Барби

Оберфельдарцт Фойриг сдержал свое слово, иначе и быть не могло. Спустя неделю он преподнес мне обещанного гомункула. По правде сказать, поначалу я был весьма разочарован. Очень невзрачное создание, к тому же уродливое настолько, что лишь при некоторой работе воображения его можно было представить человеческим существом. Пузатое тело, похожее на разбухшую, так и не лопнувшую почку, кувшиноподобная голова, сидящая на нем безо всякой шеи, тонкие полупрозрачные ручонки, словно принадлежащие новорожденному цыпленку… Я видел таких прежде, в Германии - в канавах, куда бедные роженицы вынуждены выбрасывать свое потомство. Только те плоды были недвижимы и холодны, даже когда их пожирали свиньи, этот же шевелился в своей банке, мало того, сразу вперил в меня умные темные глаза.

Сперва я хотел было назвать его Махаоном, чтобы польстить лекарю Фойригу[1], но после передумал и назвал Поллуксом – в честь расколотой ярко-алой звезды, которая висит на небосводе со времен Оффентуррена и по которой я часто ориентировал карту. Одна из немногих звезд, что горит на своем месте, а не бесцельно блуждает, пожирая соседок, отрада всех путешественников и картографов…

[1] Махаон – один из персонажей «Илиады» Гомера, лекарь и хирург, участник штурма Трои.

Он с самого начала стал обращаться ко мне «мастер фон Лееб», точно почтительный подмастерье, и тем заслужил мое расположение. Он был разумен. Что там! Он был разумнее многих офицеров из числа тех, с которыми меня сталкивала жизнь. Когда я учинил ему беглую проверку, выяснилось, что мой Поллукс, этот комок разросшейся плоти, запечатанный в банке, является обладателем множества ценных знаний, причем в самых различных отраслях. Так, он оказался знатоком древнегреческого и арабского, мало того, превосходно ориентировался в германских диалектах, от верхнесаксонского и баварского до чудовищно сложного алеманнского – очень полезная черта, учитывая, что в Сиаме мне не раз приходилось вести дела с самыми разными людьми из самых разных концов империи, включая нелюдимых западных горцев. Обладал великолепными познаниями в механике и тригонометрии – настоящая отрада для пушкаря! Уверен, если бы мне вздумалось штудировать его по этой части, через месяц он сделался бы знатоком баллистики. Но у меня были на его счет другие планы.

Пользуясь его талантом по части работы с цифрами, я стал скармливать ему собственные расчеты, неизменно получая превосходный результат. Эта малявка считала так, словно при рождении его поцеловал в лоб сам владыка Бифронс, один из сиятельных адских существ, покровитель всех математиков. За один только вечер он проверил мои бухгалтерские проводки за две недели, вскрыв три весомых ошибки и обнаружив шесть с половиной гульденов недостачи. Хитрый чертенок! Даже не зная, что считает, он безукоризненно проверял мои расчеты, выискивая малейшие оплошности. Я трижды благословил Фойрига за этот подарок.

Через неделю он вскрыл одного мерзавца, моего агента из Пхетбури, который служил там ротмистром. За последний месяц я переслал ему, используя императорские вендельфлюгели и доверенных людей, двадцать гран опия по два гроша за гран, три унции гашиша по четыре гроша за унцию, десять склянок эфира (два талера за шоппен), пять гранов сомы по два талера за гран, два грана чистейшей мандрагоры по одному талеру за гран, не считая шести связок белены, четыре щепотки очищенного дурмана первого сорта и три флакона макового зелья. Он отчитался, что сбыл все дрезденским мушкетерам, выручив тридцать четыре талера или семнадцать гульденов и девятнадцать грошей. Хороший куш. В ту пору дрезденских мушкетеров отправляли на зачистку джунглей едва ли не каждую неделю, чтобы сбить с них спесь, так что многие возвращались в крепость кусками полупережеванного мяса, а местные лекари (не чета Фойригу!) пичкали их пилюлями из дубовой коры и сорными травами. Неудивительно, что мои целебные зелья отрывали там с руками! Вот только, как выяснил Поллукс после обстоятельной финансовой ревизии, почти всю партию этот мерзавец-ротмистр сбыл тайком в генеральский штаб, выручив на этом пятьдесят талеров, шесть грошей и один крейцер! Разумеется, он не посчитал нужным включить эти денежки в опись. Какая рассеянность!

Я заплатил шесть талеров кое-кому в Пхетбури и уже через неделю с ротмистром случилось несчастье. Он ненароком вместо вина выпил заговоренной алхимической жижи, которая используется для чистки артиллерийских орудий. Наверное, он в самом деле был здорово рассеян, потому что выпил не меньше швабского мааса[2], прежде чем осознал свою ошибку. Часовые после утверждали, что слышали крики из его шатра и прочие подозрительные звуки, а лицо ротмистра в придачу ко всему оказалось здорово изукрашено синяками, но я заплатил еще восемь талеров местному писарю и проверку решили не учинять. И без того хватало хлопот. Вдоволь напившийся алхимической дряни ротмистр к утру превратился в один большой хлюпающий нарыв размером с карету, так что командование гарнизона решало непростую задачу о том, как бы отправить его домой в таком виде. Следующий мой агент в Пхетбури вел дела безукоризненно, с похвальной предусмотрительностью.

[2] Здесь: примерно 1,5 л.

Еще через неделю Поллукс заметил, что мы могли бы отправлять пуговицы не в Кантанг, а в Мукдахан. Опасаясь доверять ему всю информацию, я вел все записи, что проходили через него, в фальшивых обозначениях – «пуговицы», «ремни», «седла», «пороховницы» и так далее. «Почему?» — машинально спросил у него я. «Потому что, по моим подсчетам, предыдущие пуговицы тамошние пехотинцы докурили еще в ноябре, а значит, можно будет поднять цену на полтора талера. Кроме того, в Мукдахане временно нет собственного алхимика, я узнал об этом от штабного гомункула случайно. Значит, можно ненароком взвинтить цену. Это поможет нам выручить…» Он назвал сумму — и я был впечатлен. Но еще больше я был впечатлен его прозорливостью. У этого малыша было скрюченное тельце не в меру развитой раковой опухоли, но при этом мозг Спинозы! Уже вскоре он считал мне огромные партии товара без всяких пуговиц и седел.

Иногда, когда работа была сделана, я набивал трубочку лучшими образчиками своего товара и мы с Поллуксом болтали, словно обычные приятели. Сиамская война была чудовищной авантюрой императора, утверждал я, выпустившей нам изрядное количество крови. Но, благодарение адским владыкам, уже наметился перелом. В прошлом году было сорвано знаменитое Сонграновское наступление сиамцев, на которое они возлагали так много надежд. Наши крепости получили серьезный урон, некоторые вроде Накхонситхаммарата были превращены в руины, однако в целом уже к марту оно захлебнулось кровавой пеной, когда наши «летающие барбаканы» обрушили на него волны адского огня и разъедающих алхимических ядов, превращавших терцию пикинеров в мечущихся от боли слизняков. Германские демоны оказались сильнее сиамских. Все те чудовища, которых вывели на поле их демонологи, давно превратились в тлен и пепел. Что до наших рейдов, поначалу таких неумелых и слепых, можно без ложной скромности утверждать, что германские солдаты уже выучили эту науку. Наши рейды делались с каждым месяцем все эффективнее — мы изымали у мятежников горы русского оружия, которое тайком перебрасывалось в джунгли, а также бесчисленное множество риса и золота. Уже можно говорить о том, что хребет сиамского сопротивления сломан и вскоре, без сомнения, наш ждет решительная победа. Если не в этом году, так в следующем…

Поллукс, впрочем, не разделял моих взглядов. Существо, хладнокровно работающее с цифрами, лишенное теплой человеческой крови и всех пороков, известных нашему роду, он давал взвешенные выводы, полностью вычеркивая те погрешности, что рождены ложными надеждами.

«У этой змеи нет хребта, мастер фон Лееб, — заметил он как-то раз, — Мы тешим себя мыслью о том, что перерезали каналы поставок русского оружия, однако есть все основания предполагать, что эта полноводная река попросту превратилась в десятки мелких ручьев, которые текут у нас сквозь пальцы. Мы сжигаем один склад пороха – сиамцы обустраивают два новых. Перехватываем один караван – они пускают следом еще три. Джунгли бездонны, как ведьмин котел. В их глубине, куда не могут пробиться даже наши лучшие драгуны, они обустраивают себе цейхгаузы и школы, лазареты и пороховые мастерские. Да, мы щедро бомбардируем джунгли ядрами и ядом, но не пора ли признаться самим себе, что мы вкладываем в это больше отчаянья, чем трезвого расчета? В конце концов, это то же самое, что колотить дубиной по ползающим в огороде муравьям. Бесцельная трата сил. Я сверил свои данные с данными гомункулов некоторых крепостей… Потери вендельфлюгелей и люфтбефордурунгов возрастают с каждым месяцем. Не за горами тот день, когда русские зенитные демоны запрут наши боевые машины в их крепостях, не давая им возможности расправить крылья. Мы сжигаем сиамские деревни, но что толку? Жители сожженных деревень уходят в джунгли и сами становятся мятежниками. Да, они вооружены бамбуковыми копьями и дрянными амулетами, но их все еще приходится по двадцать душ на каждого нашего пехотинца…»

Дрянная логика. В такие моменты я здорово сердился на него.

«Что же это ты хочешь сказать, сморчок? — рычал я, — Что Гаап берет верх? Что императорская армия даром льет здесь свою кровь?»

Посудите сами. Может, я не был образцовым офицером, за мной водились грешки и я отнюдь не рвался проливать свою кровь, даже мой подвиг в некотором смысле был продиктован волей случая. Но я искренне, от всей души, желал победы Германии. Может, если пиздоглазые сиамцы наконец передохнут, адские владыки смилуются и выпишут мне обратный билет прежде, чем я превращусь здесь в человекоподобную плесень…

Поллукс покорно замолкал и делал вид, что занимается расчетами, чтобы не усиливать моего гнева. Маленький сообразительный гриб. Впрочем, долго я на него не сердился. Будь он хоть сверхразумным, он был в полной моей власти и сам знал об этом, не давая воли своему крошечному язычку.

* * *

Самое забавное в том, что с легкой подачи Фойрига мы с Поллуксом ввели новую моду в офицерских кругах Пхукета. Это произошло само собой, исподволь. Прежде в Древнем Зубе не жаловали маленький народец, а генерал-майор Штайнер яростно противился их присутствию в штабах, утверждая, что у него тут крепость, а не кунсткамера и он не позволит своим офицерам заводить черт знает что. Но стоило появиться Поллуксу, как многое в нашей каменной старушке переменилось. Не в последнюю очередь потому, что я не жалел в адрес своего нового питомца восторженных сентенций. Этот малый считает для меня кое-какие задачки по баллистике (ха-ха!) и, право слово, великолепно с этим справляется. Да, он весьма мил, кроме того, прекрасно воспитан и умеет себя держать. Нет, мне не приходится кормить его ни дождевыми червями, ни разлагающимися костями, это все досужие вымыслы, я вообще не забочусь его пропитанием. Последнее было полуправдой – время от времени я подкармливал Поллукса каплей крови из пальца по рекомендации Фойрига, не самая тяжелая необходимость, учитывая, сколько крови выпили из меня проклятые джунгли.

Офицеры из пхукетского гарнизона в большинстве своем были никчемными дряхлыми пнями, отправленными в Древний Зуб в качестве высочайшей милости за былые подвиги или заслуги, дослуживать последние годы перед пенсией. Если что-то и мучило их превыше трезвости, так это скука. Вдоволь наслушавшись моих похвал в адрес Поллукса, они через некоторое время сами стали заводить гомункулов, сперва осторожно, а после один за другим. Мода сделалась повальной и весьма заразной.

Первым сдался генерал-интендант Олендорф, отвечавший за логистику. Он завел себе премилого малыша, которого назвал Эрлебах. Вместе они упоенно обсуждали лютневую музыку семнадцатого века, перемежая ее игрой в шахматы. Что до остальных офицеров гарнизона, они сдавались один за другим, как наши крепости в Нормандии летом сорок четвертого года во время печально известного Нормандского Анабазиса.

Шталмейстер Херсман, спесивый глупый шваб, назвал своего гомункула Рудиберг фон Россфлейш, они целыми днями напролет обсуждали лошадей с таким видом, словно барышники из Лейпцига. Провиантмейстер Блобель нарек своего гомункула Счастливчик и обучил нехитрым приемам карточного шулерства, в короткое время начав выигрывать у прочих офицеров вдвое против прежнего. Фельдцойгмейстер Мельхорн долгое время сопротивлялся, но потом завел сразу двух – мальчика и девочку. Говорят, вечерами диктует им мемуары, которые должны принести ему головокружительные почести и славу. Квартирмейстер Штарк… Ну, этот никогда не отличался воображением. Присвоил своему гомункулу звание капрала и заставлял часами маршировать в банке.

Разумеется, всех этих гомункулов выбирал не я. Это делал Фойриг во время своих поездок в Бангкок, у меня и без того хватало забот. Уверен, нелюдимому лекарю это было не в тягость, он искренне любил малышей в банках. Радовались и офицеры, получив в свое распоряжение вместо ленивых денщиков и тучных адъютантов исполнительных и трудолюбивых существ, которые к тому же могли часами выслушивать их павлиньи разглагольствования. В сущности, этим я принес много пользы пхукетскому гарнизону!

