверняка я мог бы за малую мзду договориться с ним, чтобы он похлопотал за меня перед генерал-майором. Что-нибудь о застарелой ране, которой требуется лечение, или хронической хромоте…

Но вышло так, что разговор этот не состоялся. Точнее, состоялся, но происходил совсем не так, как мне представлялось, и в другой ситуации. Да и вообще многое в нашей мирной привольной жизни переменилось…

* * *

Эти проклятые прогулки, как легкомысленно именовал их Рауфф, едва не сломили меня.

Я с тоской думал о том, что если в скором времени не отыщу способ сбежать, в самом деле сделаюсь знатоком джунглей. Подобная участь мне не улыбалась. Можно сто раз углубиться в джунгли и сто раз вернуться живым, если тебе благоволят адские владыки, но надо быть воистину безмозглым идиотом, чтобы думать, что это вечно будет сходить тебе с рук. Рано или поздно джунгли возьмут свое. Даже если не сожрут тебя, как прочих, то наверняка оставят на тебе свою метку, которую не свести до конца жизни. Или…

Всякий раз, когда я преисполнялся излишней самоуверенности, я заставлял себя вспоминать фельдфебеля Ляйена. Он был из пехоты и провел в рейдах Рауффа больше, чем кто бы то ни было другой. Здоровяк, способный голыми руками крушить железное дерево и сминать пальцами кирасы, он даже без оружия смог бы передушить две дюжины сиамцев в рукопашной. Вот уж кто мог с полным на то правом считать себя знатоком джунглей!

Он великолепно ориентировался на местности безо всяких карт – при том, что не владел никакими науками и собственное имя не смог бы написать на листе бумаги. Он стрелял без промаха, а уж с охотничьим штуцером управлялся так, словно тот сызмальства лежал у него в колыбели вместо игрушки. Бесстрашно управлял лошадью, мог обходится по нескольку дней без воды, обладал совершенно звериными инстинктами, позволявшими ему с завязанными глазами находить в джунглях нужную тропу… Если бы у Гофркригсрата была хотя бы толика здравого ума, фельдфебель Ляйен был бы комендантом Древнего Зуба вместо генерал-майора Штайнера.

Фельдфебелю Ляйену подходил срок покинуть Сиам. Он провел в нем одиннадцать лет и сполна выхлебал ту чашу лишений, которые отпустили ему адские и земные владыки. Пришло время отправляться домой. Уже был условлен срок, подписан приказ, уже фельдфебель Ляйен приготовил себе любовно отпускную форму, как с зари времен готовят ее оставляющие службу счастливчики – жесткий, по испанской моде, дублет, роскошные штаны на подкладке, плащ превосходной шерсти...

Даже раздобыл где-то у кавалеристов пару превосходных шпор и начистил их до зеркального блеска. Некоторые суеверные сослуживцы предостерегали его от этого, мол, дурная это примета – заводить новые шпоры до того, как вернулся из Сиама, но он лишь легкомысленно усмехался – сиамские джунгли жевали его одиннадцать лет, да так и не смогли прожевать… Он даже продолжал участвовать в рейдах Рауффа, хотя, пользуясь своим положением, смог бы вольготно ожидать конца срока, лежа на перинах в крепости.

В одном из этих рейдов с ним и произошел досадный случай. Будучи раздосадован после того, как наш отряд вошел в деревню и ровным счетом ничего там не обнаружил, он положил глаз на какую-то сиамскую суку, которая крутилась неподалеку и в галантной пехотной манере предложил ей развлечься. Помню, сука истошно кричала – она не желала развлекаться с фельдфебелем Ляйеном, вырывалась, визжала, царапалась что бешенная… Тогда он беззлобно щелкнул ее по голове и, когда она обмякла, утащил в хижину. Развлекался он без малого часов пять или шесть – майор Рауфф хоть и ненавидел терять даром время, позволял своим подчиненным, к котором относился и я, маленькие послабления…

Когда он наконец вышел, сиамская сука не выглядела особо довольной – агония уже заканчивалась. Как оказалось, в какой-то момент она не придумала ничего лучше, чем уколоть своего партнера острой иглой, мало того, направила ее против того органа, которым он ее пользовал, чем, с его точки зрения, продемонстрировала змеиную неблагодарность. Фельдфебель Ляйен раздавил ей голову руками, но не прекратил своего занятия и вышел лишь тогда, когда тело остыло и перестало представлять для него интерес. Кто-то из рейтар предупредил его, что было бы не худо показаться Фойригу, а то и демонологу. Мертвая сиамская сука была женой местного шамана, а те знаются со всякой дрянью… Но Ляйен лишь легкомысленно махнул рукой. За одиннадцать лет в Сиаме он дважды горел в аутовагене, терпел крушение в вендельфлюгеле, сражался с демонами в болотной чаще, отражал атаки с воздуха… Он был бесстрашным малым и не воспринимал женщину с иглой в качестве опасности.

И зря. Спустя несколько дней он сделался беспокоен и всякий раз много ерзал, садясь в седло. Гарнизонные остряки осведомлялись, не оставила ли ему сиамская возлюбленная какой-нибудь памятный подарок, но Ляйен не отвечал, лишь темнел лицом. К лекарю Фойригу он тоже не пошел.

Ему нездоровилось. Прежде полнокровный и мощный, как ствол сумаумеры, он внезапно начал терять вес, и так быстро, словно его обгладывали невидимые демоны. Спустя неделю он уже не мог вышибить дно у винной бочки, спустя две – пошатывался при ходьбе. Я видел нечто подобное у прочих несчастных, которые через пищу или воду оказались заражены сиамскими паразитами - мелкие твари, поселившись внутри, с чудовищной скоростью поедали своего хозяина. Но Ляйен не внял моим уговорам посетить лекаря. Видимо, этот здоровяк, не боявшийся идти в полный рост на сиамские мушкеты, испытывал страх перед лекарями – такое случается у людей, наделенных адскими владыками большой силой. Со временем мы стали замечать, что изменения затронули его куда глубже, чем нам хотелось верить. Он стал вести себя странно.

Время от времени вздрагивал и замирал, будто прислушиваясь к собственным ощущениям, а когда садился, всегда тратил много времени, чтобы поудобнее устроить ноги – так ведут себя люди с «задней болезнью», которым противопоказано забираться в седло. Еще удивительнее. Как-то раз, когда он забирался на лошадь, я с изумлением обнаружил, что под широкими штанами с буффами, которые он надевал, подражая ландскнехтам, Ляйен носит брагуэтту, иначе называемую «срамной капсулой» или «железной фигой» - стальная хреновина, которая крепится в паху, чтобы защитить от пуль и осколков то самое, что составляет предмет гордости всякого мужчины. Такие штуковины часто использовали вендельшифферы. Когда экипаж идет на малой высоте, а джунгли снизу изрыгают сотни мушкетных пуль, одна-две запросто могут пробить обшивку и вонзиться между ног тем, кто с удобством сидит внутри. Но я редко видел, чтобы пехотинцы отягощали себя подобной деталью доспеха!

Стыдно сказать, в тот день мы здорово извели фельдфебеля Ляйена шуточками на этот счет. На счет того, сколько опасностей подстерегает его дружка в джунглях и что с ним может произойти при неосторожности – например, если засунуть его в земляную нору или гнездо диких ос… Ляйен так ослабел, что даже не огрызался. А когда мы вернулись в Пхукет, сполз с лошади так осторожно, словно между ног у него была тлеющая бомба.

Бедняга.

На следующий день он не вышел из своей комнаты, сказавшись больным. Кажется, легкая лихорадка… Рауфф милостиво избавил его от необходимости сопровождать отряд в рейдах, а младшие по званию покорно доставляли еду и оставляли под дверью – как ветеран Сиама Ляйен пользовался известными привилегиями.

Но спустя неделю ситуация не изменилась, мало того, его соседи обнаружили дурной запах. Тогда Рауфф потерял терпение. Он направился к фельдфебелю, намереваясь отчитать его, но, едва отворив дверь, обмер от ужаса. Я не присутствовал при этой сцене, но Рауфф передал ее столь красочно, что я почти ничего не упустил.

Фельдфебель Ляйен лежал в кровати. Собственно говоря, к тому моменту это уже был не фельдфебель Ляйен, а двести пятьдесят прусских пфундов[7] несвежего мяса. И умер он явно не от лихорадки, которую подхватил в джунглях. Его тело было страшно изъедено, словно им пировали голодные сиамские псы, вырывая целые куски мяса, а над ним… «Сперва мне показалось, что это змея, - рассказал мне Рауфф позже, выпив четыре порции крепленого вина с мандрагорой, - Огромная змея вроде тех, что водятся на мангровых болотах, способных оплести тебя и раздавить вместе с кирасой. Но это был не обычный душитель, это была чертова тварь из самого Ада. Вооруженная огромной шишковидной головой, напоминающей наконечник пожарного шланга, она щелкала острыми челюстями, впиваясь в брюхо Ляйена и отрывая от него кусок за куском. Чертов прожорливый плотоядный червь. Я выхватил пистоль и – бах! – Рауфф щелкнул пальцами, - ее голова разлетелась на ошметки, а змеиное тело враз обмякло. Вообразите мой ужас, когда я приблизился и обнаружил, что то, что я сперва было принял за змею, вовсе не было змеей. Это было…»

[7] Здесь: примерно 125 кг.

Рауфф рассказал мне, что это было. И тогда я сам ощутил ледяной пот на спине, как это бывает от тропической лихорадки. Я понял все. И то, почему несчастный Ляйен так долго устраивался в седле. И то, отчего ему было тяжело ходить. И даже то, отчего он взял в привычку надевать бронированный гульфик. Несчастный боялся не того, что что-то снаружи повредит его естество, он боялся того, что внутри…

Этот случай подкосил меня больше, чем все наши изматывающие злоключения в джунглях. Я уже собирался было нанести визит генерал-майору Штайнеру, используя мольбы и угрозы, чтобы тот избавил меня от проклятой обязанности участвовать в охотничьих экспедициях, когда все и случилось.