Кончилось тем, что даже старик Штайнер был вынужден покориться странной моде. Он завел розовощекого крепыша похожего на подгнивший ананас, которого назвал Арминий фон Тевтобург[3]— на что-то большее у старого болвана, нареченного когда-то Надеждой Берлина, не хватало воображения.

[3] Арминий (16 год до н.э. – 21 год н.э.) – древнегерманский вождь, нанесший римскому войску знаковое поражение в Битве в Тевтобургском лесу.

Я со своей стороны всячески поощрял подобное хобби среди офицеров Пхукета. Отчего не порадовать стариков? К тому же… Ладно, допустим, я не был совсем уж бескорыстен. Стоило Фойригу привести из Бангкока очередного карапуза, я улучал удобный повод, чтобы поговорить с ним наедине. Наш разговор обыкновенно длился всего пару минут, редко дольше. Пользуясь тем, что гомункулы, эти прирожденные слушатели магического эфира, легко могли контактировать друг с другом невзирая на стены и решетки, я заставлял их всех приносить мне личную присягу и каждый день отчитываться Поллукусу обо всем, чем заняты их хозяева. В противном случае… Вы знаете, может Пхукет и расположен в глубоком тылу, но для существа в стеклянной банке даже он таит так много опасностей! Иди знай, не сверзишься ли ты завтра из окна вместе со своим хрупким жилищем, не плеснет ли тебе кто-то случайно в банку едкой кислоты?..

Фойриг не солгал, гомункулы в самом деле были чертовски сообразительны. Вскоре они рапортовали Поллуксу как заправские соглядатаи, поставляя мне порой бесполезные, а порой и драгоценные сведения. Моя собственная маленькая шпионская сеть! Много ли в ней было пользы? Много! Старики болтливы и, кроме того, крайне доверчивы. Особенно по отношению к тем, кого они считают своими преданными слугами. Благодаря этому я получал доступ к тем вещам, которыми они делились разве что со своими консулентами да гоф-агентами. Проще говоря, знал о состоянии их счетов и векселей не меньше них самих. И это было немалым подспорьем, учитывая, что все они были моими клиентами, поглощающими прорву зелий. Теперь я доподлинно знал, кто из них в самом деле находится в трудном финансовом положении и заслуживает права на отсрочку, а кто лишь изображает нужду. Кто недавно получил ренту и позвякивает гульденами в кошеле, а кто сам рад медному грошу. Большое подспорье в моем ремесле!

Кроме того… Не стану скрывать, со временем мои сети стали набирать не только мелкую рыбешку, но и тучных обитателей дна со сладким мясом. Я уже, кажется, упоминал, что среди обитателей Древнего Зуба не было случайных людей? Здешние офицеры так или иначе выхлопотали себе этот славный пансион вдали от пальбы пушек, и вовсе не за красивые глаза. И вот теперь я стал получать сведения о том, за какие именно услуги им достался этот славный кусок.

От некоторых вещей даже меня подмыло брезгливо сплюнуть. Шталмейстер Херсман, к примеру, выслужился на том, что ссужал деньгами проигравшихся германских князей. Фельдцойгмейстер Мельхорн в юности служил флигель-адъютантом при одной известной особе, оказывая такие услуги, которых мне самому не оказывали даже в самых изысканных борделях на Бангла-штрассе. А квартирмейстер Штарк… Нет, не хочу даже повторять того, что мне стало известно. Видят адские владыки, это слишком тошнотворно даже по моим представлениям.

Однако мой капитал рос. И под капиталом я имею в виду не только те прелестные золотые кружки, что рождают приятный уху звон, но и прочие вещи. Стараниями Поллукса я быстро приобретал вес в обществе, причем далеко за пределами Пхукета. Все больше и больше людей внезапно обнаруживали себя моими должниками и становились покорны, словно я сжимал стальной рукой их дряхлые яйца. Нет, я не использовал свою силу – пока. Часто я даже подкармливал их. Почему нет? Всякий хозяин позволяет своим гусям нагулять жирка, прежде чем подать на стол. И мои гуси вальяжно семенили по двору, облачившись в мундиры с пышными воротниками…

Гульдены в моих сундуках множились с такой скоростью, словно непрерывно спаривающиеся кролики. Я уже прикинул, что к тому моменту, когда подойдет к концу мой срок службы в Сиаме, мне хватит не только на приличный кусок земли, но и на замок, способный дать фору некоторым графским. Надо было лишь дотянуть до конца, но и с этим проблем не предвиделось. Пока в один прекрасный день…

* * *

Визиты оберфельдарцта Фойрига к тому времени сделались формальностью – мои раны превосходно зажили и совершенно меня не тревожили. Но, верно, ему, нелюдимому затворнику, льстила возможность нанести визит хоть кому-то, а я милостиво позволял ему тратить мое время. Кроме того, оберфельдарцт Фойриг в некотором смысле тоже был моим агентом – он добывал мне гомункулов и каждый раз это были превосходные образцы. Так что я мог потерпеть его компанию некоторое время.

Обычно он осматривал меня быстро и профессионально, награждая в конце одной-единственной улыбкой. Она означала – «вы в полном порядке, хауптман, поздравляю». Но в этот он был чем-то встревожен. Я безошибочно понял это по его поведению. Не нервозному, но определенно напряженному. Укладывая инструменты, он уронил медицинские щипцы на пол, чего с ним отродясь не случалось.

— Что-то случилось, мой друг? — заботливо поинтересовался я.

В Древнем Зубе он оставался единственным запертым для меня сундуком, но я не спешил его вскрывать. Я не сомневался, что рано или поздно заставлю его гомункулов работать на Поллукса и на себя, но пока предусмотрительно не проявлял в этом направлении особого рвения. Не потому, что опасался – к тому времени я ощущал себя весьма свободно – а потому, что подозревал – этот сундук не хранит в себе ничего кроме дряхлой ветоши да клочьев паутины. Даже если в прошлом нашего доброго доктора окажутся грешки, которые я смогу использовать в своих целях, его полезность для меня была крайне невысока. Но я все равно старался проявлять к нему заботу.

— Можно сказать, что и случилось, — ответил Фойриг, ущипнув себя за кончик бороды, — Вы ведь знаете, хауптман, что на меня, как на гарнизонного лекаря, возложены обязанности ухаживать за заключенными в здешнем каземате?

Я подтвердил, что знаю. И что с того? Их судьба меня не очень-то волновала.

Фойриг некоторое время сосредоточено укладывал инструменты, словно размышляя, следует ли ему делиться со мной своими мыслями. Поллукс, сидящий в банке на моем письменном столе, сосредоточенно наблюдал за ним. Мой маленький трудолюбивый уродец. Как и я, он был знатоком человеческих душ. И знал, что лекарь не станет долго запираться.

— Тот сиамец, которого вы опалили месяц назад… У него были тяжелейшие ожоги. По правде сказать, я даже не был уверен, что его душа не отлетит прямиком в Ад. Все это время я лечил его. И вот наконец… Его кожа начала понемногу заживать. Рубцы останутся, и страшные, но в целом… Кхм…

— Даже если он станет первым красавчиком в Пхукете, не думаю, что это сильно его утешит, — легкомысленно заметил я, — В конце концов Штайнер распорядится скормить его демонам и…

Фойриг нахмурился, отчего взгляд его враз похолодел.

— После того, как кожа полностью зажила, у меня появилась возможность провести полный осмотр. И его результаты меня немного удивили.

— Что с ним такое?

— Татуировки. В складках кожи между пальцами. Под языком, в паховой области. В подмышках. Множество татуировок. Кроме того, я обнаружил и другие вещи. Вживленные под кожу амулеты из человеческих хрящей. Очень маленькие, но если знать, где искать… Надпилы на ребрах, образующие странный узор. Шрамирование.

— Этот парень, похоже, был большим модником, а?

— Я не знаток демонологии и меньше всего хотел бы перерисовывать эти сигилы, хауптман, однако одно я могу утверждать почти наверняка. Это сигилы посвящения Гаапу.

Сморщенное личико Поллукса скривилось так, словно кто-то плеснул в его склянку уксуса. Да и мне тоже враз перехотелось смеяться. Я понял, что означали сказанные слова.

— Возможно, просто амулеты на удачу? — предположил я, — Дикари часто украшают себя подобным образом.

Фойриг покачал головой.

— Слишком тонкая работа. Сиамские шаманы большие любители искромсать своих подопечных самым варварским образом, но здесь прослеживается нечто иное. Я бы сказал…

— Да?

— Возможно, этот человек — сиамский демонолог.

Мы оба замолчали и молчали весьма долго. Так, что даже Поллукс в своей банке стал нетерпеливо ерзать. Судя по всему, мне предстояло первому нарушить молчание – Фойриг наверняка мог молчать неделю подряд, его это ничуть не тяготило. Проклятый коновал.

— Мы ведь оба понимаем, насколько это маловероятно, верно? — осторожно уточнил я.

В ответ на это Фойриг с неприятным смешком достал пакет из твердой вощеной бумаги, вроде тех, в которых офицеры держат карты и донесения. Но то, что он оттуда достал, не было картами. Это были небольшие прямоугольники, что-то около дюжины – маленькие, блестящие слюдой, картинки. Пластины из лихтфангера, понял я. Когда-то у меня у самого был лихтфангеровский аппарат – занятная вещица, купленная еще в Берлине. Принцип ее работы прост. Берешь коробку, ставишь на треногу, наводишь на то, что тебе надо запечатлеть и жмешь на кнопку. Специальный шип бьет заточенного внутри демона, заставляя его изливать меоноплазму, а та, в свою очередь, оставляет ожог на тончайшей слюдяной пластине, запечатлевая миг реальности. Через какое-то время демон издыхает и надо заводить нового, пять талеров штука.

У многих офицеров из Пхукета были такие аппараты, иногда мне стоило большого труда отделаться от их навязчивых предложений посмотреть вместе снимки. Якобы породистые лошади, которых я спровадил бы на мыловарню, уродливые дети, раскормленные жены, снятые без всякого вкуса пейзажи… Полная херня, как по мне. Мои собственные снимки были особого рода. Я делал их во время своих походов на Бангла-штрассе и никогда никому не показывал. Маленькие мальчики – плачущие, совокупляющиеся, выполняющие всякие другие штуки… Некоторые были послушными, достаточно мне было навести на них аппарат и сказать: «Смотри сюда! Сейчас вылетит демон!», другим приходилось грозить пистолем или даже оставлять на них ножом отметины. Маленькие упрямые мальчики…

При одном воспоминании о них я испытал приятное возбуждение.

Пластины, поданные мне Фойригом, я взял без всякого интереса. У человека с таким темпераментом, как у него, наверняка не может быть интересных сексуальных пристрастий. Уверен, он и в постели так же скучен, как на службе. Что тогда?

Это было человеческое тело. Снятое с разных ракурсов и таким образом, что кожа и плоть выглядели полупрозрачными, зато все кости сверкали, точно опаловые.

— У меня есть кнохеншпрехер, — спокойно пояснил Фойриг, — Принцип действия похож на лихтфангер-аппарат, но излучение более жесткое и разнонаправленное. Незаменимая вещь для фронтовой хирургии. Я сделал несколько снимков нашего гостя – можете полюбоваться, что удалось запечатлеть.

Мне хватило минуты, чтобы изучить снимки. Некоторые из них оказались весьма занятны. Не мальчики с Бангла-штрассе, конечно, но все же, все же…

— Это…

— Да, — спокойно сообщил Фойриг, — Это не следы ран. Полагаю, все это он совершил с собой сам. Дикарский культ поклонения Гаапу, я слышал, часто сопряжен с увечьями такого рода. Дикари придают им сакральный статус. Взгляните, как отделены кости… Уверен, это была очень болезненная операция. А тут можно увидеть, как…

— Хватит! — я решительно отодвинул от себя слюдяные пластины, — Я верю вам, господин лекарь. Нормальный человек никогда не совершит над собой… подобного. Вы сообщили генерал-майору Штайнеру?

— Нет. Мне хотелось… кхм… удостоверится. Возможно, я ошибаюсь. В конце концов, я врач, а не знаток Гоэции!

Сиамский демонолог. Я еще не успел полностью обмозговать эту мысль, а внутри меня уже дернулась какая-то жилка, словно бечевка, сигнализирующая охотнику о сработавших силках. В окрестностях Пхукета за последний год не поймали ни одного мятежника. И тут вдруг – демонолог? По какой бы это надобности он здесь оказался? Мне даже почудилось, что воздушные замки Рауффа обретают под собой твердую почву, словно материализуясь из воздуха. Поднялись стройные стены с бойницами, заблестела на солнце черепица…

А еще я понял, что надо взять это дело в свои руки. Немедленно, пока оно не выскользнуло, точно скользкий угорь.

— Вот что… Вы правы, мой дорогой, в этом деле поспешность может быть вредна и даже опасна. Но я охотно помогу вам – в память о вашей доброте. Вы ведь знаете, что я весьма на короткой ноге со Штайнером? Я поговорю с ним и передам ваши подозрения. Пусть устроит проверку или что там полагается в таких случаях?

Фойриг определенно испытал облегчение. Человек, привыкший трудится со зловонными ранами, он явно не хотел брать на себя ответственность в этом деле. Даже не подозревая о том, какую услугу мне оказывает.

Когда он наконец ушел (я потерял еще четверть часа за никчемными разговорами), я сразу бросился к Поллуксу.

— Сиамский демонолог! Фойриг болван, все осторожничает… Я сам преподнесу эти новости генерал-майору. Это ведь я пленил сиамца, верно? Если он в самом деле связан с Гаапом, это… Удача! Большая удача!

— Удача, но не для вас, мастер, — гомункул почти по-человечески вздохнул, — Вы ведь сами знаете, Штайнер стар и самолюбив. Едва ему станет известно о пленном демонологе, он немедля отрапортует об этом в генеральный штаб Гофкригсарата в Сиаме и уже через день за ним прибудет персональный люфтбефордунг, который унесет его в Берлин. Там его порежут на кусочки, вытягивая все, что он знает, но нам от этого легче не станет. Генерал-майор Штайнер получит какую-нибудь прелестную блестящую вещицу на мундир, а вы… Думаю, он пошлет вам бутылку хорошего вина вкупе с поздравлениями.

Я быстро скис. Мой маленький сморщенный мудрец безошибочно угодил в цель. Прижимистость и самолюбие хозяина Древнего Зуба ни для кого не были тайной. Можно было не сомневаться в том, что если ему сделается известно то, что стало известно мне, он незамедлительно присвоит все лавры себе, оставив на мою долю лишь объедки. Мерзкий старый прыщ! Как жаль, что русские демоны не растерзали его в сорок пятом!..

— Можно не ставить его в известность, - предположил я, поколебавшись, — Пока, по крайней мере. А сообщить все майору Рауффу и…

Гомункул пренебрежительно фыркнул.

— Рауфф – служака. Такие, как он, незаменимы в зловонных джунглях, но довериться ему в столь тонком деле?.. Он – тяжелый грубый ландскнехтский цвайхандер[4], а вам нужна изящная рапира.

[4] Цвайхандер – тяжелый двуручный меч немецкой пехоты.

Я вынужден был с ним согласится. Майор Рауфф, может, и был моим непосредственным командиром, но в данном случае был сродни круппелю, вторгшемуся в посудную лавку. Я лишний раз убедился в том, что мой маленький помощник не хуже меня самого разбирался в людях.

— Есть еще один вариант, — осторожно сказал Поллукс, потирая лапки, — Вы могли бы самолично заняться этим делом. Тогда это принесет вам не жалкую медяшку, а полновесный золотой гульден. Вырвать у сиамского демонолога все, что ему известно. Все, что связано с силами мятежников под Пхукетом и русскими зенитными демонами. И преподнести эти данные напрямую в генеральный штаб.

Вот ведь хитрая бородавка! Я едва не одернул его, но спохватился.

— Думаешь?

— Конечно, — он прикрыл на миг свои глаза, похожие на гнилые виноградины, — Если мы узнаем, по каким каналам русские поставляют сиамцам своих демонов, это станет грандиозным успехом. Возможно, даже переломит ход войны во всем регионе. Убережет от гибели наши вендельфлюгели и экипажи, вновь сделав небо безопасным. Уверен, человек, преподнесший эти сведения в штаб, сделает головокружительную карьеру. И даже если Штайнер спохватится, будет уже поздно.

Я погрузился в размышления, тяжелые, но сладкие, как хорошее вино.

— В самом деле?

— Без сомнения, мастер. Штайнеру давно пора на свалку, и наверху это понимают. Я ведь слышу обрывки разговоров других гомункулов, фрагменты передач в эфире… Он старик, он глуп, косен и почти врос в свою чертову крепость. А Пхукет – важный логистический узел. Гофкригсрат будет рад впрыснуть в него свежую кровь. Вы знаете, что это значит.

— Я…

— Вы можете стать хозяином Пхукета, мастер.

Я ощутил лицом волну жара, словно передо мной распахнулась адская дверь. Но это было лишь тепло сказочных перспектив, открывшихся мне.

Хозяин Пхукета… Мне и в голову это не приходило. Да, мне удалось сколотить приличное состояние – не без помощи Поллукса, конечно – кроме того, я получил немало влиятельных должников, которые будут счастливы услужить мне по первому знаку. Однако город… Я и мечтать не мог о таких размахах. При одной лишь мысли о том, сколько золота проходит через Пхукет каждый год и сколько прелестных золотых кругляшей может осесть в моих сундуках, я испытал жжение под сердцем.

Это уже тянуло не на маленький замок, нет. Это тянуло на пяток замков с огромным виноградником в придачу. И, может, хорошей конюшней с парой прелестных лошадок.

— Ты так считаешь, маленький прыщ?

Поллукс утвердительно качнул своей уродливой разбухшей головой.

— Я имею дело с цифрами, мастер, кроме того, знаю, о чем говорят другие гомункулы. И я оцениваю такую вероятность крайне высоко. Если только…

— Если только мне удастся вырвать у сиамца его грязные тайны! — я треснул кулаком по столу, отчего уродец болезненно сжался, — Вот только ты кое-что забыл, мой несвежий друг. Я ни хера не знаю сиамского языка! Согласись, непросто будет допрашивать этого ублюдка, а?

Поллукс почесал сухой лапкой в затылке.

— Это проблема, — признал он, — Я тоже не силен в сиамском. Но я знаю человека в этой крепости, который неплохо его знает. Кроме того, умеет вырывать разного рода тайны – это его прямая служебная обязанность.

— Нет!

— Да, мастер.

— Ни за что.

— Оберст фон Лееб, комендант Крепости Пхукет…

Эти слова были слаще очищенной сомы, которую я сбывал по два талера за гран. Но я помотал головой, пытаясь изгнать из себя этот сладкий яд.

— Я не привлеку оберст-лейтенанта Ренндорфера к этому делу. Он – злобный хитрый паук!

— Именно такой нам и нужен, разве не так?

— Он презирает меня.

— Он презирает всех, над кем у него нет власти.

— Он еще более властолюбив и тщеславен, чем старик! Едва только он расколет сиамца, как тут же приберет к рукам все плоды!

— И пусть, — в глазах гомункула мне почудился неяркий свет вроде того, что бывает в темном чулане, если зажечь лучину, — Пусть расколет. Что до плодов… Как говорят в ваших родных краях, чтобы получить деньги за урожай, надо сперва отвезти его на ярмарку, не так ли?

— Что ты имеешь в виду?

— В этой крепости у вас много друзей, — вкрадчиво заметил Поллукс, — А Ренндорфер один и не имеет охраны. Думаю, будет несложно устроить так, чтобы он не затруднял нас своим присутствием после того, как… дело будет закончено. Вы ведь знаете, что даже здесь, в Пхукете не вполне безопасно для германского офицера. Сиамские мятежники, мстя за своего демонолога, вполне могут плеснуть яда ему в питье. Или, скажем, вендельфлюгель, в котором он будет лететь, рухнет посреди джунглей… Такие вещи случаются сплошь и рядом!

То, что говорил гомункул, было ужасно. И притягательно.

— Ты говоришь об убийстве оберст-лейтенанта, мерзавец, - произнес я, стараясь тяжестью тона внушить этому ублюдку ужас и почтение, — За одни только эти слова я должен взять твою банку и вышвырнуть в окно, чтобы ты превратился в грязную кляксу на крепостном подворье!

Гомункул склонил голову. Покорный моей воле, он никогда не перечил мне. И не лгал.

— Я говорю о великой возможности, мастер. Возможности, которую адские владыки посылают лишь раз в жизни. Если мои расчеты верны, уже через месяц вы сделаетесь хозяином крепости. А к августу станете достаточно богаты, чтобы закончить свои дела в Сиаме и вернуться домой с почестями, которые не выпадали даже Валленштайну!

Я насторожился. В конце концов, на протяжении долгого времени я имел дело с чужими душами – грязными хитрыми душонкам! - и хорошо изучил те силы, которые ими движут. Прежде чем иметь дело с кем-то, надо хорошенько изучить подводные течения его души, в противном случае это сделается опасным, как попытка провести корабль через бритвенно острые рифы без помощи карты и штурмана. Надо знать, с кем имеешь дело.

Вот только Поллукс не был человеком. Это немного усложняло ситуацию.

— Тебе-то что? – как можно небрежнее поинтересовался я, успокаивая себя тем, что в любой момент могу раздавить этого хитреца сапогом, как перезревшего жука, — Почему ты взялся помогать мне?

Гомункул улыбнулся. Клянусь, я впервые видел, чтобы гомункул улыбался – жуткое зрелище. Точно расколотый плод, на котором натягивается кожура…

— Я тоже порядком сыт Сиамом, мастер. Мне кажется, германский климат будет более полезен для моего здоровья. От всей этой работы у меня частенько звенит в голове, я буду рад выйти на заслуженный отдых. Когда все закончится, мы с вами вознаградим себя за труды. Мы будем сидеть долгими вечерами в роскошной гостиной, потягивать вино и вспоминать старые добрые деньки… Для гомункула нет мысли слаще.

— Ах ты мерзавец, — я погрозил ему пальцем, затем подмигнул, — Уверен, если бы тебя назначили президентом Гофкригсрата, мы бы выиграли эту сраную войну за две недели. Мне кажется, мы с тобой сработаемся.

Огромная опухоль в банке засветилась от счастья и предвкушения.

— Сработаемся, мастер! Я уже все предусмотрел и подсчитал. Смотрите…

Он принялся излагать детали, деловито и четко, так, словно давно все обмозговал. Я сделал вид, что полностью поглощен ими. Улыбку, которая блуждала на моих губах, гомункул увидеть не мог – она была мысленной, видимой лишь мне одному.

Болтай-болтай, маленький сморчок. Тешь себя, строй планы, сооружай для меня блестящую комбинацию. Ты еще не знаешь, но в тот день, когда в Пхукет прибудет люфтбефордурунг, чтобы отнести меня в Германию, ты, мой друг, сделаешь свой последний вздох. Не на брусчатке подворья, нет. За все те услуги, что ты мне оказал, ты удостоишься красивой смерти, о которой еще долго с восхищением будут рассказывать друг другу гомункулы Древнего Зуба. Я заряжу тебя в пушку и выстрелю в крепостную стену. Бам! Все твои дерзновенные замыслы превратятся в прилипшую к камню слизь.

Но я буду помнить о тебе, мой дорогой, не в меру, хитрый помощник.

Может, даже назову в твою честь какого-нибудь рысака…

* * *

Оберст-лейтенант Рудольф Ренндорфер не вскочил, изрыгая проклятья, не схватился за пистоль и даже не побледнел – я счел это обстоятельство весьма обнадеживающим. Но его взгляд… Это был ласковый взгляд палача, который хлопает тебя по плечу, проверяя, крепко ли ты привязан к дыбе. На миг мне показалось, что я сам нахожусь в подбитом вендельфлюгеле и стремительно несусь вниз, хватая ртом воздух. Пути назад не было.

— Верно ли я вас понял, хауптман? — поинтересовался он, сохраняя противоестественную вежливость, - Вы предлагаете мне следующее. Во-первых, манкировать собственными обязанностями. Во-вторых, утаить от коменданта крепости важные оперативные сведения. В-третьих, заниматься рискованной деятельностью, не санкционированной начальством. Я ничего не упустил?

— Разве что самую малость, — усмехнулся я, — Служебный подлог, нарушение субординации, самоуправство и дезинформацию, но на фоне всего прочего это выглядит уже не очень броско.

В глубине души я ждал чего-то скверного. Того, что Ренндорфер, грузно вздохнув, встанет, оправит на себе мундир и кликнет часового. «Хауптман фон Лееб отныне находится под арестом – в каземат его! Хауптман, будьте любезны сдать меч…» На такую авантюру мог бы пойти рейтар, не единожды горевший в шлахтенбурге, изрубленный и почерневший от пороховой гари, но не мудрая старая рептилия, живущая в Древнем Зубе.

Но Поллукс утверждал, что шанс высок. Очень высок. И я имел все основания ему верить.

Ренндорфер – опытный интриган по духу, ему стало тесно в Пхукете. Он давно мечтает провернуть какую-нибудь комбинацию, чтобы убраться прочь, желательно, с повышением. Пленный сиамский демонолог для него – подарок сродни алмазной брошке из рук адского владыки.

Рептилия не спешила. Рептилия спокойно разглядывала меня, словно ползающее по тарелке насекомое.

— Так значит, вы уверены, что этот человек — сиамский демонолог?

— Доктор Фойриг уверен, а я вполне ему доверяю, — с достоинством отозвался, — Прежде, чем отправляться к вам, я навестил нашего гостя и, представьте себе, все подтвердилось. После того, как сошли ожоги, я явственно увидел следы. И уверяю вас, это не та бесхитростная дрянь, которой украшают себя местные крестьяне. У этого парня особые отношения с Гаапом.

Рептилия брезгливо поджала губы.

— Какой-нибудь грязный шаман, вызывающий дождь и заговаривающий больные зубы…

— У него удалено по два ребра с каждой стороны. И знаете, что? Фойриг говорит, судя по характеру шрамов, он сам сделал это с собой. Сам вырезал себе ребра. Угадаете, что он сделал с ними потом?

— Отдал собакам?

— Как бы не так! Он изготовил из них шипы, похожие на костяные крючки для рыбалки, и вшил себе под кожу. При каждом движении они должны причинять ему адскую боль. Говорят, таким образом адепты Гаапы связывают душу со своим господином.

— Отвратительно.

— Его мошонка нафарширована мелкими камнями и битым стеклом. Берцовые кости покрыты глубоко вырезанными письменами. А еще у него удалена половина кишечника, если вам интересно.

— Не интересно. Но… Черт, это-то для чего?