***

Тот рейд, о котором я хочу рассказать, мало чем отличался от всех прочих.

Рауфф подозревал, что каждый выход из крепости находится под неусыпным присмотром крохотного сиамского демона-лазутчика, поэтому вывел нас еще до рассвета и повел на север крупной рысью. Один из его печальных рейдов той поры, от которого мы сами ничего путного не ожидали. Неудивительно, что двигались все вяло, точно сонные куры.

Мы пересекли две реки, одну из тухлого молока, другую – из какой-то отвратительной, но не ядовитой жижи, трижды меняли курс и до полудня крутились волчком, точно обезумевший зверь, пытающийся цапнуть сам себя за хвост. Тщетно. Так и должно быть, если уповаешь не на план, а на свое чутье, но, верно, Рауфф и сам был порядком утомлен нашими бесконечными неудачами, потому что впал в известную всем кавалеристам горячку. Он распорядился оставить трех человек на месте и разбить временный лагерь, прочих же поделил на небольшие разъезды по два-три человека и направил в разных направлениях – эта тактика «летучих отрядов» к тому времени еще не успела ему приестся.

И черт бы с ним! Мне самому выпал счастливый жребий. Учитывая, что я держался в седле хуже многих других, мне выпала честь остаться в лагере вместе с двумя нижними чинами и взять на себя заботу о «М-59» с тем, чтобы обеспечить остальной отряд горячим обедом. Пускай. Может, не самая чистая на свете работа, но всяко лучше, чем кормить гнусь на болотах и ежечасно рисковать головой, блуждая между ловушек…

Час спустя походная плита уже потрескивала, а запертый в ней демон, хоть и бесновался от злобы, вынужден был кипятить воду в казане. Я же, устроившись со всем возможным удобством на груде попон, пытался в уме подсчитать свои барыши на последней сделке с гашишем, всякий раз сбиваясь и принимаясь считать заново. Как я уже сказал, к тому моменту мое дело здорово разрослось и управляться без помощников было непросто.

За свою безопасность я мог не беспокоиться. Время, когда я вздрагивал от каждого шороха, давно миновало. Если бесконечные рейды Рауффа в чем-то меня и убедили, так это в том, что никаких мятежников в окрестностях Пхукета нет. Кроме того, я был под надежной охраной в виде двух унтеров – Дулька и Бикеля. По правде сказать, оба были остолопами самого последнего сорта, не способными помочиться без команды, но обоих я ценил за исполнительный нрав.

Дульк оказался в армии случайно, после того, как обрюхатил в Лейпциге какую-то баронессу. Этот идиот, услышав зазывания офицера на вербовочном пункте, перепутал Сиам и Сиген, что в землях Северного Рейна. И, надо думать, было немало ошеломлен, обнаружив вместо прелестных бюргерш и сдобных булок гнилую топь во всех направлениях – и себя в ней по самые уши. Бикель в армию пошел намеренно, но только потому, что ему взбрело в голову сделаться фельдмаршалом. Это позволило бы ему, как он полагал, целыми днями жрать от пуза и ни перед кем не снимать шляпу.

Идиоты. Кромешные идиоты. В их обществе я, кажется, и сам стремительно тупел, неудивительно, что у меня постоянно не сходились расчеты… Кстати сказать, количество идиотов в Сиаме с самого начала повергло меня в замешательство. Я привык встречать их и прежде – в Гамбурге, в Кёльне, в Ганновере. В Баварии их скопилось столько, что им уже впору было помышлять о создании небольшой республики… Но нигде больше я не видел такого количества идиотов в одном месте, как в Сиаме. Эту штуку мне растолковал как-то раз Артур Третий, еще в ту пору, когда мы ошивались в Банчанге. «Ты что? – удивленно спросил он, - Никогда не слышал про «Болванов Шрёдера»?

Герхард Шрёдер в ту пору был президентом Гофкригсрата. Он не был тучным мздоимцем, как его предшественники, он искренне радел за судьбу Германии, и, может потому, принес всем нам больше бед, чем они все вместе взятые. Он был деятельным вельможей из числа тех, про которых говорят: «Этот малый сунет раскаленных гвоздей в твои сапоги, чтобы тебе быстрее бежалось, и еще обидится, если ты не поблагодаришь». Справедливости ради я бы заметил, что в сорок пятом году, когда он принял бремя правления уцелевшими армиями, ситуация и в самом деле вырисовывалась паскуднейшая на всех фронтах.

Император, чей рассудок был помрачен чересчур близким знакомством с адскими искусствами и зельями, наконец соизволил пустить пулю себе в голову, чем оказал всем нам большую услугу. Его вельможи разбежались по всему свету, точно блохи с издохшей собаки, уволакивая заодно уцелевшее золото из казны. Верховные демонологи наперебой принялись предлагать свои услуги вчерашним врагам. Что до армии, в ту пору она была прорежена настолько, что больше походила на сброд из голодных рутьеров[8] и разбойников.

[8] Рутьеры – средневековые банды «свободных» наемников, не представлявших собой значительной военной силы, но кочующих за действующими армиями и охотно занимающиеся мародерством на поле боя, а также грабежами и изъятием провизии у населения.

Черт. В ту страшную пору, когда архивладыка Белиал столкнулся с самым страшным своим поражением за миллионы лет существования, судьба самой Германия находилась под вопросом, балансируя на бритвенном острие. Сейчас, с высоты прошедших двадцати лет, уже ясно, что император может и не был образцом здравомыслия в свои последние годы, но в главном почти не ошибся. Германию спасло то же, что едва ее не погубило. Сплотившиеся против Белиала архивраги, коварный интриган Малфас и звероподобное чудовище Гаап, не смогли довести до конца свою победоносную кампанию. Немудрено, эти двое ненавидели друг друга так неистово, как не ненавидели, должно быть, архивладыку Белиала. Надеяться на их долгий союз было то же самое, что запирать в одном аутовагене двух озлобленных, не выносящих друг друга, демонов. Вкусив сладких плодов победы, они быстро перессорились и впились друг другу в глотки, несмотря на то, что их передовые отряды уже подходили к Берлину. Несколько слаженных ударов по флангам – и их армии, обратившись в беспорядочно бегущие орды, бежали за Одер.

Как бы то ни было, Герхарду Шрёдеру предстало печальное зрелище – наполовину уничтоженная армия, жалкие крохи той страшной боевой машины, что крошила землю в тридцать девятом году. Силясь во что бы то ни стало восстановить ее боеспособность накануне Сиамской кампании, он не придумал ничего лучше, чем провозгласить: «Архивладыке Белиалу и Германии нужно твое отважное сердце, а не твой ум! Армия – не место для мудрецов!» С его легкой подачи армейские вербовщики, силясь пополнить запасы мяса, принялись набирать в армию тех, кого прежде разворачивали еще на пороге. Так в армию оказались набраны болваны, тупицы, идиоты, дундуки, олухи, оболтусы, недоумки, простофили, кретины, дураки и остолопы всех сортов. С другой стороны… Многим позже мне подумалось, что это, пожалуй, не было такой уж глупостью. Может, «Болваны Шрёдингера» редко были способны написать свое имя без ошибок и тратили по пять минут, пытаясь вспомнить свое собственное звание – зато они беспрекословно гибли в страшных сиамских топях, нанизанные на копья дикарей, раздавленные капканами, освобождая от этой участи других. За это я мог бы только поблагодарить их.

Дульк и Бикель не были самыми последними кретинами в нашем гарнизоне. Они не отличались великим умом, это верно, но недостаток смекалки компенсировали врожденной кровожадностью и выносливостью ломовых лошадей. Очень полезные качества в Сиаме. Каждый из них был способен оторвать тщедушному сиамцу голову голыми руками, да и штуцерами оба действовали умело. Я настолько им доверял, что иногда даже использовал этих двоих в своих целях, когда требовалось вытребовать деньги у не в меру упрямого должника. В ту пору у меня уже было много должников – и в Пхукете и за его пределами…

Было что-то около двух часов пополудни, я в третий раз ошибся в сложном вычислении и в пятый раз назвал себя ослом – помню это отчетливо. А потом… Потом заросли затрещали, как прогнившие хрящи под сапогом, и к нашему лагерю вышла процессия, состоящая из трех ослов, телеги и группы сиамцев числом в пять или шесть душ. Они не походили на клевретов Гаапа с тех скверных гравюр, что были развешены возле офицерского клуба, по правде сказать, куда больше они походили на отощавших цыплят в идиотских рисовых шляпах – крестьяне, что частенько шляются между деревнями, перевозя свои немудреные пожитки. Встреча была случайной и не планировалась ни одной из сторон. При виде нас сиамцы замерли, вылупив те крохотные вагины на своих грязных желтых лицах, что служат им глазами, и по-птичьи загомонили. Ну конечно. Продираясь сквозь колючие джунгли, наш кавалерийский отряд производил так много шума, что его можно было услышать за мейле, неудивительно, что наше появление почти никогда не оставалось незамеченным. Но сейчас, расположившись малой группой на привале, мы, сами того не желая, поставили засаду – в которую и угодили эти дураки.

Не велика добыча, но Дульк и Бикель явно оживились. Среди риса крестьяне часто прятали немудреную контрабанду – кувшины с дрянным вином, запрещенные к обороту старые монеты с гербом Гаапа, примитивные амулеты… При большой удаче можно было даже найти и изъять какую-нибудь древнюю аркебузу – с легкой руки генерал-майора Штайнера это обошлось бы злоумышленнику всего-навсего в обрубание всех пальцев, носа и ушей. Немыслимое милосердие. В Банчанге всякого сиамца, у которого обнаруживалось оружие, пусть даже самый завалящий нож, мы заживо скармливали демонам…

Что ж, даже если ни вина, ни оружия в телеге не окажется, всегда можно сграбастать девчонку из числа тех, что выглядят не так мерзко, как прочие, и отвести ее на четверть часа в джунгли – показать желтокожей суке, каковы мужчины в Германии. Всем известно, у сиамцев не члены, а гнилушки…

— Йут! Май кхат кхын! Йинг! — Бикель сноровисто треснул прикладом штуцера стоящего впереди сиамца, заставив его выплюнуть в грязь половину зубов разом, а Дульк принялся по-хозяйски разглядывать мешки в телеге, - Стоять, говорю! Не то пальну в рожу!