— Сложно сказать. Некоторые говорят, сиамские демонологи высушивают свои кишки и плетут из них веревки для ловли демонов…

Рептилия тяжело вздохнула. Она была впечатлена.

— Значит…

Я утвердительно склонил голову.

— Ставлю самую роскошную пушку из крепостной батареи против ржавого мушкетона, этот ублюдок – сиамский демонолог. И я уверен, что он оказался в окрестностях Пхукета не для того, чтобы наловить ящериц. Он как-то связан с русскими демонами. Да. Я говорю про русских зенитных демонов. Тех чертовых проказников, что пощипали хвосты нашим «птичкам»…

— Ну, это, предположим, лишь ваши с Фойригом домыслы…

— Вы так думаете? — я ухмыльнулся, готовя, словно крапленую карту, довод, что подсказал мне Поллукс, — Тогда что вы скажете на это? С того момента, как наш пиздоглазый приятель оказался у нас в гостях, в окрестностях Пхукета не упал ни один вендельфлюгель!

Ренндорфер нахмурился. Может, он походил на ленивую толстокожую тварь, способную целыми днями дремать на солнышке, но соображал быстро.

— Это правда. Ни одного упавшего корабля за последние три недели.

— То-то и оно! И мы оба знаем, почему. Некому натравливать их, некому спускать с поводка!

Ренндорфер потеребил рыхлый подбородок.

— Продолжайте, хауптман.

— Думаю, это выглядит так. Русские отправляют своих демонов морем, через свои северные порты, Страхань и Урманск. Дальше они следуют через Персию. Например, через Бендер-Аббас. Там много торговых маршрутов, которые нельзя перекрыть, кроме того, персидские падишахи все насквозь продажны, как последние шлюхи. Они ссудят собственных мамаш любому, кто кинет им крейцер, неудивительно, что русские купцы распоряжаются там, как у себя дома. Дальше груз доставляют под покровом ночи на рыбацких лодках в Сиамский залив, откуда он уже расползается тайными тропами. Порох, заготовленная для ритуалов кровь, амулеты…

— Кхм.

— Вы знаете, русские не любят лезть вглубь Сиама. Дети ледяных пустынь, где нет ничего кроме сдирающей мясо с костей вьюги, они жестоко болеют в жарком климате. Здешние лихорадки быстро убивают их.

— Ерунда! — фыркнул Ренндорфер, не сдержавшись, — Они просто не хотят рисковать лишний раз. Всем известно, эти варвары мнят себя большими хитрецами, хотя сами недалеко ушли от сиамцев. Они помогают мятежным ублюдкам, но делают это тайком, чтобы у архивладыки Белиала не было повода объявить Гаапу войну, сполна поквитавшись за Второй Холленкриг. Черт, много бы я дал, чтобы сцапать русского агента с поличным и плеснуть ему кипящего масла за шкуру!..

Он сказал это будто бы шутя, не всерьез, но в его словах мне послышалось шипение углей на разжигаемой жаровне. В этот миг его крупные шевелящиеся ноздри должны были обонять вкуснейший запах паленого мяса.

— У вас будет такая возможность! — пообещал я ему торжественно, - Как вы думаете, для чего наш демонолог со своими приятелями ошивались неподалеку от Пхукета? Он…

Жабьи глаза Ренндорфера широко распахнулись. Из них плеснуло холодом, как из двух прорубей, в которых колышется черная жижа. Говорят, русские купаются в таких – часть их страшных варварских торжеств. Половину утаскивают вниз демоны, живущие подо льдом, но если кто вырывается обратно, в бою его не берут пули и мечи…

— Он ждал, — тяжело обронил оберст-лейтенант, — Ждал очередную посылку от своих русских друзей. Чтобы использовать ее против нас.

— Быть может, даже небольшой караван! Неграмотный сиамский крестьянин никогда не совладает с русским демоном, не знает ни ритуалов, ни практик, тот попросту растерзает его в лоскуты. Именно поэтому наш приятель прогуливался в окрестностях Пхукета. Он – конечный получатель. Человек, который должен пустить оружие в ход.

Рептилия на миг усомнилась. Закатила выпуклые жабьи глаза.

— Не знаю, хауптман... Я ведь видел вашего сиамца еще в день пленения. Тощий заморыш, как все сиамцы, прутком можно перешибить, как алебардой. Я даже не стал его допрашивать, по правде говоря.

— Он демонолог, а не ландскнехт! — с жаром возразил я, — Ему нет нужны штудировать военное ремесло или упражняться с оружием. Кроме того, вендельфлюгели здесь, в тылу, тучны и ленивы, они летают над самыми деревьями, позабыв про осторожность. Имея выводок голодных зенитных демонов, можно сшибать их, как жирных перепелок по весне!

Ренндорфер медленно поднялся. Иногда он казался мне рыхлым, как кусок бараньего жира, который вороватый интендант отправил в солдатский котел вместо мяса. Но когда подбирался, становился другим. Тяжелым сгустком злости. И даже колышущийся загривок уже не выглядел комичным.

— Допустим, мы поговорим с вашим пленным. Допустим, мы понравимся друг другу настолько, что сделаемся приятелями. И он по-приятельски выложит нам, где готовится встреча с русскими шпионами.

— Именно так и будет, — улыбнулся я, — А дальше все просто. Засада, короткий бой и разгром. Трофеи – золото, порох, амулеты, зенитные демоны. И парочка свеженьких русских ублюдков с неповрежденной шкурой. Разве не мило?

— Но генерал-майор Штайнер…

— Он тюфяк! – безжалостно сказал я, — Испортит все дело. Заплесневел, валяясь на подушках. Сросся со своим Древним Зубом. Здесь надо действовать быстро и решительно, не отступаясь, а он…

Я думал, что Ренндорфер не упустит повода позлословить над своим извечным противником, однако тот, против ожиданий, оказался сдержан.

— Вам никогда не приходилось пробовать нюрнбергский пряник, хауптман? Попробуйте, когда вернетесь из Сиама. Большие, глазированные шоколадом, с миндалем, они выглядят так соблазнительно, что даже записной постник, питающийся протертой кашей, с трудом избежит соблазна отведать его. Вот только нюрнбергский пряник – коварная штука, мой дорогой фон Лееб. За глазированным шоколадом часто таится каменная твердость, способная обломать даже крепкие молодые зубы. Генерал-майор Штайнер — старый пряник, он обломал зубы таким хищникам, каких вы и во сне не видывали, еще в тридцатых… Я так понимаю, к вашему дорогому Рауффу вы тоже не пошли?

Я досадливо дернул плечом.

— Он недостаточно дальновиден и терпелив. Носиться по джунглями сутками напролет – это одно, но выслеживать тайный караван… Нет. Черт, вы же знаете, что никто кроме нас двоих с этим не справится!

Ренндорфер подошел к письменному бюро, стоявшему в углу его кабинета и запустил руку внутрь, что-то нащупывая. И я вдруг ощутил предательский холодок в костях, словно это мои кости были покрыты глубоко вырезанными дьявольскими рунами…

— Нас двоих… Что ж, это правда. Наполовину. Я в самом деле сносно владею варварскими диалектами Сиама, кроме того, по долгу службы умею развязывать упрямые языки. Кроме того, хоть вы того и не знали, я в свое время обучался на демонолога и, хоть не получил патента, имею некоторый опыт… в этом направлении. Но зачем для этого предприятия нужен артиллерист?

Возможно, сейчас покажется пистоль, подумал я, внутренне обмирая. Щелчок курка, неяркая вспышка сгоревшего пороха… Надо же какая досада, хауптман фон Лееб трагически погиб – я чистил пистоль и пуля попала ему в грудь, представляете?..

— Не говорите ерунды, милейший! — я заставил себя легкомысленно усмехнуться, — Чем вы будете брать русских разбойников? Голыми руками? Я – второй по старшинству офицер в отряде Рауффа и в случае чего могу принять командование. Или, виноват, вы решили собственноручно провернуть этот номер? Охотно понаблюдал бы!

Рука Ренндорфа выбралась из недр бюро, точно насытившаяся крыса. К моему облегчению, пистоля в ней не было, а был лишь старый кожаный нессесер вроде тех, в которых младшие офицеры держат пудреницы, щеточки для усов и прочие нехитрые принадлежности туалета.

Старая рептилия вяло улыбнулась, приподняв уголки рта.

- Вы умнее, чем я думал, хауптман. Возможно, и удачливее. Вы вернетесь в Германию богатым человеком. Что ж, теперь, полагаю, мы навестим нашего гостя. Или, виноват, у вас запланированы какие-то другие важные дела на это утро?..

* * *

Не могу сказать, что в прошлом мне часто приходилось бывать в тюрьмах и казематах. Я всегда был осторожен по природе и старался вести дела так, чтобы держаться от подобных заведений на как можно большем расстоянии. Однако, как бы я ни противился, мне пришлось на протяжении жизни свести знакомство с некоторым количеством гауптвахт от Штутгарта до Дрездена. В большинстве своем это были вонючие каменные мешки, сырые и тесные, в которых копошилось чудовищное количество насекомых.

По сравнению с ними каземат Древнего Зуба выглядел почти роскошно – точно изысканный меблированный номер на постоялом дворе хорошего разряда. Немудрено. В период правления генерал-лейтенанта Штайнера в крепости так редко бывали пленные, что здешний воздух не успел пропахнуть миазмами и нечистотами. Да и камеры здесь были весьма комфортабельные, каждая из них могла бы вместить в себя по меньшей мере две дюжины человек.

— Ваш сиамский приятель неплохо устроился, — процедил сквозь зубы Ренндорфер, борясь с одышкой после , - Он пользуется германским гостеприимством, точно какой-нибудь принц, а между тем, не платит за эти покои ни единого крейцера…

— Он заплатит, — пообещал я, многозначительно улыбнувшись, — И заплатит с лихвой.

— Значит, вы уже были тут?

- Сегодня утром. Правее, пожалуйста. Еще правее. Прошу.

Ренндорфер остановился перед решеткой, пытаясь унять клокочущее в груди дыхание. Он выглядел раздраженным – могу понять, отчего. Он ненавидел лестницы, но вынужден был одолеть немало ступенек на пути в каземат. И я был уверен, что сиамскому шаману придется расплачиваться за каждую из них в самом скором времени...

— Это он? Это ваш приятель?

— Так точно.

— Он выглядит… весьма жалко.

— Немного отощал за последний месяц. Номера здесь отличные, со всеми удобствами, но кормежка оставляет желать лучшего. На такой жира не накопишь. Кроме того, как мне помнится, он и раньше не был здоровяком.

У Ренндорфера было право пребывать не в духе. Должно быть, он распаливал себя мыслями всю дорогу, воображая, как схватится с сиамским демонологом, выжимая из него правду, а увидел…

Что ж, сиамец в самом деле выглядел весьма невзрачно, если не сказать – жалко. Он мало чем отличался от тощих крестьян, что угрюмо копошатся на рисовых полях или тащатся со своими неуклюжими повозками вдоль дорог. Тонкокостный, как все его пиздоглазые сородичи, сухой, костистый, он походил на легконогого тростникового паучка, который беззвучно пританцовывает в траве, но если вцепится во что-то – в яблочный огрызок, в кусок хлеба - скорее оторвешь ему голову, чем расцепишь зубы. Сухие острые скулы, запекшиеся в глазницах серые глаза, взирающие испуганно и тревожно…

Парень походил на демонолога примерно так же, как я сам походил на курфюрста Богемии. И этот жучок, съежившийся под взглядом Ренндорфера, распоряжается адскими энергиями, ловит демонов, торгуется с адскими владыками?.. Скорее я поверю в то, что император Германии тайком по ночам поклоняется Гаапу, приносит ему жертвы и проводит те изуверские ритуалы, что в ходу у русских – хлещет ядовитое пойло, танцует варварские танцы, высоко закидывая ноги…

Несколькими годами раньше я высказал бы это вслух, без обиняков. Но пара лет в Сиаме делают тебя мудрее, чем сорок лет в лучшей библиотеке Германии. В этом отравленном краю все не то, чем кажется на первый взгляд. Я хорошо выучил это в джунглях. Затейливая бабочка, порхающая у тебя над головой, может выстрелить тебе в глаза порцией разъедающей кислоты. Прелестная полянка – размозжить ноги замаскированными ловушками. Спелый плод – разорвать изнутри, точно граната.

Сиамский демонолог не станет, подобно нашим, щеголять богатой расшитой мантией и отпускать бороду, не станет и увешивать себя побрякушками. Используя свою змеиную хитрость, он сольется с прочими соплеменниками, получив возможность без помех ходить где заблагорассудится, разглядывать, втихую натаскивая своих кровожадных демонов…

Оглядев пленника еще раз, при свете лампы, я был вынужден признать, что лекарь Фойриг не напрасно ест свой хлеб в пхукетском гарнизоне. Не знаю, каких демонов он призвал себе в помощь, но ему удалось сотворить небольшое чудо. Тремя неделями раньше сиамец напоминал груду опалённого мяса, лежащую в углу, едва слышно дышащую, смердящую и стонущую одновременно. Я даже не стал вышибать ему зубы, хотя поначалу намеревался – побоялся испачкать сапоги…

Что ж, в этот раз он выглядел несравнимо живее - ожоги хорошо затянулись, хоть еще напоминали о себе алыми, похожими на плесень, пятнами на груди и плечах. Живее, но не радушнее. Едва только он увидел нас с Ренндорфером, как попятился к стене, подслеповато щуря свои гадкие глаза.

— Какой тощий экземпляр… - процедил Ренндорфер и вдруг выплюнул ему прямо в лицо, — Тхан кхы край? Чыу! Бандасат!

Сиамец вздрогнул, видно, никак не ожидал, что этот дородный, исполненный достоинства господин способен производить омерзительные звуки его языка, напоминающие писк умирающей мыши. Но покорно ответил, опуская глаза:

— Пхом чыу Сонгчай, пхом кхын ман самано чак ко Пханья.

— Говорит, его зовут Сонгчай, он крестьянин из соседней деревни, — перевел Ренндорфер, осклабившись, — Покажи руки, ублюдок! Руки!

Несмотря на то, что он сказал это по-немецки, сиамец покорно выставил через решетку дрожащие руки. И в свете лампы мы с Ренндорфером имели возможность убедиться, что Фойриг не солгал. На грязной коже сиамца, напоминавшей дешевую, начавшую желтеть, замшу, виднелись сигилы адского языка. Хищные, колючие, они прятались в ложбинках на коже и между пальцев и напоминали притаившихся ядовитых насекомых. Я не рискнул даже прикоснуться к ним, словно они могли спрыгнуть на меня и ужалить. Ренндорфер действовал куда смелее. Он бесцеремонно стиснул руки сиамца своими лапищами и принялся вертеть, с любопытством разглядывая, словно сделанную на ярмарке покупку.

— Ага… — бормотал он, до хруста стискивая чужие пальцы, — Ага… Это любопытно. В самом деле, любопытно. Крестьянин, говоришь… А ведь я вполне мог бы тебе поверить, приятель! Если бы не был предупрежден и не знал, куда смотреть. Ваше мнение, хауптман?

— Он похож на крестьянина, — осторожно сказал я, — Впрочем…

Ренндорфер перебил меня.

— Не просто похож, а превосходно похож. Такая же хилая и тощая тварь. Нет, знаете, в другой ситуации я бы ему поверил. Даже отметины… Видите россыпь этих серых пятен на предплечье?

Я подтвердил, что вижу, хоть и не имел желания присматриваться. Мало ли какие пятна на шкуре этого ублюдка, едва не лишившего меня жизни…

— Половина здешних крестьян щеголяет такими же. Это не лишай, это следы эликсира «Мертвая голова». В шестьдесят третьем мы вылили его на джунгли столько, что хватило бы наполнить все фонтаны Германии... Премилая штучка! Будучи распылена с воздуха в виде полупрозрачного тумана, она впитывается в листья и легко проникает в растения до самых корней, заодно отравляя плоды. Эти серые пятна – признак заражения. Они кочуют по коже, но полностью никогда не уйдут. Через пару лет у нашего приятеля начнутся проблемы со здоровьем. Зуд, который нельзя унять даже настойкой опия. Жжение – такое, словно тебя жгут запечатанные в теле искры адского огня. После рука начнет чернеть и отмирать заживо, прямо-таки разлагаться на глазах. Многие крестьяне, обнаружив следы «Мертвой головы», предпочитают отрубить себе топором руку, а этот, глядите, не спешит. Интересно, почему? Может, потому, что ему требуются две руки для своей омерзительной волшбы? Что ж, мы узнаем. Скоро мы все узнаем.

— Будьте осторожны, Ренндорфер, — спешно сказал я, — Если этот парень якшается с сиамскими демонами, лучше бы вам проявить осторожность… Наденьте хотя бы перчатки!

Главный шпион Пхукета хохотнул.

— С какими бы демонами он ни якшался, очевидно, что здесь, на земле архивладыки Белиала, у них нет власти… Вы оказались совершенно правы, хауптман. Вы – и докторишка. Эти следы не случайны и это не та дрянь, которой безграмотные смерды чернят кожу, считая амулетами от сглаза и болезней. Это опасные символы гаапова языка. Тот, кто наносил их, понимал свое ремесло.

— Он демонолог?

— Почти не сомневаюсь в этом. Тхан пэн мо пи сай май чай ро? Рыанг гап пи. Чыу кхун таи тхи тхан рап чай!

Он говорил негромко, почти миролюбиво, но от меня не укрылось, как сиамец дернулся, словно от удара хлыстом.

— Кхун кха, пхом кхын ман самано сабаан тхан.

— Муенг маен сат кхоп хок, Сонгчай, - вздохнул Ренндорфер, — Кха ча там хаи муенг джеп пхан кха муенг кхит ко хоен. Джеп мак.

Сиамец что-то залопотал, выпучив свои дрянные глаза, он сделался похож на испуганного паучка, норовящего шмыгнуть в густую траву. Тонкие лапки подломились, но вырваться из хватки Ренндорфера было не проще, чем из стальных тисков.

— Ах ты мой бедный узкоглазый ублюдок, — пробормотал Ренндорфер, наградив сиамца по-отечески мягким взглядом, — Ты даже не понял, с кем столкнулся, не так ли? На севере твои пиздоглазые братья прозвали меня Сап-Пхи-Суан-Аюан-кин-Саи-наи-Тхонг. Если не ошибаюсь, это значит что-то вроде «Жирное чудовище, пожирающее потроха». Не очень благородно с вашей стороны, учитывая определенные недостатки моей фигуры, но знаешь, я ношу это прозвище уже который год, с гордостью, словно почетный титул… Крикните часовых, пусть помогут мне разместить этого гаденыша на пыточном столе. Надо же какая основательная конструкция, сработано на славу…

Выпустив сиамца, который отпрянул к дальней стене камеры, Ренндорфер прошествовал к столу, открыл свой нессесер и, мелодично насвистывая, принялся раскладывать инструменты. Его инструменты были как две капли воды похожи на инструменты лекаря Фойрига. Такие же изогнутые щипцы, напоминающие клювы хищных птиц, мудреные кюретки и ланцеты. Но те инструменты, хоть и выглядели жутко, были предназначены для того, чтобы избавлять людей от боли. А эти…

Сиамцу не требовался перевод. Едва лишь увидев инструменты, которые Ренндорфер мягко и умело раскладывал на столе, он обмяк, сделавшись похожим на те безвольные куклы из рисовой соломы, которые сиамцы часто вешают у себя дома. В глазах его заметался, приплясывая, живой огонек, отчего он впервые стал похож на человека. Испуганного человека, ощутившего тепло адских огней.

— Кхарот, кхун кха, кхарот! — залопотал он, смешно заламывая руки, — Пхом ча бох тхук янг тхи пхом ру! Тэ пхом май чай мо пи!

Ренндорфер лукаво погрозил ему пальцем.

— Только взгляните на него, фон Лееб! Он дрожит. Он испуган. Я, верно, кажусь ему чудовищем. Злобным германцем с маленькими острыми штучками… О, он еще не знает, что очень скоро мы с ним станем близкими друзьями. Я не шучу. Это несчастное отродье полюбит меня всем сердцем. Он будет плакать навзрыд, едва лишь увидев на моем лице печаль. Он будет захлебываться счастливым смехом при виде моей улыбки. Он будет предан мне до самых низменных потрохов своей грязной сиамской души! Он будет рад освежевать собственного первенца, чтобы угостить меня его мясом. Он… Впрочем, это все впереди. Хауптман, вы ведь грамотны, не так ли? Что ж, будете вести протокол допроса. Не беспокойтесь, я буду вам все переводить. Проверьте, не высохли ли чернила в чернильнице, старый пень изрядно здесь все запустил…

* * *

Спустя три часа я ощущал себя измотанным, так, словно все это время стоял в обслуге орудия на полевой батарее – разносил ядра, работал банником, чеша шкуру удовлетворенно ворчащим демонам, поворачивал тяжеленные лафеты… Мундир был пропитан скверным подземным душком и даже под жарким сиамским солнцем высыхал неохотно, заставляя меня морщить нос.

Мы с Ренндорфером поднялись из подземелья, любезно поддерживая друг друга под локоть. Свободной рукой я нес свернутый трубочкой протокол допроса, хоть, видят адские владыки, мог бы швырнуть его с крепостной стены – ни единого ценного слова там не было.

«Повторяю, назовите адского владыку, которому вы вверили свою душу и его чин в адских чертогах»

«Господин офицер, я ничего об этом не знаю. Я простой крестьянин!»

«Взгляните на эту ситуацию с хорошей стороны. У вас все еще осталось семь пальцев на руках, это значит, вы можете семь раз мне солгать, прежде чем я потеряю терпение и использую менее доброжелательные методы… Я бы на вашем месте мудро распорядился ими... Живо! Как называется ваша часть? Кто ей командует? Где дислоцируется? Сколько демонов вам подчинено?»

«Господин офицер!.. Своим сердцем клянусь…»

«Вы умеете обращаться с зенитными демонами? Кто обучал вас ритуалам?»

«Господин офицер!..»

«У вас есть связной? Кто ваши сообщники?»

«Госпо… госпо…»

Увы, этот документ не был образчиком чистописания. Во многих местах его усеяли кляксы – замерев с пером над листом, мне приходилось ждать, когда проклятый сиамец отдышится или прекратит кричать, так что чернила нередко капали на бумагу, пятная ее. В штабе меня бы, пожалуй, отругали за столь неряшливый документ. Если поначалу он еще походил на что-то пристойное, то ближе к концу превратился в полную невнятицу. Сперва я старательно писал «кричит», потом сократил это до условного значка, как принято у стенографистов, а после и вовсе ставил многоточие. Этих многоточий под конец набралось весьма много. Очень много.

Но Ренндорфвер, казалось, ничуть не переживает из-за этого. Оказавшись на поверхности, он одолжил у меня табака и с удовольствием набил трубку. Он не выглядел уставшим, несмотря на то, что должен был потратить уйму сил, кажется, даже находился в игривом настроении. Как человек, сыгравший пяток партий на бильярде, выпивший пива и пребывающий в немного расслабленном состоянии духа.

— Вы подкинули мне крепкую задачку, - признал он, сделав несколько затяжек, — Кажется, мне не приходилось так усердно заниматься с шестьдесят седьмого года. Потрясающая сила духа у этих дикарей!

— Да, — неохотно признал я, — Потрясающая.

— Иногда мне казалось, он уже готов заговорить. Помните момент, когда я отделял ему щипчиками ухо?.. Да, превосходный инструмент, сработан на заказ одним мастером из Генуи. Клянусь, я думал, он сейчас заговорит! Увы… Я недооценил противника. В этом тщедушном теле силы как у пяти монфортов. Что ж, тем интереснее работа. Не так ли, хауптман?

Я вяло подтвердил.

Упражнения Ренндорфера с плотью не вызывали у меня особого энтузиазма. Впрочем, некоторые из них я отложил про запас - для того случая, когда вновь окажусь у мальчиков с Бангла-штрассе…

Главный шпион Древнего Зуба покосился в мою сторону и ухмыльнулся.

— Вы скучный человек, фон Лееб! Плоть пьянит вас лишь в постели и это выдает в вас человека без воображения. Дилетанта. Вы не слышите песнь плоти так, как слышу ее я. Вы глухи и слепы к ее истинной красоте. Вы не слышите соблазнительного шипения сползающей кожи и тех кокетливых щелчков, что издает кость перед тем как лопнуть… Ставлю гульден на то, что для вас все крики боли похожи, вы не разделяете в них тональностей, а ведь между тем, некоторые из них могут дать фору прелюдиям Моцарта…

По правде сказать, я уже жалел, что связался с ним. Этот самонадеянный жирдяй еще никак не окупил своего участия в деле, а уже читал мне нотации! И, самое скверное, я уже не мог от него избавиться. Надо было сразу идти к старику или к Рауффу, но я доверился гомункулу, позволил ему заморочить себе голову…

Вернувшись, я сделал то, чего прежде никогда себе не позволял – кинул под язык четыре грана сомы.

* * *

Тот месяц я всегда буду вспоминать, как один из самых утомительных и нервных периодов за всю Сиамскую кампанию. Несмотря на то, что активность ублюдков в окрестностях Древнего Зуба снизилась и наши вендельфлюгели порхали привольно, точно беззаботные пташки, не могу сказать, чтобы моя жизнь сделалась легче. Напротив, я уставал так, как иной раз не уставал даже в Банчанге.

Поставки зелья в окрестные гарнизоны забирали прорву времени и сил. Настолько, что порой я чувствовал себя не скромным хауптманом в тыловой глуши, а по меньшей мере генералом, ведущим утомительную и тяжелую войну. Мне приходилось разбираться с недобросовестными поставщиками, норовящими зажилить половину товара, и прожженными сиамскими менялами, пытающимися надуть меня на каждой сделке с таким детским простодушием, что я всякий раз поражался до глубины души. С крестьянами, выращивающими опийный мак и гашиш на тайных полях, затерянных в джунглях. С не в меру ретивыми служаками из инспекционной комиссии – те землю рыли лапами, чуя звенящие возле них денежки, да все никак не могли меня поймать на горячем.

Да, я зарабатывал как никогда прежде, но и терял куда больше.

Не в меру шустрый лейтенант из Пхангна украл у меня целый мешок дурмана. Следы были запутаны ловко, но недостаточно ловко, чтобы сбить нас с Поллуксом. Спустя неделю на обоз, в котором он ехал, напали сиамские мятежники. Перебили охрану и лошадей, забрали телеги, а его самого, подпилив сухожилия, водрузили на муравейник. К тому моменту, когда его обнаружила спешно посланная спасательная партия из рейтары, он был еще жив, но объеден настолько, что мяса на его костях не хватило бы и на хороший бутерброд. Это обошлось мне в двадцать восемь гульденов.