Я не собирался спешить им на помощь. Во-первых, не к лицу хауптману германской армии копаться в грязных мешках, рискуя нахватать оттуда вшей. Во-вторых, на моем попечении был «М-59». Тщеславный демон стоял в двух клафтерах[9] от меня и уже почти дошел до стадии белого каления. В такие минуты гневить его было еще опаснее – одно-единственное невовремя брошенное слово могло заставить его прыснуть золой во все стороны или ошпарить паром зазевавшегося человека. Да и не требовалась Дульку с Бикелем моя помощь.

[9] Здесь: примерно 5 м.

Сиамцы с похвальным благоразумием не пытались чинить сопротивления и потому отделались лишь несколькими хорошими оплеухами да пинками – весьма выгодная цена за врожденную глупость. Не мятежники. Просто мелкий сор, переносимый ветрами войны. Я надеялся, что они уберутся побыстрее, тем более, что один из их ослов навалил кучу говна. Счастье еще, что «М-59», клокочущий от ярости, этого не заметил, иначе про обед на сегодня можно было бы забыть…

А потом все произошло – так быстро, что даже сейчас, восстанавливая события в памяти, я не всегда могу заполнить лакуны и трещины в собственных воспоминаниях. Кажется, начал все Бикель. Улов был невелик – кувшин дрянного вина и несколько рисовых лепешек, даже по его меркам это было жалкой добычей. Зато судьба улыбнулась ему, когда он принялся рассматривать сиамцев. У одной женщины (да простят меня адские владыки за то, что я называю женщиной это трухлявое желтокожее существо с кривыми зубами и морщинистой как у ящерицы кожей) он увидел амулет от дезинтерии – немудреную медную безделушку, заговоренную, верно, деревенским чернокнижником. Сущая ерунда, но на одной из граней блеснул запрещенный герб Гаапа.

— Ай ма! — рявкнул Бикель, — И док тонг соккапро́к!

Он сорвал амулет с тощей шеи и, схватив сиамку за ноздри, потащил ее в заросли, на ходу распутывая завязки на собственных шоссах. Да, он был плоть от плоти «Болванов Шрёдера», а похоть заглушила и без того куцый умишко. Вставших у него на пути крестьян он без труда расшвыривал тяжелыми кулаками, совершенно не обращая внимания на нехорошую тишину, повисшую вокруг.

Испуганные сиамцы обычно гомонят как птицы, эти же заткнулись и молча смотрели. Их крошечные узкие глаза вылупились и сделались вдвое больше обычного.

— Унтер Бикель! — крикнул я, уловив это недоброе чувство, быстро густеющее вокруг нас, — На кой хер тебе сдалась эта полудохлая рыбина?

Бикель хохотнул, не прекращая тащить в заросли свою добычу.

— Будьте спокойны, господин хауптман, пальцем ее не трону. Смотрите, какая — сухая, старая и страшная, это ж тоже самое, что корягу сношать. Нет, у меня идейка позабавнее. Насыплю в мешочек пороху и ей в срамную дыру вставлю. Чиркну замком… Бух! Одной норой, из которой выползают грязные сиамцы, в мире станет меньше. Ну и запрыгает же она!

Дульку эта затея тоже пришлась по вкусу, он даже забыл про штуцер, который держал в руках. Идиоты. Лучше бы остались оба в родных краях, пасти коров да дрочить украдкой на их хозяек, подумал я с огорчением. Пхукет развратил их, точно опытный демон, заставил потерять осторожность и страх. Я крикнул, когда один из сиамцев выхватил нож из потайных ножен в рукаве, но, конечно, было уже поздно.

Бикель заорал, когда сиамцы набросились на него всей сворой, точно псы. Ножи у них маленькие, не чета нашим пехотным тесакам, но заточены до бритвенной остроты и кривые, как акульи зубы. Такой ножичек может войти тебе в живот быстрее, чем успеешь моргнуть. А на Бикеля навалилось полдюжины желтокожих ублюдков разом.

Он был здоровяком, каких поискать, и, будь это обычная трактирная драка, легко перебил бы их всех голыми руками. Кулаки у него были подходящие, каждый как кистень. Но грязные сиамцы не знали ни традиций, ни чести. Они облепили Бикеля, точно насекомые, а их маленькие ножи замелькали грязными серыми молниями. Недостаточно большие, чтобы пронзить его сердце, они наносили ему множество поверхностных и болезненных ран, чтобы их жертва растерялась и запаниковала. Обычная тактика, основанная на восточном коварстве. Это сейчас, вспоминая ее, я весьма хладнокровен, а тогда… Тогда я здорово перепугался.

Крик Бикеля быстро превратился в визг. Я помню, как он вертелся вокруг своей оси, пытаясь сбросить с себя хищных ублюдков, вслепую размахивая бесполезным штуцером. Их маленькие ножи впивались в него раз за разом, каждый раз отсекая малый кусок плоти. Он уже лишился одного глаза, нескольких пальцев и доброй половины лица. Он издавал хлюпанье вроде того, что издает протекающий мех с вином. Он топтался на месте, ослепленный собственной кровью.

Дульк пришел ему на помощь. Он поднял свой собственный штуцер – и один из сиамцев тут же шлепнулся в грязь с головой, похожей на лопнувший в печи пирог. Увы. Это был единственный сиамец, которого ему удалось записать на свой счет. Перезаряжать штуцер было слишком долго, а про притороченные к седлу пистоли этот болван попросту забыл. Перехватив ружье на манер дубины, он бросился к визжащему Бикелю и принялся отдирать от него сиамцев. Несчастный идиот. Иногда мне кажется, Сиам оказал большую услугу его семейству, избавив его от возможности вернуться и завести потомство…

Все кончилось быстро – очень быстро.

Бикеля выпотрошили заживо у меня на глазах. Он еще сопротивлялся, еще ревел, размахивая кулаками, а крошечные сиамские ножи уже впились ему в ребра и ключицы, сноровисто перерезая кости в тех местах, где они крепятся друг к другу. Помню страшный скрежет, с которым его тело распахнулось, точно гигантская устрица. Вниз посыпались влажные сизые связки потрохов, исполненный боли и ярости крик превратился в затихающее мычание. Бикель попытался закрыть распахнутую грудную клетку, точно дверцы шкафа, но потерял слишком много крови, сиамцы живо вспороли ему оставшиеся сухожилия и он рухнул на землю, корчась в судорогах.

Дульк пережил его самое большее на четверть минуты. Какой-то ловкий сиамец выхватил у него из ножен его собственный кортик и, недолго думая, всадил его тому в щель кирасы. Будь это обычный клинок, укол не был бы смертелен, но это, как на грех, был заговоренный клинок – Дульк намедни выиграл его в карты и сам любил им хвастаться. Внутри клинка сидел небольшой, но весьма злобный демон. Прежде чем Дульк успел понять, что происходит, его тело начало раздуваться, заставляя кирасу лопаться по шву, череп затрещал в стальном шлеме, сделавшемся для него тесным, как ореховая скорлупа. Плоть и сталь ломали друг друга, сжимаемые воедино. Сиамцы не дали ему быстрой смерти. Вместо того, чтоб перерезать горло, сбросили в какую-то канаву, где он еще долго хрипел и шипел, раздуваясь, как выброшенный на берег кит, превращаясь в гору бугрящейся плоти…

И тогда взгляды сиамцев обратились на меня. И, черт возьми, паскудные же это были взгляды. Может, у грязных ублюдков не было большого понимания чинов, но, уверен, они прекрасно разглядели мои офицерские галуны. Меня ждала участь стократ хуже, чем Дулька и Бикеля, в этом можно было не сомневаться.

И противиться им я не мог. Расположившись на привал для приготовления пищи, я оставил свой штуцер и пистоли в седле, а мой собственный кортик против этой обступавшей меня глухо ворчащей своры был не опаснее зубочистки. Желтые раскосые глаза впились в меня со всех сторон. Щербатые пасты разошлись в грязных ухмылках. Будь я идиотом, можно было бы попытаться найти спасение в джунглях, но моей извечной бедой было то, что идиотом-то я и не был – даже в самой гнилостной и опасной чаще эти дьяволы настигнут меня, точно хорьки домашнюю курицу. Мало того, расположившись для отдыха, я наполовину стащил с себя сапоги, ноги болтались в голенищах. Не пробежать и десяти шагов. Но, может, я успею вскрыть себе горло?..

Я пятился, отступая, выставив перед собой нож, и сердце трусливыми ударами отмеривало последние секунды моего существования. Снова вспомнился Артур Третий. Ублюдки сделали из него «Хердефлиген»… Едва ли меня ждет более легкая участь… Но может…

Отступая таким манером, а проще говоря, по-рачьи пятясь, я поскользнулся, угодив ногой во что-то мягкое. И судя по скверному запаху, это была не просто грязь. Скосив глаза, я обнаружил, что залез правым полуснятым сапогом в груду ослиного дерьма. Великолепно. Помню, что мысленно расхохотался. Адские владыки мало того, что жаждали моей крови, намеревались хорошенько поглумиться надо мной перед смертью. Как глупо. Словно этот последний позор в моей жизни мог причинить мне настоящую боль…

Настоящая боль… Последний позор…

До сих пор меня удивляет, как слаженно я действовал. Я бросил нож на землю и принялся стаскивать с ноги сапог. Сиамцы были столь удивлены подобной тактикой, что замешкались. Что ж, не могу их в этом винить. Я бы тоже опешил, если бы мой противник сделал что-нибудь подобное. Как бы то ни было, они дали мне достаточно времени. Я стащил с ноги перепачканный ослиным дерьмом сапог и швырнул его. Не в них. Прямиком в «М-59», раздраженно ворчащий посреди лагеря.