В Краби пиздоглазые ублюдки напали на город под покровом ночи, усыпив сторожевых демонов, и сожгли три наших пакгауза. Два с порохом и лошадиной сбруей, один – с моим товаром. А ведь с ними все было условлено, более того, каждый из них получил по шесть талеров со строжайшими инструкциями… Чистый убыток – сто сорок гульденов.

В Транге меня подстерегали другие проблемы. Только прибывший из Германии интендант, памятуя пословицу о новой метле, которая метет чисто, устроил настоящее расследование, силясь установить, куда уплывают денежки из его ведомства и почему в его роте половина драгун ходит без ружей. Мы с Поллуксом слишком поздно спохватились и позволили ему заполучить некоторые плоды, которые могли бы стоить куда больше тех истекающих гноем фруктов, что продаются на местных рынках… По счастью, новый интендант оказался не только порядочным и прозорливым, но и мудрым человеком – запросил за них двести гульденов. Спустя неделю его застрелил на дуэли какой-то заезжий бретер. Это обошлось мне дешевле, но не на много – сто сорок гульденов.

Поля белладонны под Сураттхани по недосмотру оказались опрысканы алхимической дрянью с наших же вендельфлюгелей – как выяснилось, сиамцы просто побоялись мне об этом донести. Урожай был обилен и быстро разошелся по окрестным гарнизонам. А спустя неделю мы сбились с ног, пытаясь проследить все партии и выкупить их обратно. Впитавшая в себя алхимический яд белладонна дала страшный эффект – вызывала обширное омеднение тканей, превращая головы в хлюпающие и скрежещущие на плечах медные слитки, ощерившиеся во все стороны обломками костей. Семеро скончались, но еще одиннадцать выжило – и каждому мне предстояло заплатить по тридцать гульденов.

Не знаю, как бы я справлялся со всем этим, если бы не мой дорогой Поллукс. Начав с финансовых расчетов, он быстро взял в свои руки все делопроизводство, а также корреспонденцию и сношения с поставщиками. Свет не видывал более покладистого, деятельного и сообразительного помощника. Одной минуты хватало ему, чтобы посчитать, во сколько обойдется подкупить нового коменданта в Транге, нанять дополнительно шесть человек в Као-Лак и снарядить грузовой люфтбефордерунг из Пхаттхалунга в Хатъяй. Да, к тому времени мой товар доставляли уже не ведельфлюгели, эти стрекочущие беспокойные хищники, а большие небесные машины, обороты неуклонно росли и груза делалось больше.

Сперва я контролировал Поллукса, позволяя ему подсказывать мне, но не более, однако скоро до того в нем уверился, что отдал в его крошечные сухие ручки изрядную часть дел. Видят адские владыки, он справлялся с ними лучше, чем целый штат писцов, счетоводов и бухгалтеров. Да и мне, по правде сказать, опротивела эта работа. Я грезил большим. Оберскими галунами и золотым шитьем…

К слову сказать, после того, как атаки на наши вендельфлюгели прекратились, жизнь в Древнем Зубе быстро вернулась в прежнее русло, образовав привычную, неспешно текущую, реку. Генерал-майор Штайнер был столь доволен этим обстоятельством, что даже дал пару безвкусных балов для офицеров и их жен. Никчемный болван. Он даже не подозревал, что человек, который ответственен за наших «птичек», сидит у него под носом, в каменном мешке. И я со своей стороны делал все возможное, чтобы это осталось от него в тайне.

С Рауффом было сложнее. Его звериная интуиция, отточенная в рейдах, делала его опасным противником, которого куда как тяжелее сбить со следа. Он не унялся даже после того, как нападения прекратились, напротив, совершенно измучил свой «летучий отряд» внезапными рейдами. Он чуял, что добыча близка, но не понимал, откуда доносится запах. Благодарение Аду, мне удалось на время выхлопотать себе отпуск – я сказал, что раны все еще беспокоят меня и пройдет по меньшей мере четыре недели, прежде чем они перестанут мешать мне сидеть в седле. Рауфф был вынужден оставить меня в покое.

Я получил заслуженный отдых и спешил использовать его самым плодотворным образом.

Три или четыре раза в неделю мы с Ренндорфером навещали сиамца. Навещали бы и чаще, но воспротивился доктор Фойриг. Может, этот человек и демонолог, решительно заявил он, но он все же в первую очередь человек, а человеческое тело не способно так быстро восстанавливаться после наших визитов. Нам пришлось с этим согласиться. Снедаемый нетерпением Ренндорфер применил к нашему гостю столь многие известные методики получения сведений, что менее крепкий человек уже давно вручил бы свою душу адским владыкам. Что ни говори, сиамцы – чертовски крепкий народ. Кроме того, я регулярно накачивал его своими зельями, не давай впасть в бред и забытье. Дьявол, он получал больше, чем многие мои покупатели, не заплатив за это ни единого гроша!

— Мы выжмем его досуха, — уверял всякий раз Ренндорфер, выходя из каземата и легкомысленно насвистывая, — Это то же самое, что есть устриц. Рано или поздно раковина поддается и, уверяю вас, я уже слышу треск.

Я тоже слышал треск, но обыкновенно лишь тогда, когда он, потеряв терпение, брался за щипцы для дробления костей. Даже обессилев от боли и напоминая распластанный пустой мешок, исторгающий из себя кровавую пену, наш гость твердил одно и тоже. Под конец я даже бросил вести протокол допроса, все равно в нем не было ни единого членораздельного слова.

«Последний раз повторяю, кому из свиты Гаапа вы присягнули?»

«Ауу-у-у… Э… Аухфы…»

«Поили ли вы его кровью – своей или чужой?»

«Ахх-х-х… Рхыы-ы-ы… Аургкх…»

«Чем вы платили русским за зенитных демонов, золотом или медью?»

«Архххх-х-х…»

С тем же успехом можно было допрашивать издыхающую лошадь. Сонгчай хрипел, дергался, грыз окровавленные губы – но молчал. Чертов упрямый орех! В своей сердцевине он таил неземную сладость, но обладал воистину каменной скорлупой. Мы с Ренндорфером ожесточенно бились над ним, сменяя друг друга, но под конец тоже прилично выдохлись, наше былое воодушевление превратилось в нервозный, свойственный старым псам, азарт.

После таких допросов я возвращался, пребывая в еще более скверном настроении, и часто вынужден был принять дозу сомы или хаомы, чтоб успокоить нервы. Пару раз я здорово перебрал, может потому некоторые процессы, которые я привык контролировать, оказались предоставлены самим себе, породив весьма причудливый результат.

Кажется, это случилось в начале марта. Я вернулся в свои покои, здорово раздосадованный. Ренндорфер пустил в ход какие-то особенные крючки для подсечения ребер, дающие, по его словам, неизменно превосходный результат, но они оказались совершенно бесполезными. Тем днем я выпил за обедом двойную порцию сдобренного спорыньей вина, а потом…

Поллукс заговорил со мной, кратко сообщая цифры торговых операций, но я лишь махнул рукой – не до того.

— Заткнись, ты, чертова бородавка!

И мой маленький законсервированный друг, кажется, понял, до чего скверно у меня на душе, потому что перестал бомбардировать меня этими никчемными сведениями и произнес:

— Давайте оставим цифры, мастер. Они никуда не скроются, — голос у него сделался тягучим и сладким как мёд, щедро сдобренный дурманом, — Я знаю, эти пытки истощают вас, но уверяю, каждая капля дрянной сиамской крови, выпущенная вами, не пролита впустую. Она – камень в основании башни. Высокой мощной башни под названием «Фон Лееб», которой суждено утвердиться и возвыситься над всеми прочими. В этой крепости много людей, считающих, что держат ситуацию в своих руках, но они все – слепые глупцы и ничего более. Ренндорфер думает, что он – главный охотник, но он лишь раздувшаяся спесивая жаба. Рауфф – никчемный пес, рыщущий в джунглях, которому бросили кость. Штайнер – древняя развалина. Никто из них не знает, что именно вы сжимаете ниточки, мастер.

Эти слова дурманили не хуже спорыньи.

— Ты льстишь мне, маленький уродец?

Гомункул прижался своим отвратительным лицом к стеклу:

— Мы оба знаем, Пхукет — лишь пыль на ваших сапогах, мастер. Вы шагнете дальше. И адские владыки, которые любят дерзких, уже готовят для вас место в своих хрониках. Не рядом с теми, кто молится — рядом с теми, кто берет.

Я выдохнул, сам не заметив, что задержал дыхание.

— А ты опасный ублюдок, Поллукс…

— О, да, мастер, — он улыбнулся своей жуткой щербатой улыбкой без зубов, — но я ваш ублюдок. И победу мы тоже разделим на двоих…

Я приблизил банку к лицу, разглядывая его сморщенное тельце. Оно выглядело как недоношенный плод, вытолкнутый злой материнской утробой прямиком в уличную канаву. Он был омерзителен. Бесконечно уродлив. Гадок даже по меркам Сиама, где все погрязло в смраде и разложении. Но…

Я медленно открыл банку. Консервирующая жидкость, в которой плавал плод, пахла отвратительно, как протухшая рыбная похлебка. Даже в будуаре дешевых шлюх пахнет пристойнее. Но я ощутил, как наливается мягким теплом гульфик моего камзола. Я опустил пальцы в жидкость и мой маленький помощник задрожал, протягивая свои дрожащие сухие ручонки навстречу. Я мог изувечить его одним неосторожным движением пальцев, не более сильным, чем обычный щелчок. Но я знал, как он хрупок и потому мои пальцы двигались осторожно, даже с некоторой почтительностью, словно прикасались к живой святыне.

Изувеченный цыпленок. Порочный плод с полупрозрачной кожурой. Гроздь полуразложившегося винограда.

Узловатое тельце Поллукса, покрытое сетью набухших вен, задрожало у меня на ладони. Я много раз видел, как люди дрожат в пароксизме телесного блаженства, подпитываемого похотью, но ни те из них, что получали от меня золото, ни те, к шее которых я приставлял нож, не выглядели настолько изысканно в своей беззащитности.

Мы потянулись друг к другу. Не так, как это делают припудренные любовники на сцене, изображающие страсть. Жадно, как голодные твари из сиамский джунглей. Мы были калеками - оба. Он - уродливый плод в пробирке, дитя алхимии. Я – лжец, озлобленный на весь мир. Мы оба не знали, что такое любовь и не нуждались в ней, наши ласки были звериными инстинктивными и неумелыми. Но мы нашли друг друга.

А дальше…

Не стану рассказывать, что за этим последовало. Любовь существ столь разной природы проще изучать по медицинским атласам, чем по трогательным любовным балладам. Да я и не хочу посвящать этим воспоминаниям больше времени, чем это необходимо, на то есть причины. Кроме того, вы все равно не способны их оценить. Черт, я бы и сам расхохотался, если бы мне, только прибывшему в Пхукет, кто-нибудь сказал, что я заведу такие привычки. Гомункул – это даже не человек, это несформировавшийся зародыш, вытащенный из брюха матери, вскормленный алхимическими зельями и тщательно просчитанными дозами адских энергий. В моих глазах эти сморщенные ублюдки годились разве что для украшения кабинета. Но Поллукс…

Он был мудрее многих. Только он один мог развеять мои страхи и мою досаду, когда я приходил, дрожа от гнева, с очередного бесплодного допроса, покрытый запекшейся чужой кровью и липкой, похожей на холодную слизь, испариной. Он утешал меня, мой маленький консервированный мудрец, находя нужные слова, или, напротив, заставлял пылать страстью.

Я водружал банку на письменный стол, открывал крышку и… Не стану описывать дальнейшее. Его крошечное тельце не было достаточно сформировано, чтобы вступать в соитие, но мы были достаточно терпеливы и изобретательны, чтобы не гнать лошадей. Мы придумывали ласки, которые доставляли удовольствие нам обоим, мы неустанно экспериментировали и сделали многие интересные открытия, о которых, уверен, никогда не было известно доктору Фойригу, этому почитателю гомункулов. Мы… мы были почти счастливы, наверное.

Даже сейчас я помню его прикосновения. Прикосновения холодных мокрых крошечных пальчиков… Я позволял ему ползать по мне, а сам…

К делу.

В марте шестьдесят восьмого жизнь немного встряхнула наш сонный Пхукет. Произошла та история в Сонгкхла.

Сонгкхла была небольшой рыбацкой деревенькой на юге Сиама, слишком мелкой даже для того, чтобы держать там постоянный гарнизон. Какой-то мудрой голове из штаба пришла восхитительная идея отправить туда отряд, чтобы хорошенько перекопать. Демоны-шпионы утверждали, что там скапливается в последнее время много алхимического добра, верный знак того, что в деревне производят ловушки и оружие. Возможно, все и кончилось бы рутинной проверкой, если бы этим занимались обычные мушкетеры. В конце концов, это была привычная часть их работы. Но где-то в планы закралась накладка, и в Сонгкхлу были отправлены доппельзольднеры.

Этих парней старались не допускать до обычной работы, приберегая для особых случаев, по части которой они были большими мастерами – штурма крепостей и зачистке очагов сопротивления. Эти парни получали двойную плату и, уверяю, не за то, что знали больше солдатских песен или отличались непревзойденными манерами. Каждый из них был похож на голодного демона. Их плоть была пронизана таким количеством адских чар, что едва не трещала под доспехами, кроме того, они почти всегда находились на грани боевого исступления. Они могли бы хлебать мои зелья ведрами, точно легкое вино…

Нельзя было посылать их в Сонгкхлу. Тем более, роту хауптмана Вильгельма Келлера.