Демон, сидящий внутри походной плиты, отличался на редкость вздорным, злым и самонадеянным нравом. Бывало, он выжигал людям глаза только за то, что у тех плохо пахло изо рта. Или учинял пожар по причине недостаточно уважительного отношения к своей персоне. Неудивительно, что в армии его ненавидели. Но, сапог, перепачканный ослиным дерьмом…

Он полыхнул мгновенно, без шипения, точно пушечная бомба, угодившая в костер. Стальные осколки брызнули во все стороны, точно картечь. Заверещали обожженные сиамцы, прыснувшие во все стороны. Я помню их силуэты, объятые огнем, пляшущие вокруг меня. Помню страшный жар, окутавший меня самого, и пронзительную боль в груди. Помню треск чужой кожи и какого-то желтокожего ублюдка, прилипшего к столбу и вяло шевелящегося, точно большой жук, пламя, танцующее у него во рту…

Помню…

Ложь, конечно. Больше я не помню ничего.

***

Дорогу обратно в крепость я не запомнил, как не запомнил многого другого.

Страшный жар, испепеливший сиамцев, едва не сжег меня самого, как пламя полыхнувшего камина сжигает чересчур близко подлетевшую мошку. Уже потом я узнал, что майор Рауфф загнал трех лошадей, но все-таки доставил меня в Пхукет в короткие строки, при этом большую часть пути я пребывал без сознания либо же бредил.

Когда я вновь стал сознавать окружающий мир, моими ранами уже занимался специалист.

От страшного жара мой мундир вздулся и прикипел к коже, а пуговицы расплавились, превратившись в медные лепешки. Лекарь срезал его с меня по лоскуту при помощи пары маленьких острых ножниц и смоченной в уксусе тряпицы.

— Без сомнения, вам крупно повезло, — оберфельдарцт Фойриг скупо улыбнулся, — Я бы даже сказал, вы выжили лишь чудом. Будь вы обычным офицером, я даже порекомендовал вам принести свою правую руку в жертву архивладыке Белиалу. Но вы артиллерист, а я знаю, что артиллеристы относятся к своим рукам с большим пиететом. Так что можно обойтись десятком баранов. К тому же… — следующая улыбка была кислой, словно пропитанной тем же уксусом, — Я еще не сказал, что вы выживете.

Оберфельдарцт Фойриг работал очень чисто и аккуратно. Движения у него были короткие и вдохновенные, напоминающие не то одаренного фехтовальщика, не то дирижера, управляющего оркестром.

Мне было паршиво. Даже хуже, чем в тот день, когда я вывалился из приземлившегося вендельфлюгеля на землю Пхукета. И мысль о том, что сиамцам пришлось многим хуже, не приносила мне большого облегчения. Лицо запеклось от жара, волосы на голове превратились в пепел, глаза едва не запеклись в глазницах, как цукаты в пироге.

— Дело даже не в ожогах, хотя они весьма значительны, — оберфельдарцт Фойриг наконец стащил с меня остатки обгоревшего тряпья и поцокал языком, выражая явственное неодобрение, — Видите эти многочисленные отверстия на груди и животе? Они оставлены осколками. И это, к сожалению, не осколки обычной пороховой гранаты. Насколько я понимаю, это осколки той самой печи, которая разорвалась неподалеку от вас, словно снаряд.

Оберфельдарцт Фойриг не был похож на тех коновалов в заляпанных кровью фартуках, которых в армии принято именовать лекарями. Пожалуй, он выглядел аккуратнее и импозантнее многих генералов, которых я знал. Коротко подстриженные волосы, окрашенные, будто порохом, легкой сединой, аккуратная бородка в вечно модном фасоне «Ван Дейк», подкрученные усы. Ни парика, ни пудры. И запах самый обычный, не отдающий ни ядовитыми алхимическими тинктурами, ни приторным цветочным ароматом.

Я впервые видел лекаря Фойрига так близко – он не был любителем ни метать карты, ни кутить, так что наши встречи в офицерском клубе были крайне редки носили случайный характер. И он определенно не относился к числу моих покупателей. За все время в Пхукете я ни разу не видел его с каким бы то ни было зельем, самое большее – с трубочкой табаку. Помню, я еще решил, что не стану сближаться с этим человеком, моя интуиция шептала мне что-то предостерегающее, но случилось так, что сама судьба сблизила нас, и весьма бесцеремонно.

— Были бы это простые шрапнельные пули, я бы, возможно, рекомендовал не трогать их, очень уж близко к жизненно важным органам расположились эти маленькие негодницы. Кроме того, здесь у нас преимущественно мелкие осколки, почти пыль. В обычном случае они сами могли бы не причинить таких бед, какие причинит их извлечение. Однако они буквально пылают от адских энергий, а это уже совсем другая штука. Боюсь, я должен настаивать на их изъятии.

Глаза у оберфельдарцта Фойрига были темные, внимательные, умные, ощупывали они ловко и совершенно безболезненно. А вот его слова причинили мне изрядную боль.

«Настаивать на их изъятии!..»

Я слишком хорошо знал, что за ними скрывается. Помнил шатры полевого лазарета под Бетонгом, Каласином и еще чертовой прорве прочих гнилых городов, наполовину съеденных джунглями. После каждого нашего штурма они напоминали отдельный круг Ада, наполненный душераздирающими воплями и теми тяжелыми запахами, что можно встретить на колбасном заводе.

Заложенные сиамцами мины, начиненные самым дрянным порохом, всегда оставляли прорву осколков. Если осколки были крупными, это давало надежду. Можно было быстро изойти кровью в руках дюжих фельдшеров – не самая легкая смерть, но и не самая мучительная. Если же осколков было много, это всегда заканчивалось скверно. Я хорошо помнил истошный визг раненых, которых фельдшера вынуждены были привязывать лошадиной сбруей к столу, чтобы не дергались, злой скрежет щипцов в руках у врачей, шипение раскаленного масла… Помнил – и клялся себе, что не допущу для себя такой участи. Уж лучше пулю в висок…

— Может, обойдемся без этого? — вяло пробормотал я, — Всего пара осколков…

Темные глаза Фойрига коротко моргнули.

— Исключено, господин хауптман. Как я уже сказал, это не обычные куски стали или комки свинца. Картина куда как более скверная. Все эти осколки входили в контакт с демоном внутри походной плиты и пропитаны плотным излучением адских чар. Они производят гибельное воздействие на организм. Чрезвычайно гибельное.

Он был прав, но я не хотел себе в этом признаваться. Кроме того, был слишком слаб, чтобы спорить.

— Да ну?

— У меня был похожий случай в Паттани. Один оберст во время облавы угодил в сиамскую ловушку. Схватил полную грудь гранатных осколков. К его несчастью, граната была демоническая, оттого все осколки были заражены адской скверной. Я настаивал на немедленной операции, но у меня нет права тащить на свой стол офицера, тем более, оберста. Он ушел из моей палатки, сообщив, что будет лечиться по фамильному рецепту, скипидаром и ромом. Удержать его было не в моей власти.

Судя по тому, что Фойриг вспомнил эту историю, концовка у нее была так себе, но я все-таки спросил через силу:

— Что с ним сталось?

— Он ушел на своих двоих и следующие три недели выглядел почти превосходно. Передвигался на своих двоих, безропотно нес тяготы службы, даже забрался в седло. Кажется, осколки не причиняли ему боли или прочих неудобств. Он даже взял в привычку шутливо напоминать мне о том, что я чуть было не зарезал его на операционном столе. Вот только… — Фойриг осторожными холодными пальцами прикоснулся к моему животу, что-то ощупывая, — Ад всегда берет свое, как вам известно. Через три недели он начал рассыпаться.

Я попытался усмехнуться, и это было непросто. Засевшие в животе осколки чертовой печки напоминали раскаленные острые бусины, которыми меня нафаршировали, точно праздничный пирог.

— Хотите сказать, ему сделалось хуже?

— Нет, — резко ответил Фойриг, — Я хочу сказать, что он начал рассыпаться на глазах. Сперва мы стали обнаруживать, что его форма вечно покрыта серым налетом. Что ж, он и до этого происшествия не был записным чистюлей, так что никто не придал этому внимания. В офицерском клубе после него невозможно стало сесть за стол, стул был покрыт серыми крошками. Когда он шел, то оставлял за собой след, такой четкий, что его можно было выследить с другого конца крепости. А еще у него начала ужасно шелушится кожа. Бедняга вынужден был носить при себе дюжину носовых платков и ежеминутно протирать лицо, те быстро превращались в перепачканные тряпки.

— Черт!..

— Он быстро терял вес, портные не успевали перешивать его мундиры. И эта вечная серая пыль… Другие офицеры даже перестали приглашать его к столу, а подчиненные начали сторониться. Чихнув, этот человек усеивал все вокруг себя. Он буквально таял изо дня в день, оставляя на всем окружающем частицы себя. На бильярде, на подоконниках, на пороге… Проклятая серая пыль взвесью парила в воздухе, оседая на всем вокруг. Когда мы пили кофе, мы чувствовали привкус оберста, похожий на легкий аромат кардамона. Когда мы зевали, то ощущали, как он хрустит на зубах. Он съеживался, серел, чах… Однажды, когда он пытался побриться, у него рассыпалось ухо, оставив на лице изрядную дыру. В другой раз неудачно повернулся и потерял правую руку – та высыпалась из рукава, точно горсть табака. Через месяц с ним все было кончено. То, что от него осталось, высыпали в конверт и отправили домой. Надеюсь, он обрел пристанище, если не в земле, то в вазоне с геранью…

— Перестаньте! — вырвалось у меня, — Если хотите вскрыть меня, точно консервную банку, валяйте. Если хотите, я даже позволю привязать себя к столу. И я очень надеюсь, что вы недавно точили нож…

Я подумал о том, что надо бы послать человека за моими запасами. Если принять приличную порцию сомы, можно погрузить рассудок в тяжелый морок, больше похожий на летаргический сон. Выбравшись из него немудрено превратиться в пускающего слюни идиота, но это лучше, чем визжать на хирургическом столе…

К моему удивлению Фойриг лишь поморщился.

— Нож не потребуется. К счастью для вас, осколки прилично фонят, каждый из них имеет сильный фон. Это значит, что существо, наделенное высокой чувствительностью к адским чарам, безошибочно обнаружит его месторасположения. Если вы не против, я заручусь для этой операцией помощью своих маленьких ассистентов…

«Маленькие помощники доктора Фойрига». Мне уже приходилось слышать эти слова – от генерал-майора Штайнера, от прочих офицеров. Обычно они сопровождались ухмылками, но у меня никогда не было желания выяснять, что за ними кроется. При упоминании «маленьких помощников» я всегда представлял себе пиявок. Но тут…

Фойриг отошел, оставив меня в тяжелом горячечном забытьи, а когда вернулся, я испустил недоуменный вздох. В руках у него было полдюжины склянок толстого алхимического стекла. Но не с пиявками, нет. Внутри каждой из них сидело, внимательно глядя на меня, увечное и жалкое подобие человека. Раздувшиеся голые тельца, походящие на человеческий эмбрион поздней стадии созревания, крошечные узловатые ручки, несимметрично большие лысые головы, медленно покачивающиеся в питательной жиже…

— Это гомункулы, — Фойриг расставил банки на столе, — Моя личная коллекция. Как вам известно, гомункулы — существа магической природы, но этой же природой приговорены к незавидной участи. В сущности, их магический дар очень слаб. Чаще всего это дети, чьи матери в период беременности подверглись интенсивному всплеску излучения адских чар, куда реже – выращенные намеренно такими. Зажиточные барышники часто используют их в виде личных счетоводов, бухгалтеров и ассистентов, благо среди них нередко встречаются сообразительные экземпляры. Кроме того, их часто можно встретить в штабах. Их умение вслушиваться в возмущения магического эфира превращает их в превосходные передаточные станции.

Я знал, о чем он говорит. В Древнем Зубе не было гомункула, генерал-майор Штайнер, ветеран Второго Холленкрига, с неодобрением относился к техническим новшествам, но в других крепостях я иногда встречал их. Крохотные создания в бутылках, передающие невидимые послания. В армии их особо не жаловали, порой даже презирали. Среди гремящих сталью ласндскнехтов, мушкетеров и рейтар эти скрюченные уродцы выглядели нелепо и глупо. Даже если начальству удавалось запихнуть такого увечного карлика в полковой штаб, грозя дисциплинарными санкциями за ослушание, уже через неделю тот благополучно испускал дух. То банка случайно выпадет в окно и разобьется, то кошка сожрет, то кто-то по рассеянности внутрь керосинового масла плеснет…

— Конечности у гомункулов развиты слабо, — признал Фойриг, — Но их исключительная чуткость к излучению делает их прекрасными ассистентами хирурга. Я так и не смог отстоять эту точку зрения среди других лекарей, полевые лазареты, как и прежде, вотчина замшелых ретроградов, однако у вас будет возможность лично оценить их способности. Эти малыши спасут вашу жизнь, хауптман.

Я слишком ослабел, чтобы спорить. Меня убивали осколки, сидящие внутри. Но я хорошо помню, что происходило потом. Фойриг доставал коротышек из банок, осторожно, точно перезревшие драгоценные плоды, и клал мне на грудь. Непропорциональные, увечные, разбухшие, с недостаточно сформированными телами, они походили на тельца маленьких утопленников. Но в их темных глазах, похожих на прогнивший чернослив, был виден разум. Они приникали к моему телу, напряженно вслушиваясь, точно все мое тело было разложенной на заскорузлом хирургическом столе симфонией. Они касались своими сморщенными ручонками моей груди, отыскивая в толще мяса крошечные осколки. Я слышал их шепот, булькающий шепот, исторгнутый крошечными беззубыми ртами, похожими на открытые язвы:

— Тут… Под ключицей… сорок скрупелей[10] в глубину, треугольный…

[10] Здесь: примерно 6,5 мм.

— Двенадцатое ребро, три пальца вправо от диафрагмы…

— Два острых, глубоко, ищу входной канал…

— Под левым соском, рана четыре лота в глубину, наискосок…

— Задет мечевидный отросток…

— В яремной низменности, под сосудом… Очень осторожно…

— Лобковая кость, рядом с артерией, гладкий как стекло…

Они чувствовали мое тело лучше, чем я сам. Они были великолепными медиками – увечными, слабосильными, порой беспомощными, но в тысячу раз более мудрыми и милосердными, чем все врачи, которых мне приходилось встречать до этого.

Фойриг внимательно слушал, не выпуская из рук инструментов. Это были легкие изящные инструменты, не похожие на те страшные пыточные орудия, что встречались мне в лазаретах, и действовал он необычайно ловко. Стоило какому-то из гомункулов точно определить положение и глубину осколка, как он принимался за дело, аккуратно, словно придворный императорский ювелир.

Сперва он брал длинный зонд с тупой маслиной на конце — не тот страшный, ржавый инструмент, которым армейские фельдшеры тыкали в раны, проверяя, жив ли ещё больной. Зонд Фойрига был тёплым. Я чувствовал, как он скользит по краю раны, минуя живые ткани, точно опытный лоцман, ведущий галеру меж подводных скал. Он не спрашивал «больно ли?». Он просто знал, где больно, и обходил это место стороной.

После в ход шёл бурав-экстрактор — Schraubenextraktor, как почтительно называл его сам лекарь. Это была тонкая, невесомая на вид трубочка, внутри которой пряталась стальная спираль с острейшим жалом. Фойриг вращал её медленно, одними подушечками пальцев, без всякого усилия. Я не чувствовал боли — только небольшое давление. Вероятно, что-то сродни тому, что ощущает бочка в крепких уверенных руках бондаря. Иногда Фойриг тянулся к ране странной штуковиной вроде пинцета с гардой, это предвещало короткую вспышку боли, но и облегчение — короткий "звяк" после этого возвещал о том, что еще одна маленькая дрянь извлечена из моего тела, а Фойриг с удовлетворением закрывал крышкой серебряный сосуд и убирал его в сторону.

Порой ему приходилось прибегать к ланцету, чтобы раскрыть канал, оставленный осколком, в такие минуты мне делалось дурно, в лицо плескало черной слабостью, я ощущал себя позабытой на пляже ракушкой, которую зло шипящая приливная волна норовит утащить в непроглядную мглу. Фойриг чутко ощущал такие моменты. Стоило мне поддаться слабости, как он начинал разговаривать со мной. Не помню, о чем – моя память сохранила десятки образчиков боли разных видов, но не слова. Кажется, это были какие-то истории из его практики.

— …холод стоял чудовищный, такой, что зубы трещат во рту. Снег падал тяжелыми свинцовыми хлопьями, заслоняя все на свете. В этом снегу бродили демоны. Мы не слышали их шагов, но слышали исполненное ужаса ржание лошадей, когда они находили добычу. Ржание – и короткий треск костей. Под утро сшиблись две волны тяжелых улан, наших и вражеских, так что поле перед нами было полно израненных лошадей, слепо бродящих посреди вьюги. Оберфельдшвестер Гельга Браун, моя правая рука, поначалу было порывалась стрелять во вьюгу из мушкета, чтобы отогнать демонов, но я запретил. Наевшиеся теплым лошадиным мясом демоны не сунутся дальше, туда, где стоял под охраной жалкой горстки солдат наш крошечный полевой лазарет… Пусть лучше пожирают лошадей, чем раненых, вверенных нашей заботе.

В перерывах между работой мы слушали треск лошадиных костей. И короткий человеческий вой – если демонам случалось набрести на более сладкое мясо.

Мушкеты с самого утра хлопали вяло, будто через силу, но раненых оставляли изрядно – то и дело в нашу землянку затаскивали, ругаясь почерневшими губами, истекающие розовой слизью свертки. Некоторые вяло ворочающиеся, другие – уже неподвижные. Раненных заговоренными пулями как правило даже не заносили внутрь. К чему? Один ротмистр, помню, на моих глазах четверть часа содрогался, превращаясь в гигантскую многоножку, агонизируя, пока моя добрая Гельга Браун не вонзила ему стилет в основание черепа. Ни извинений, ни клятв, ни обещаний напоследок. На войне все происходит проще, обыденнее…

…он вышел из вьюги в одиночестве и поначалу сам казался демоном – высокий длинный силуэт, двигающийся ломанной походкой. Часовой едва было не разрядил в него пистоль. Но это был человек. Мушкетер, судя по всему. По крайней мере я видел обрывки мушкетерского плаща с богатой позолотой, прикрывающие истерзанную плоть. Он выглядел так, словно осатаневшие псы долго терзали его зубами. От него шел сладкий дух паленого мяса. Верно, он был из той роты, которую послали на штурм перед рассветом и о которой у нас не было никаких вестей. Наверное, и не будет, учитывая, что вернулся лишь он.

«Офицера!.. — захрипел он, царапая ногтями бруствер, — Старшего офицера сюда!»

Я попытался объяснить ему, что здесь нет старшего офицера, лишь я – оберфельдарцт медицинской службы. Здесь лазарет, не штаб… Но он, кажется, меня не слышал. Заглянув ему в глаза, я понял, почему.

В тусклых глазных яблоках, похожих на прихваченные морозом окна, копошились маленькие белесые личинки. Он заражен. Гельга Браун – моя добрая Гельга! – втащила его внутрь и уложила на операционный стол, сноровисто срезая одежду маленьким кинжалом. Ей было всего двадцать с небольшим, у нее за спиной не было четырех войн, как у меня, она не знала, что помогать этому человеку – все равно, что пытаться потушить адское пламя наперстком воды…

«Все хорошо, господин лейтенант! — бормотала она, — Вы в лазарете. Наш лекарь здесь, добрый оберфельдарцт Фойриг. Он вам поможет!»