Они оцепили ее так, словно она была неподавленной сиамской крепостью, взяли в полную осаду. И начали трясти так, как лисица трясет полузадушенного цыпленка. Нашли древний фитильный пистолет, несколько мешков риса в тайнике, какие-то невнятные письма на рисовой бумаге, которые были сочтены шпионскими донесениями… У доппельзольднеров Келлера мгновенно налились кровью глаза.

За месяц до того их отряд порядком потрепали мятежники в русле Меконга. Сонно колышущаяся река исторгла из себя тысячи ядовитых тварей, которые карабкались на тяжелые парусные билландеры и жалили отдыхающих доппельзольднеров. От яда их тела набухали и лопались внутри доспехов. Несколько десятков, воя от страшной боли, бросились в реку – и та охотно поглощала их, клацая зубами… Неудивительно, что ребята Келлера сплошь и рядом видели сиамских мятежников.

То, что произошло в Сонгхле, быстро стало мрачной легендой – одной из тех мрачных легенд, что кружат вокруг Сиамской войны. Я не был там, но некоторые мои агенты, бывавшие в тех краях, доносили страшные вести. О чудовищных ритуалах, которые вершили доппельзольднеры Келлера. О невероятных тварях, которые выпростовывались из щелей мироздания, ощутив дурманящий аромат разлитой крови. О вое жертв, который разносился на многие мейле, и небе, которое сделалось кроваво-красным…

Историю хотели было замять в Гофкригсрате, но недостаточно ловко. Какой-то миннезингер и пасквилянт Зеймур Херш проведал о ней и разразился сборником песен, от которых благопристойные немецкие фройляйн впадали в истерику. Они ведь искренне считали, что императорская армия здесь, в краю плотоядных джунглей, несет свет свободы погрязшим под ярмом Гаапа дикарям… Историю раздули столь громкую, что хауптман Вильгельм Келлер даже угодил под офицерский суд, впрочем, отделался тремя годами ареста в крепости, вернулся домой и впоследствии стал ювелиром.

Из-за этого случая к нам в Пхукет зачастили ордонансные и внеордонансные проверки, чем порядком разбередили наше болото. Когда с одной стороны тебе грозят отравленные бамбуковые копья, а с другой – взыскания и кондуиты, даже самый завзятый служака будет ощущать нервозность. Едва было все эти бесконечные проверки схлынули, как мы вздохнули с облегчением, но, как выяснилось, рано.

Началась та самая злосчастная эпидемия среди гомункулов.

* * *

Это случилось в конце марта, когда джунгли вступили в короткий блаженный период затишья, перестав испускать гнилостный смрад и атаковать нас волнами ядовитых мух. Перепачканный заскорузлой сиамской кровью (Ренндорфер, несмотря на свою опытность, не всегда справлялся сам), я с трудом ковылял, намереваясь поскорее добраться до своих покоев, когда услышал горестный крик генерал-майора Штайнера, донесшийся из его кабинета. С побледневшим от ужаса часовым вы ворвались внутрь и обнаружили Надежду Берлина по-старушечьи охающим над раздувшимся багровым тельцем Арминия фон Тевтобурга, лежащим среди осколков чайника. Оказывается, когда он отвлекся прочитать рапорт (это были порнографические гравюры по три крейцера штука, но я тактично не обратил на это внимания) его малыш выбрался из банки, поковылял по столу и рухнул со стола прямиком в чайник с чаем, лишь недавно залитый кипятком. Страшная смерть для такого малыша. Спешно вызванный доктор Фойриг на протяжении нескольких минут предпринимал попытки вдохнуть жизнь в это крошечное маленькое тельце, но тщетно – то разлагалось прямо на глазах. Горстка плоти, сморщенная консервирующими зельями, быстро исторгала из себя остатки чар.

Досадный несчастный случай, но генерал-майор убивался так, словно похоронил члена своей семьи. Кажется, он в самом деле был привязан к своему малышу. Пребывая вследствие этого в дурном расположении духа, хозяин Крепости Пхукет завалил работой всех офицеров гарнизона, мало того, отменил многие поощрения, которым намеревался было дать ход. Казалось бы, умер комок плоти размером чуть более спелой брюквы, но даже одна эта смерть поколебала каменные чертоги Древнего Зуба сильнее, чем пороховая бомба из бомбарды, запущенная злокозненными сиамцами.

Следующим погиб Рудиберг фон Россфлейш, шталмейстерский гомункул. Он подстригал своему хозяину ногти маленькими изящными ножницами и выглядел вполне довольным жизнью (шталмейстер баловал его сильнее, чем своих лошадей). Но стоило Херсману выйти по нужде из комнаты, как он услышал тонкий вскрик, а вернувшись, обнаружил гомункула исходящим кровью и с распоротым горлом – словно кто-то распорол его алебардой от горла до паха. По всей видимости, бедняга споткнулся и вонзил себе в грудь ножницы для ногтей… Шталмейстер Херсман был безутешен, за три дня он купил у меня столько спорыньи и дурмана, что хватило бы, чтобы убить рейтарскую лошадь…

Еще через день за ними последовал Счастливчик, бывший питомцем провиантмейстера Бобеля. Вновь несчастный случай – умудрился открыть банку, выбрался на подоконник, где был атакован чайкой, разорван пополам и частично съеден. В течении следующих трех дней за ним последовало еще дюжина собратьев. Какое-то время мы утешали себя невероятным совпадением, но вскоре даже кромешному тупице, не способному выслужиться выше фельдфебеля, сделалось очевидно – речь идет не о череде трагических случайностей, но о спонтанной серии самоубийств. Гомункулы Пхукета, словно впав в чудовищный транс или подверженные проклятью, лишали себя жизни один за другим. Гомункулы фельдцойгмейстер Мельхорна, впав в помешательство, одним пригожим днем растерзали друг друга с яростью голодных пираний, хотя прежде превосходно ладили. Гомункул квартирмейстера Штарка, тот самый, что ходил в чине капрала, размозжил себе голову о стенку банки – бился в нее так долго, что череп его треснул как виноградина…

Оберфельдарцт Фойриг лишь чесал себя в затылке и щипал бороду, не в силах объяснить это явление. На гомункулов иногда находит что-то подобное, только и смог сказать он, что-то вроде того, что иногда случается с домашними канарейками. Нелепая тяга к смерти. На них временами находит что-то вроде помрачения, страшной мании, которая заставляет их разбиваться, падая навзничь, нарочно устремляться к дверям, чтобы быть раздавленными, или искать прочей смерти. Никто не знает, почему это происходит.

Офицеры Пхукета, успевшие привязаться к своим любимцам, силились сохранить им жизнь, запирая в банках и приглядывая за ними, как не приглядывают за королевскими сокровищницами, но тщетно, злосчастная эпидемия лишь набирала обороты. Если существо всерьез вознамерилось свести счеты с жизнью, рано или поздно ему это удастся, даже если в нем силы что в полудохлом воробье. Гомункулы вскрывали себе животы спрятанными осколками бритв, глотали пуговицы или осколки стекла, душили себя припрятанным обрывком шнурка…

Ни один из них перед смертью не вел себя подозрительно, все были довольны жизнью и вели себя как обычно. Ни один не демонстрировал хандры или той апатии, что овладевает больными животными. Они просто умирали, и все.

- Такое иногда бывает с нашим братом, - неохотно признал Поллукс, когда я пристал к нему с расспросами, - Никто не знает, из-за чего. Это словно невидимый ветер, дующий из середки Ада, несущий на своих крыльях погибель. Мы, гомункулы, тесно связаны между собой невидимыми нитями сквозь эфир. Если один подхватил хворь…

- Но ты?.. Ты не болен?

Мой несвежий мудрец закатывал глаза.

- Смею надеяться, меня эта болезнь обошла стороной, мастер. Не то, чтобы я был сильнее прочих, но определенно осторожнее. Я непременно почувствую опасность, откуда бы она не приближалась.

Несмотря на это, всякий раз, возвращаясь домой, я чувствовал предательские слабые удары своего сердца и всякий раз с облегчением вздыхал, когда видел своего любимца невредимым. Увы, эта загадочная болезнь, поразившая мелкий народец, хоть и обошла меня стороной, причинила ужасающее опустошение для торговли. Вся моя сеть, над созданием которой я трудился долгие месяцы, зияла кровоточащими дырами, кое-где из нее были вырезаны целые куски.

Замены не предвиделось. Фойриг имел возможность в одночастье озолотиться, если бы заменил гомункулов всем осиротевшим офицерам Пхукета, но ничего не мог поделать. Мор, прошедший по Сиаму весной шестьдесят восьмого, оказался столь опустошителен, что все лавки, с которыми он имел дело, позакрывались. Даже в Бангкоке, по его словам, невозможно было раздобыть живого гомункула, уцелевших после эпидемии разбирали за сто гульденов, дороже, чем породистых скакунов. Пожалуй, вместо того, чтобы корить судьбу, мне стоило поблагодарить адских владык…

Я еще не знал, что мы на всех парах движемся к катастрофе.

* * *

Это был славный денек, один из тех немногочисленных славных деньков, которые адский владыки отпустили Сиаму в шестьдесят восьмом году. Незадолго перед этим прошел тропический ливень. Состоящий из едкой алхимической дряни, он не очень-то освежал, зато заставил всю мерзкую живность уползти обратно в норы, кроме того, приглушил на время липкую жару, пропитанную сладким зловонием джунглей.

Генерал-майор Штайнер накануне изволил проиграть в штосс шестнадцать талеров и это произвело на него, неисправимого скрягу, такое тягостное впечатление, что он пропил следом еще сорок и не ожидался в крепости до завтрашнего утра. Может, у меня больше не было доверенного шпиона в опочивальне хозяина Древнего Зуба, однако его привычки я изучил должным образом. В его отсутствие дисциплина, и так невысокая, падала до прискорбно низких значений, так что даже дежурные офицеры, эти евнухи со сплющенными от постоянного сидения задницами, спешили убраться подальше. В такие дни всю Крепость Пхукет могла бы захватить одна сиамская старуха с кухонным ножом.

Я не собирался упускать столь благодатную возможность для отдыха. Приняв немного опия, я лежал в кровати и слушал музыкальную шкатулку – кристалл с «Готтфридов Дирижабль». Как раз играла соната «Белый Зверь»:

Обитатели шахматной доски

Подскажут тебе направление

Откуси кусочек Ада

Отправь свое сознание вниз

Спроси-ка об этом Алицию

Наверняка она знает, о чем речь…

Скрипки нежно звенели – словно кому-то шелковыми струнами перепиливали хребет, литавры равномерно дробили кому-то кости и клавесин рассказывал кому-то свою древнюю нескончаемую сказку… Это было так прекрасно, что я невольно заворчал, когда кто-то забарабанил в дверь. Я даже открыл было рот, чтобы послать этого ублюдка к черту, когда сообразил, что во всей крепости лишь один человек, пожалуй, был способен столь бесцеремонно и дерзко нарушать мой покой. И это, конечно, был он.

Ренндорфер распахнул дверь, едва только я отомкнул засов, и вошел внутрь – тяжело дышащая рептилия, с большим трудом выбравшаяся на берег из своего болота и зло зыркающая по сторонам. В другое время я ощутил бы некоторое злорадство – не так-то много сыскалось бы людей, способных разозлить главного шпика и не пожалеть об этом – но в тот момент ощущал лишь раздражение. Кроме того, принял слишком много опия.

Это все джунгли, распроклятые джунгли… Край скверны, гнили, упадка. Они заразили меня, через какую-то царапину отрава проникла внутрь и моя душа тоже гниет, заживо разлагаясь внутри тяжелого доспеха из костей и мяса… Моя душа…

Песня близилась к концу и Гретель Шлик истошно визжала, захлебываясь лающим смехом, словно ее, пьяную, трахал целый отряд ланскнехтов:

Багровая Королева отгрызет тебе голову!

Вспомнишь тогда, что твердило тебе отродье

Покорми свою душу! Покорми свою душу!

Покорми свою душу!..

Ренндорфер, потеряв терпение, захлопнул музыкальную шкатулку и только тогда я начал немного понимать, что он говорит.

— Дьявол, фон Лееб! Ваше предприятие скоро разорится, если вы будете съедать больше снадобий, чем продаете! Придите в себя, у меня есть важные новости.

Они с Поллуксом обменялись взглядами, на миг мне даже показалось, что я услышал звон вроде того, что издают, сталкиваясь, два эспадрона. Оба на дух не выносили друг друга и оба были слишком самоуверенны, чтобы это признавать. Я хихикнул – опий хоть и выветривался понемногу из крови, сообщил мне странное чувство юмора. Два великих хитреца из Древнего Зуба. Каждый из них мнит себя записным манипулятором, натягивающим ниточки, но ни один не знает, что его дни закончатся здесь, в липком краю.

И тут наконец до меня дошло. Если Ренндорфер в нарушение всех условленных правил врывается ко мне посреди дня, это значит одно из двух. Либо архивладыка Белиал послал за мной из бездн Ада, чтобы сделать своим личным сенешалем, либо…

— Черт! — выдохнул я, разом трезвея, — Выкладывайте! Он… он заговорил?