Это была ложь. Я знал такие пули, они появились на нашем участке фронта еще с осени. Дрянная вещица. Легкая свинцовая пуля с маленькой выемкой для демона. Такая легкая, что может не пробить кирасы. Но уж если пробьет… Демон почти сразу издыхает, не просуществовав и секунды, но его тело, рожденное в адских чертогах, распадается на множество белесых личинок. Крохотные кровожадные хищницы с не в меру развитыми челюстями. Они не движутся к жизненно-важным органам, милосердие не в их природе. Они накапливаются в тканях и жидкостях, размножаясь с чудовищной скоростью. Поначалу рана выглядит чистой. Даже слишком чистой — гноя нет, воспаления нет, как будто тело сдалось без боя. Потом из глубины проступает едва заметная рябь. Словно под кожей течет ручей. Это они. Миллионы личинок, таких крошечных, что не разглядеть по отдельности, движутся в толще мышц, питаясь, растя, снова плодясь… Через час после ранения они проникают в костный мозг и стремительно пожирают его, заменяя слизью. Через два – пируют в печени и селезенке. Через три… Большая часть известных мне случаев заканчивалась через два с половиной – несчастный раненый прикладывал пистоль к голове и вышибал себе мозги.

«К черту лекаря! — шипел раненый лейтенант, извиваясь на столе в клочьях обгоревшего мундира, — Офицера мне!.. Запишите… В штаб… Они выставили заслон с запада. Баталия, много – две. До полусотни тяжелых шлахтенбургов. Укрыты в снегу. Вы меня поняли? Передать! Немедленно!»

Несчастный. Он бился в руках у Гельги Браун, не чувствуя боли, не замечая, что его тело превращается в наполненный рыхлыми тканями и питательными субстанциями мешок, одержимый этой навязчивой идеей – передать, во что бы то ни стало передать…Он кричал про заслоны, про шлахтенбурги, про какие-то сигналы…

«Гельга, приготовьте стилет, — сказал я шепотом. — Троакар не нужен. Основание черепа…»

Чем я мог ему помочь? У меня был лазарет с несколькими помощницами да полдюжины человек охраны, промороженные до состояния кусков мяса. Ни посыльных, ни курьеров. Люди, отправившиеся на штурм в метель, уже не вернутся обратно, даже если я протрублю эти вести в магическом эфире на сто мейле в округе. И все же я должен был помочь этому человеку. Не как врач, но как человек. Я понимал, что его тело сотрясается в конвульсиях не только потому, что его заживо пожирают изнутри, но и потому, что его хозяин испытывает страшные моральные муки. Не передал, не справился, подвел боевых товарищей…

Я положил руку ему на лоб (под кожей отчетливо ерзали личинки) и произнес: «Благодарю вас за службу, лейтенант. Ваше сообщение доставлено в штаб и принято во внимание. Необычайно ценные сведения. А теперь отдыхайте и поправляйтесь, уверен, император пожалует вам орден за ваши заслуги…»

Его лицо бурлило на черепе, личинки жадно пожирали запасы подкожной жировой клетчатки, не брезгуя и хрящами. Но я уверен, что улыбка, озарившая его лицо, принадлежала именно ему. "Благодарение архивладыке Белиалу!» – выдохнул он. И в следующую секунду, прежде чем добрая Гельга Браун успела ему помешать, всадил себе в горло маленький кинжал. Мы вынесли его и положили в снег, надеясь, что запах свежей падали не привлечет бродящих в округе демонов. Но наши опасения были напрасны, уже через час от него остался сверток сухой кожи да несколько словно обточенных морем костей. Да, вот такие раны подчас случаются, господин хауптман. Не дергайтесь, пожалуйста, не мешайте моим маленьким помощникам. У вас легкий случай, а они – мастера своего дела. Вас я верну в строй, будьте уверены…

Осколки выползали из ран с влажным чавкающим звуком – бесформенные куски стали, в которых я почти не узнавал нашей походной плиты. Если осколок сидел глубже и зонд был не в силах его захватить, Фойриг брался за пулевую ложку, Kugellöffel, инструмент с тонкой рукоятью и маленьким полым углублением на конце, похожим на уменьшенную копию аптекарской ложки для снятия пенки. Он аккуратно заводил её за осколок, поддевал, и тот, ворочаясь, неохотно выбирался из меня, точно злое семя, исторгаемое землей, не успевшее распуститься…

— Отдыхайте, хауптман, — приговаривал он, — Инструмент у меня надежный, заговоренный от заразы, воспаления можно не опасаться…

Гомункулы ползали по мне, холодные слизкие создания с крохотными пальцами. И, покорное им, мое тело изрыгало холодные острые куски смерти, с негромким звоном падающие на хирургический поднос. Мои маленькие спасители…

Я провалился в тяжелый, темный и липкий сон, похожий на деготь, которым рейтары смазывают сапоги, и последнее, что чувствовал – прикосновение маленьких холодных лапок…

***

Я солгу, если скажу, что на следующий же день вскочил на ноги, как ни в чем ни бывало. Процесс выздоровления был долгим и приносил мне немало страданий. К последним можно отнести все те «визиты скорби», которые взяли за правило наносить мне офицеры Древнего Зуба. Вот уж что по-настоящему меня злило, помимо невозможности самостоятельно справить нужду! Привыкшие к размеренной тыловой жизни, давно позабывшие запах сгоревшего пороха, они вздыхали надо мной, словно тучные вдовушки, называли героем и источали сострадание в таких количествах, что после этих визитов меня всякий раз подмывало приказать слуге выплеснуть ночной горшок.

Генерал-майор Штайнер провел у меня по меньшей мере час – и отпустил на мою долю столько скорбных вздохов, сколько хватило бы всем женщинам Берлина на год. Он твердил, что Германия не забудет, а адские владыки вознаградят мой подвиг, более того, он сам, генерал-майор Штайнер, собственноручно отправил депешу в верховный сиамский штаб Гофкригсрата с тем, чтобы поименовать одну из крепостных башен Пхукета моим именем. Под конец его глаза и вовсе оросились мелкой старческой слезой. Ну и корчило же меня от одного его присутствия!

Некоторое облегчение приносил лишь майор Рауфф. Этот навещал меня с охотой и был не на шутку встревожен, но, убедившись, что стараниями Фойрига моя жизнь отодвинулась от той роковой черты, за которой душа упорхнула бы в объятья архивладыки Белиала, немного успокоился и даже протащил мне тайком флягу бургундского. Подслащенное спорыньей из моих запасов, оно чертовски помогло мне на этапе выздоровления.

Помимо вина, он снабжал меня новостями, но те были двоякого свойства. К хорошим новостям следовало отнести шестерых сиамских выблядков, которых я уложил. Ярости «М-59» хватило, чтобы четырех из них уложить на месте, что до оставшихся двух, они поймали куда более щедрую порцию зараженных меоноплазмой осколков и к тому моменту, когда в лагерь вернулся Рауфф, наполовину превратились в сотрясаемые агонией куски человекоподобной плесени. Мало того, я даже умудрился взять пленного! Седьмой сиамец, стоявший немного в стороне, был опален жаром, но пощажен осколками – сейчас он в каземате крепости, как и я, оправляется от ран и доктор Фойриг со всей ответственностью утверждает, что не даст этому ублюдку ускользнуть в пасть его хозяина Гаапа.

Увы, на этом добрые новости заканчивались. Ублюдки, которых я уложил, не были профессиональными сиамскими лазутчиками, как можно было бы предположить. Их жалкая телега не скрывала в себе тайников с опасными амулетами, тем паче, там не обнаружилось в ней и следа русских зенитных демонов, несмотря на то, что Рауфф с превеликим старанием разобрал ее на части. Только нехитрая контрабанда. Да и сами мертвецы не походили на великих мятежников. Тела не были усилены адскими чарами, а оружие, обнаруженное при них, было самого невзрачного и заурядного вида. Увы! Приходилось признать, что узкоглазые выблядки, которых я отправил в Ад, были вовсе не опасными приспешниками Гаапа, а обычными крестьянами, что тысячами шныряют тайными тропами от деревни к деревне, опасаясь наших разъездов. Это подтверждалось и допросами пленника, проведенными Рауффом. Тот скулил, бормотал что-то невразумительное и время от времени мочился под себя – при том, что его даже почти не били.

Если кто-то и скрашивал мне период выздоровления помимо Рауффа, так это оберфельдарцт Фойриг. Оберфельдарцт Фойриг не был похож на тех самодовольных лекарей, что спешат покинуть дом, едва лишь получив монету, и после интересуются здоровьем своего пациента не более, чем погодой, что стояла в прошлый четверг. Он взял за правило навещать меня ежедневно, чтобы сменить повязки и, хоть держался по-врачебному строго, не охая и не отпуская скорбных вздохов, как некоторые штабные евнухи, каждый его визит приносил мне облегчение. Спокойный, собранный, неизменно аккуратный, он наверняка мог бы сделаться недурным артиллеристом, если бы выбрал эту стезю!

Придирчиво рассматривая мои раны, он хмурился, но всякий раз удовлетворенно кивал – зловещих признаков поражения адскими чарами не было, а значит, все зараженные куски были аккуратно удалены из моего тела. Хвала его таланту и его маленьким помощникам!

— Вы сотворили чудо, доктор! — сказал я ему, едва только обрел возможность ворочать языком, — Не понимаю, отчего вы прозябаете в Пхукете. Была бы моя воля, я бы назначил вас придворным лекарем самого курфюрста!

Фойриг лишь клюнул острым носом. Улыбался он редко, отчего его лицо казалось холодным, но если уж улыбался, то так, что собеседник сам безотчетно улыбался в ответ.

— Мою работу выполнил бы и ученик кузнеца, — проворчал он, — Щипцы – не самый сложный инструмент. Если вы и должны кого-то благодарить, так это моих малюток.

Я заверил его, что помню про их неоценимую помощь.

— Ваши гомункулы спасли мне жизнь. Удивительно толковые маленькие мерзавцы!.. По правде сказать, я и не думал, что от них может быть прок. В Германии их заводят больше в качестве дани моде. Знаете, великосветские дамы держат их в гостиных, чтобы те своей болтовней развлекали гостей.

Фойриг помрачнел.

— А их дети скармливают гомункулов домашним котам или, озорства ради, швыряют в камины. Или, нарядив в доспехи из фольги и консервных банок, вооружив булавками и бритвенными лезвиями, устраивают между ними жестокие поединки.

Я неохотно кивнул, признавая его правоту. Маленькие уродцы никогда не пользовались в наших родных краях большим уважением, даже тогда, когда изрядно облегчали кому-то жизнь. Когда я в юности проходил обучение в канонирской школе, в нашем учебном классе тоже имелся гомункул – его звали Терпсион, но мы называли его не иначе как Господин Бородавка. Он и в самом деле походил на большую заспиртованную бородавку, отпустившую пару тонких ручек – по всей видимости, плод был тронут какой-то болезнью, когда его вынимали из утробы. Будучи существом крайней злопамятности, он хранил в памяти все наши дурные поступки и невыученные уроки, охотно сообщая о них преподавателям. В свою очередь мы мстили ему как могли, подсыпая в банку толченый мел и всякую дрянь, украденную в алхимической мастерской. В ответ на это маленький кляузник продолжал наушничать преподавателям с удвоенной силой, не подозревая, что время его безнаказанности проходит к концу.

В сентябре сорок седьмого, после того, как мы сдали экзамены и получили свои новенькие канонирские патенты и первые в жизни золотые шнуры на мундир, несколько мальчишек проникли в класс, выкрали банку с Господином Бородавкой и зарядили ее в двадцатичетырехфунтовую пушку из нашего учебного парка. Я сам пробудил дремлющего внутри пушки демона, кольнув его через затравочное отверстие раскаленным пальником. Расчет оказался верным. Вспышка демонической ярости расколола банку, но не убила гомункула мгновенно. Еще несколько часов он издыхал, превратившись в кляксу на фасаде цейхгауза, неразборчиво выбулькивая свои последние проклятья. Офицеры были в ярости, но ничего поделать не могли – мы уже разъезжались по своим новым частям. В новеньких, с иголочки, мундирах, с новенькими хрустящими патентами в карманах, с мыслями о карьере столь сиятельными, что затмевали даже сияние наших золотых шнуров… И меньше всего на свете я тогда думал, что спустя каких-нибудь несколько лет воля адских владык отправит меня в смердящее болото, именуемое Сиамом.

Я не испытывал раскаяния перед Господином Бородавкой, это была мстительная маленькая дрянь, упивающаяся любой возможностью испортить нам жизнь, только из врожденного злорадства. Однако слова Фойрига достигли цели – я невольно ощутил стыд перед всем крошечным племенем гомункулов. Мне и в голову не приходило, что их можно использовать в медицинских целях, да еще столь толково.

— Они – сообразительные крошки, — заверил меня Фойриг, — И не только по части извлечения осколков. Мне встречались настолько сообразительные экземпляры, что могли бы служить штабными офицерами при генерале. Вы знаете, некоторые из них обладают великолепными счислительными способностями!

— В самом деле?

Несмотря на то, что я еще не оправился от ран, мне живо вспомнился весь тот беспорядок, что творился у меня в потайных гроссбухах. Торговля не останавливалась ни на минуту, более того, набирала обороты. Мне приходилось вести учет великому множеству цифр, жонглируя ими, словной завзятому циркачу. Нан, Паккрет, Сакэу… Во многих гарнизонах офицеры жаждали припасть к тому целительному источнику, что я открыл, щедро снабжая меня золотыми гульденами. Мне требовалось навести порядок в своих записях, если я намеревался продолжать работу.

— О да, — Фойриг благожелательно улыбнулся мне, — По делам службы я время от времени летаю в Бангкок, там есть несколько лавок, в которые я заглядываю. И знаете, мне встречались там недурные счетоводы. Присмотреть для вас хороший образец?

— Сделайте милость. Я… Кхм. Дело в том, что в свободное время я занят баллистическими вычислениями. Знаете, всякого рода таблицы стрельбы – какая пороховая навеска требуется, чтобы отправить ядро в цель при определенной влажности на определенную дальность… Убиваю время, не более того. Возможно, мне пригодился бы хороший математик в банке.

— Я присмотрю для вас что-нибудь, — заверил меня Фойриг, — И за приемлемую цену.

Когда он ушел, я принялся насвистывать себе под нос. Невероятная легкомысленность!

Я еще не знал, что вступаю в пору, которую позже буду вспоминать с неизменным содроганием.

***

Новый, шестьдесят восьмой год, пришел в Сиам тихо, без помпы. Без грохочущих шутих, шумных торжеств, фейерверков и пышных, по прусской моде, балов. Со своей стороны могу заметить, что это, верно, был не худший наш год в Сиаме. Да, он не был похож на самодовольный шестьдесят четвертый, разодевшийся как бравый мушкетер на параде, но не был похож и на шестьдесят пятый – окровавленный, обожженный хлюпающий дюжиной новых дырок в шкуре и судорожно пытающийся приклеить к голове снятый вместе со скальпом парик.

Увязнув в краю болот и ловушек, проливая кровь, которую со щедрым хлюпаньем впитывала в себя проклятая сиамская земля, мы в то же время учились на своих ошибках и уже не позволяли застать себя врасплох. Да, мы не смогли превратить джунгли в пепел вместе со всей той дрянью, что в них укрывалась, однако и Гаап не смог выдавить нас отсюда, вся его животная ярость разбивалась вдребезги о наши крепости, обращаясь едкой слизью.

Да, мы немало потешили мир, когда развязали эту авантюру. Мы вступили в эту войну, словно пьяные ландскнехты в провинциальный публичный дом – с песнями и смехом, будучи уверенными, что один только блеск наших кирас заставит дикарей побросать свое оружие и опрометью броситься прочь.Но все вышло иначе. Сиамцы не бежали. Они смотрели на нас своими узкими глазами, в которых не было ни страха, ни почтения, а была лишь холодная, звериная выдержка. Они заманили нас вглубь своей гнилой земли, а там...

Там мы хлебнули лиха. Генералы, привыкшие воевать по картам, разграфленным на аккуратные квадраты, оказались беспомощны перед лицом чавкающей, дышащей кислотой, не знающей ни дорог, ни фронтов стихии. Демоны, которых мы с таким трудом заточили в пушки и вендельфлюгели, бесновались в тропическом пекле, норовили сожрать собственную обслугу. Обозы вязли в топях, лошади дохли от укусов каких-то крошечных тварей, а солдаты, эти отобранные бесстрашные псы из Баварии и Вестфалии, превращались в обезумевшее от ужаса стадо. Шестьдесят четвертый был годом наших поражений. Шестьдесят пятый — годом, когда мы учились выживать, порой ценой целых полков.

Но немцы — упрямая порода. Мы не умеем быстро проигрывать. И, может быть, это наше главное достоинство. Каждое поражение мы превращали в урок. Каждую ловушку — в чертеж новой тактики. Мы перестали штурмовать джунгли в сомкнутых порядках, как на параде в Потсдаме. Мы выучили, что в этом краю побеждает не тот, кто марширует прямо, а тот, кто умеет ждать, затаиться и ударить в тот самый миг, когда враг моргнет. Мы приспособили наших демонов к здешней мерзости — сменили подкормку, перековали цепи, наши алхимики наконец-то нашли зелья, которые не превращают желудок солдата в гниющую бомбу.

К шестьдесят восьмому мы стали теми, кем должны были быть с самого начала. Дисциплинированной, злой, безжалостной машиной. Мы больше не лезли на рожон. Мы перекрывали сиамцам пути снабжения, выжигали их поля, травили их источники, перехватывали караваны с льющимися из России зельями. Методично. Неумолимо. Как сапёр, который обрезает фитили, зная, что одна ошибка — и он превратится в кровавый фарш, но при этом не дрожит, потому что дрожь — это уже ошибка.

Да, шестьдесят восьмой не был годом блицкрига. Не было тех победных реляций, от которых у штабных писарей вставало по стойке смирно. Не было фанфар. Но было другое — чувство, которое куда ценнее. Мы наконец-то ощутили, что весы качнулись. Что звериная орда Гаапа, ещё недавно казавшаяся неудержимой, теперь сама пятится, ищет лазейки, пытается спрятать уязвимые части своего огромного тела. Она не разбита, нет. Такого зверя голыми руками не задушишь. Но она надломлена. Она больше не чувствует себя хозяйкой в этих краях

Мы крушим её. Медленно, со скрежетом, с кровью, с потом, в котором уже не отличить влажный сиамский смрад от горечи собственной усталости. Но мы крушим. И в этом, пожалуй, есть своя жестокая гордость.

Древний Зуб отмечал новогодние торжества без помпы и пышных балов - погрязшие в пыли, мелких склоках и удовлетворении своих похотливых грешков старики давно не уделяли цифрам на календаре большого внимания.

А я…

Что ж, надо признаться самому себя – я начал откровенно маяться в Пхукете.

Да, мне удалось сносно наладить собственный быт. Я больше не вскакивал посреди ночи от мушкетной пальбы, за основательными крепостными стенами Древнего Зуба я ощущал себя в такой же безопасности, как в личных покоях самого архивладыки Белиала. Я мог наслаждаться обильной и свежей пищей, которая немыслима на передовой, и недурным вином из подвалов самого генерал-майора. Кроме того, я не сталкивался с необходимостью экономить каждый грош – мое дело к тому моменту давало мне верных восемьдесят гульденов в неделю, больше, чем жалование всех офицеров гарнизона вместе взятых. Однако…

Несмотря на то, что оставленные осколками раны быстро заживали, а я уверенно шел на поправку, мое здоровье не внушало мне великого оптимизма. Напротив, вызывало изрядные опасения. До меня добралась болезнь, верно, долго вызревавшая внутри, и я говорю не о тропической лихорадке, этой мастерице заставлять человека изрыгать собственные внутренности. Это была болезнь другого свойства, которая едва ли значилась в лекарских инкунабулах оберфельдарцта Фойрига, от нее едва ли могли избавить его трудолюбивые маленькие помощники. Не знаю, как она называется, но вот ее симптомы сделались настолько сильны, что стали порядком отравлять мне жизнь.

Симптомы были следующие: ужасная раздражительность, приступы отчаяния, сменяемые приступами ярости, бессонница, вялость, потеря интереса к чему бы то ни было, упадок сил, отсутствие аппетита, апатия. Едва ли эту болезнь я подхватил у мальчиков на Бангла-штрассе, там всегда был хороший и чистый товар. Нет, она вызрела здесь, в тылу, воспользовавшись подходящим климатом и плодородной почвой, в которую превратилась моя уставшая размякшая душа.

Несмотря на то, что я старался не употреблять те зелья, которыми торгую и всегда держал под контролем чувства, как держат под контролем норовистых жеребцов, я начал ощущать, что чертова болезнь быстро прогрессирует, изгрызая меня изнутри, как выводок плотоядных сиамских насекомых.

Я сделался несносен на службе – мог отхлестать какого-нибудь денщика только за то, что тот недостаточно быстро открыл мне дверь конюшни, или швырнуть раскаленный кофейник в голову стюарду. Что уж говорить о людях, с которыми я вынужден был иметь дело вне службы! И без того болезненно подозрительный во всем, что касалось торговли, я стал несносен для своих торговых партнеров и служащих. Один бедный малый из Хуахина, носивший для меня товар, утаил талера выручки – ерундовая сумма даже по меркам какой-нибудь скобяной лавки, над которой я в другое время лишь посмеялся бы. Но я не успокоился, пока этого человека не нашли и не заставили его отгрызть себе правую руку. Я не шучу! Бессмысленная жестокость, до которой я никогда не опустился бы прежде. Но моя нервная система, отягощенная болезнью, быстро приходила упадок. Это заметил даже Рауфф, человек, настолько поглощенный своей извечной охотой, что мог бы не обратить внимания если бы я вздумал ходить по крепости нагишом.

«Неважно выглядите, хауптман», — заметил он сочувственно, угостив меня стаканом вина.

«В самом деле?»

«Если бы вы служили в рейтарских частях, с вас давно сняли бы седло, отвели на живодерню и изготовили пару неплохих сапог. У умирающих лошадей взгляд такой же. Может, вам вреден покой, а? Если вы оправились от ран, буду рад, если вы вернетесь в строй, мне скучно прочесывать проклятые джунгли без своего верного офицера».

Я кисло поблагодарил его, но от возвращения в отряд отказался. Видите ли, раны все еще тревожат меня и лекарь Фойриг утверждает, что мне еще рано залезать в седло…

Но, конечно, проблема была не в ранах. Кроме того, я без всяких лекарей знал название болезни, которая снедала меня, подтачивая силы. Тоска. Самая обыкновенная офицерская тоска, древний недуг, который невозможно встретить на поле боя, но который охотно пожирает офицеров далеких тыловых гарнизонов, превращая их в хлюпающие на ходу развалины вроде Надежды Берлина.

Моя душа стала ерзать на месте.

Мне начало казаться, что только там, в Германии, идет жизнь, здесь же, в Сиаме, все погружено в кромешное болото, исторгающее из себя одни лишь зловонные пузыри. Болото, которому я вынужден отдавать лучшие годы своей жизни…

Я обнаружил, что жадно читаю немецкие газеты, поставлявшиеся в крепость с люфтбефордунгами, хотя раньше их терпеть не мог. Читаю насквозь, от пресных политических воззваний до всей той низкопробной дряни, что печатается на последней странице под видом светских сплетен.

Императорские воздухоплаватели отправили в небеса монгольфьер новейшей конструкции, нареченный «Апполоном». Это одиннадцатый отпрыск в роду адского владыки Наса, известного тем, что его сыновья превосходно переносят чудовищный холод и ядовитый воздух, царящие на больших высотах. Наполненный алхимическими газами аппарат, ведомый демоном, поднялся на головокружительную высоту в полтора мейле[11], посрамив всех скептиков, высоту, на которую прежде не поднимался человек. Прежде в этих чертогах обитали лишь свободные демоны, сторонящиеся людского общества, беспечно гоняющие ветра в вышине. Монгольфьер не только установил новый рекорд по воздухоплаванию, но и нес на себе двух человек, отважных исследователей воздушного океана, звездочетов Нильса Старканда и Бальца Алдрина. На протяжении всего подъема они вели записи, хоть чернила и замерзали прямо в чернильницах, успев сделать множество ценных наблюдений касательно облачных покровов и ветров, прежде чем какой-то осерчавший адский владыка не превратил обоих воздухоплавателей в снежные хлопья…

[11] Здесь: примерно 11 км.

Несчастные авантюристы! Попытались бы совершить свое плавание здесь, в Сиаме, под прицелом не преданных живописцев, жаждущих запечатлеть их на полотне, но русских зенитных демонов!..

Квартет миннезингеров «Бруммер», по которому сходят с ума ценители музыки последние годы, разродился долгожданной «Белой Кантатой», в первый же день разлетевшейся точно миндальные пирожные в краю, пережившем голод. За музыкальный кристалл с записью в Лейпциге ушлые дельцы спрашивают полновесный гульден, бумажные же партитуры идут по три талера – несчастные переписчики не успевают скрипеть перьями, удовлетворяя спрос охочей до музыки публики. Йохан Ленн, один из миннезингеров, сообщил нашей газете следующее: «Ну, это определенно новый шаг в музыке, хотя, возможно, и не тот, что ожидали многие поклонники. В нашем последнем сочинении, «Фельдфебеле Пепперштейне», мы позволили себе изрядную вольность. Вы знаете, там были и трубы, и литавры, и целый выводок виол да гамба, и даже клавесин-пикколо, что, согласитесь, для камерного ансамбля вещь доселе неслыханная. Это была настоящая оркестровая машинерия, почти что барочное tutti! Но в этот раз, признаться, мы не хотели столь сильно перебарщивать. Сказали себе: хватит с нас контрапунктов и фуг, хватит этой бесконечной имитационной возни. Мы решили играть как чистое, слаженное concerto grosso, где каждое соло к месту, а не ради того, чтобы блеснуть вычурной фиоритурой. Меньше прикрас, больше самой сути, вот что я хочу сказать. Только терции, только кварты. И чтобы каждая партия дышала, понимаете? Не как на придворной сцене, а как в маленьком деревенском замке, где музыку слышат не ушами, а распахнутой душой…»

Никчемные напыщенные ублюдки! Говорят, когда они давали концерт в Маркрафском оперном театре Байройта, концертный зал был полон благообразными фройляйн, швыряющими в оркестровую яму перчатки и веера, на которых были написаны признания в любви, мало того, во время каждого концерта им приходится держать в штате шесть демонологов только для того, чтобы обезвреживать все любовные заговоры, устремленные в их сторону. Правду говорят, они там, в тылу, купаются в похоти и разврате, пока мы здесь, по горло в дерьме, защищаем честь Германии!

Штанцлаус Кубрихт, обласканный императорскими милостями придворный капельмейстер, за двадцать тысяч гульденов создал на сцене феерию под названием «Две тысячи один: Небесная одиссея». «Берлинский Вестник» сообщил о премьере буквально следующее: «Небесная Одиссея» мастера Кубрихта обошлась казне в немыслимую сумму, но, надо думать, взыскательный зритель, выложивший свои кровные за билет, уйдет довольным, поскольку каждый потраченный крейцер превосходно видно без подзорной трубы. Изысканные декорации, изображающие облака, приводятся в движения тремя парами демонов, а костюмы актеров столь роскошны, что ими не побрезговали бы и графья. Все это производит неизгладимое впечатление. Что до драматической составляющей, приходится признать, что за всей этой прелестной мишурой едва ли скрывается что-то новое, чего не видел прежде искушенный зритель. Не станем спорить, приключения отважных путешественников поданы весьма талантливо и способны вызвать дрожь - особенно на том моменте в третьем акте, когда их ручной демон Халль вырывается из оков, намереваясь уничтожить их! – но, признаться, похожие повороты мы уже видали в феериях Труффальди и Феллини. Увы, приходится признать - богатство декораций и костюмов в данном случае решительно затмевает скудность содержания…»

Я стискивал кулаки, комкая злосчастную газету. Роскошные декорации им режут глаз! Подумать только! Сюда бы этих умников, кропающих подобные статьи, в Сиам, чтобы увидели, как объятый пламенем вендельфлюгель падает на трещащие мушкетными выстрелами джунгли – тогда бы и рассуждал о драматургии!..

С каждым днем держаться становилось все сложнее, моя болезнь неуклонно прогрессировала и даже проверенное средство, вино со спорыньей, не давало прежнего эффекта. Я сам ощущал себя грузовым вендельфлюгелем, летящим над джунглями – перетяжеленным экипажем, в который ушлые интенданты загрузили в три раза больше положенного. Мне надо было сделать перерыв, совершить посадку, пока дело не закончилось падением…

Я еще не знал, что спасение близко. И даже когда увидел его воочию, не сразу признал – очень уж чудной и непривычный у него оказался облик.

[1] Здесь: приблизительно 4,5 л.

[2] Отсылка к сатирической поэме С. Бранта «Корабль дураков», вышедшей в 1494-м году.

[3] Фастнахт – традиционный весенний карнавал в некоторых регионах Германии.

[4]Marsch + Verpflegung + Erhitzung + Gerät; Дословно: «устройство для нагрева питания на марше».

[5]Massen + Verbrennung + Maschine; Дословно: — «машина для массовых ожогов».

[6] В немецкой карточной традиции валет именовался «Унтер», а четыре масти имеют другие обозначения: бубенцы, листья, желуди, сердца.

[7] Здесь: примерно 125 кг.

[8] Рутьеры – средневековые банды «свободных» наемников, не представлявших собой значительной военной силы, но кочующих за действующими армиями и охотно занимающиеся мародерством на поле боя, а также грабежами и изъятием провизии у населения.

[9] Здесь: примерно 5 м.

[10] Здесь: примерно 6,5 мм.

[11] Здесь: примерно 11 км.