Ренндорфер смерил меня неприязненным взглядом, но не смог перебороть себя и расплылся в улыбке, съежившейся среди его подбородков:

— Как будто могло быть иначе. Дело сделано, дорогой хауптман.

Где-то на полке негромко засопел Поллукс. Не иначе, взревновал к чужому успеху. Наверняка он и сам мог бы разговорить пленного сиамца, подумал я, если бы у него было время и возможности. Этот малец, даром что был заточен в банке, обладал недюжинным талантом садиста – я замечал это, когда смеху ради запускал к нему в банку пойманную живую мышь или какого-нибудь жука…

— Что он сказал?

Ренндорфер ухмыльнулся.

— Во имя сорока тысяч язв, пересказать это – то же самое, что попытаться передать великую симфонию из самого Ада. Я думаю, вы должны сами это услышать.

У меня не было большого желания тащится в каземат, опий всегда сильно расслабляет мои члены, но в этот раз у меня не было желания злиться на Ренндорфера.

Заговорил! Заговорил!

— Вперед!

Я выскочил прочь, едва успев натянуть ботфорты и надеть дублет. Последнее, что я видел – пристальный взгляд гомункула. Не сомневаюсь, маленький ублюдок уже думал, какую пакость подстроить жирной жабе. И я надеялся, он придумает что-то изобретательное.

— Запел сегодня утром! – Ренндорфер пыхтел, как походная кухня, но не сбавлял шагу, что позволяло ему не отставать от меня, - И так славно, что я едва не прослезился. У нашего малыша, оказывается, великолепный голос! Черт побери, я бился три недели. Использовал все методы, даже те, что прежде не давали осечек. Некоторые старые приемчики… Тщетно! Я уже было уверился, что наш желтокожий друг отдаст свою душу адским владыкам, но так и не разомкнет своих драгоценных уст, однако… Чудо! Настоящее чудо!

— Боюсь, именно чудеса такого сорта вам и по плечу, — пробормотал я, даже не надеясь уязвить его потрохов сквозь толстую шкуру, — Но отдаю вам должное, это была непростая работа!

Какое-то время, как только мы с Ренндорфером заключили наш пакт, я пытался соревноваться с ним, но быстро понял, что если Ад не наделил тебя талантом в этом отношении, нет смысла и пытаться состязаться с профессионалом. Ренндорфер был на голову выше меня в этой науке. Что там, он нес на своих обрюзгших плечах мудрость поколений.

Пока я пытался бесхитростно дробить пленнику фаланги пальцев (ужасно непростая работа, даром что я раздобыл специальные щипцы), оберст-лейтенант орудовал какими-то хитроумными сверлышками, сверля кости так элегантно, словно намеревался соорудить из них узорную табакерку. Около недели я пытался соперничать с Ренндорфером, но в конце концов опустил руки, признав его превосходство и доверив собственноручно заниматься этим делом. Отчего нет? Мне не улыбалось каждый день по часу чистить руки от чужой крови, кроме того, даже мой грубый слух пушкаря не выносил этих чертовых криков. Пусть уж сапоги тачает сапожник! Кроме того, я знал, что бы Ренндорфер ни выведал у пленника, без меня ему не добраться до русских агентов и их злополучных демонов.

Я не был в каземате вот уже две недели и, судя по тому, с какой злой грацией Ренндорфер одолевал лестницы, а также тому, что его фигура как будто бы немного сдулась с боков, эти две недели он не почивал на перинах, а трудился, как рудокоп из Шнееберга. И теперь радовался, как ребенок.

— Воистину, сам Гаап наделил этого парня стойкостью. Я опробовал на нем все свои излюбленные произведения. «Наставление по терпению и железу», «Цветник болезненных наслаждений», «Сад земных мук», «Риторику дыбы», «Серебряную скрижаль боли», «Первый стон», - Ренндорфер сыпал названиями неизвестных мне трудов так запросто, словно это были его приятели по картам, - Специальные, на заказ сделанные, тиски из Дортмунда… набор крючков, чистая бронза… шип для костного мозга…

Под конец мне удалось набрать достаточный темп, чтобы жирный ублюдок стал задыхаться, но даже это не заставило улыбку сползти с его дряблого лица.

— Прошу! — провозгласил он, когда мы оказались возле окованных дверей каземата, и выглядел в эту минуту по меньшей мере как граф, отворяющий бальную залу, - О, вам понравится. Я знаю, мой дорогой, вы привыкли черпать удовольствие из других источников, однако… Думаю, вы будете впечатлены проведенной работой.

Да, я определенно был впечатлен. Я ожидал увидеть нашего сиамца, пусть и в плачевном виде, прикованным цепями в углу. Я знаю, как выглядит человек, которого пытали три недели и не тешил себя ложными ожиданиями. Три недели в руках у Ренндорфера – это как три вечности в адских дворцах, где пытки подают как изысканные яства. Но то, что я увидел, здорово отличалось от моих ожиданий.

Вместо узника я обнаружил что-то, что сперва показалось мне алхимической лабораторией, оборудованной в самом неподходящем для этого месте. Ренндорфер раздобыл где-то три или четыре грубых стола, на которые водрузил целую армию пыхтящих дигестеров, изрыгающих молочный пар атаноров и блестящих Папиновых котлов[5]. Вот только пахло здесь не едкими химикалиями, а… Как в разделочном цеху на скотобойне, пожалуй. Скверный запах с тухлинкой, который так тяжело вывести.

[5] Папинов котел – лабораторное оборудование, изобретенное французским физиком Дени Папеном в 1681-м году, герметичный сосуд, прообраз автоклава.

— Где он? — резко спросил я, крутя головой.

— Здесь, — улыбнулся Ренндорфер, - Здесь, до последнего ногтя.

Тогда-то я и понял.

Он в самом деле был здесь, наш несчастный пиздоглазый друг. Только занимал теперь куда больше места. Какие-то его части покоились в булькающих ретортах, напоминая перезрелые фрукты, какие-то требовали небольших бочонков, соединенных друг с другом журчащими клистирными трубками – трудолюбивые демоны качали через них кровь, лимфу и прочие жидкости, которые циркулируют в человеческом теле. За воздух отвечали небольшие меха, расположенные в углу, который Ренндорфер, верно, умыкнул в крепостной кузне. Ритмически сокращаясь и астматически перхая, они наполняли пленника воздухом через хитроумно устроенную сеть патрубков. Для некоторых частей ему, как видимо, не хватило лабораторной посуды – двенадцатиперстная кишка расположилась в большой бутыли из-пол рислинга, почки устроились в грязной стеклянной банке, а многие органы и вовсе непринужденно расположились в медных кюветах, по крайней мере, в одной из них я увидел беспорядочную груду расплющенных пальцев, среди которых можно было разглядеть неровно обрезанное ухо и почему-то член. Член у сиамца оказался маленьким и сухим, как змея, я почему-то отметил это, но больше машинально.

Да, он весь был здесь – до последнего ногтя, по меткому выражению Ренндорфера. Ногти плавали в какой-то бутыли медного стекла и выглядели даже чище, чем прежде – ровные роговые пластинки, напоминающие полупрозрачные грибы. В другой ситуации это зрелище, пожалуй, даже умилило бы меня.

— Черт побери! — выдохнул я, с изумлением озираясь, — Я думал, вы собираетесь выжать из него информацию, а не разобрать на запчасти!

Ренндорфер снисходительно похлопал меня мягкой, как губка, ладонью по плечу.

— Сказывается ваш малый опыт в этом деле, хауптман. Наш друг был весьма несговорчив, так что мне пришлось применить к нему принципы, которые с успехом использовали еще наши далекие предки. В частности Гай Юлий Цезарь. Разделяй и властвуй – помните?.. Могу сказать, что мне удалось и первое и второе. Против каждого его органа я соорудил персональную пытку. Я нашел все нервные клеточки в его теле и каждую из них заставил стонать от боли. И все равно он держался необычайно хорошо. Кричал, стонал, плакал, умолял, но не выдавал, где прячутся русские ублюдки. Я использовал против него все методы, которые изобрела имперская наука за последние триста лет. Багровая Вуаль, Одинокая Свеча, Мотылек, Нижняя Бахрома, Креветка… Подумать только, этот маленький желтокожий сукин сын едва было не посрамил всю нашу науку!

— Но вы нашли способ, — пробормотал я, с отвращением разглядывая пузатую реторту, внутри которой подрагивали человеческие миндалины, потемневшие и напоминающие раздавленные финики.

— Я нашел способ, — заверил меня Ренндорфер с улыбкой, - Изящный и эффективный. Маленький трудолюбивый демон, который перетирает в кашицу ваши позвонки, один за другим…

Чем дольше я смотрел на эту улыбку, тем противнее мне делалось. В своей жизни я видел много улыбок – хитрых, нервных, заискивающих, холеных, неуверенных, жалких, изящных... Но эта, жирная и самодовольная, вызывала у меня одно лишь отвращение. Жизнь – как обоюдоострый меч, подумал я, никогда не знаешь, какой стороной рубанет. Быть может, этой улыбке в скором времени суждено плавать в банке у меня на письменном столе?..

— Что вы узнали? – нетерпеливо спросил я.

Ухмылка Ренндорфера налилась, точно ядовитый плод на дереве. Черт, ну и жирная же она была! Пожалуй, чтобы исполнить задуманное мне пригодится хороший нож вроде тех, что используют скорняки…

— Клао ма аик!

— Пхом таи май кап чолом руанг мусанг кхон русиа ван тхи сип хок дуан мэсайон пхуттасаккарат сонг пхан ха рой сип ет. Муен кхын суан ныанг нгяо кхонг кха рот бот…

Сиамец заговорил, и я не сразу понял, откуда исходит голос. Он был тяжелый, монотонный, лишенный человеческих модуляций, словно эти слова выходили из жерла древнего колодца. Но где располагался источник? Окинув взглядом всю камеру я не мог разглядеть ни единого фрагмента крупнее яблока, так откуда же?..

Ренндорфер подмигнул мне и кивнул куда-то в сторону. Там, в небольшой прозрачной бутыли я увидел штуковину, которую можно было бы назвать и жуткой и изящной. Голосовые связки, трахея, язык, куски нёба… Это все было слеплено в подобие скульптуры, соприкасаясь так, как не соприкасается анатомически внутри человеческого тела. Но благодаря трубкам, накачивающим этот странный аппарат кровью и воздухом, оно говорило.

Он говорил.

— Кха сайян — кхвай сань суан тхуан бай чао муенг сай ай тханг таван ок кхонг прасат...

— И что это значит? – раздраженно спросил я, — Я не говорю по-сиамски!

— Это значит, что русские демоны практически у нас в руках.

— Да ну?

— У них есть уговор. У наших пиздоглазых друзей и русских ублюдков. Как вы и думали, демонов доставляют через Персию, морем. Уговор прост. Сиамцы берут сосуды с зенитными демонами, расплачиваясь за ними золотом и свежим мясом. Русским неважно, чье мясо, немецкое или сиамское, у их исчадий неизменно превосходный аппетит… Когда все демоны израсходованы, сиамцы подают знак – и русские лазутчики забрасывают следующую партию. Условный сигнал – три костра к востоку от крепости поутру. Место встречи – в джунглях, в трех мейле отсюда. И знаете, я ничуть не удивлен тому, что вы с вашим любезным Рауффом потратили столько времени впустую, рыская по окрестностям. Там целый чертов ритуал из условных сигналов и знаков. В одном месте надо произнести определенную фразу по-сиамски, иначе стерегущий тропу демон утащит тебя в болото вместе с лошадью. В другом – кинуть под ноги цветок бугенвилии…

Я ощутил истому во всем теле, такую сладкую, что могла бы дать фору даже хорошо очищенному опию.

— Вы ведь записали все это?

— Не стал осквернять бумагу. Но в этом и нет необходимости. Могу без ложной скромности сказать, что у меня великолепная память, хауптман.

Говорят, опытный мясник может по одному только виду смердящей дохлой коровы сказать, от чего она померла. Кажется, я научился находить много разных смыслов в одной-единственной улыбке Ренндорфера, хотя пахло от нее тоже как от несвежей коровы.

— Что вы имеете в виду?

— Только то, что я отправлюсь в джунгли вместе с вами и вашим славным отрядом.

Наконец я отыскал взглядом глаза сиамца. Лишенные век, безучастные, они плавали в какой-то реторте, точно пара маслин в коктейле. Я не был уверен в том, что они способны меня видеть, но на всякий случай подмигнул им.

— Не доверяете мне, оберст-лейтенант?

Ренндорфер по-отечески тепло потрепал меня по плечу:

— Единственное, в чем я уверен наверняка, хауптман, так это в том, что проник в мир через зловонную дыру между ног своей маменьки, но, сказать начистоту, и на счет этого существуют некоторые сомнения. Вы скользкий тип, фон Лееб. Я бы хотел сказать, как угорь, но зубы у вас помельче, вы другой породы. Скорее, как глист. Вы в самом деле думаете, что я отпущу вас одного на встречу с русскими эмиссарами? Иди знай, какую сделку вы с ними вздумаете заключить за моей спиной!

Это было так нелепо, что я едва не расхохотался. Но Ренндорфер вновь взглянул на меня – и мой собственный смех превратился в стеклянные осколки во рту.

— Вы думаете, я перейду под покровительство Гаапа?

Он невозмутимо кивнул.

— Мы до сих пор считаем русских за перемазанных кровью дикарей, однако пора признать – их купцы могут быть чертовски убедительны, если в этом возникает необходимость. И они умеют делать деловые предложения.

— Чушь собачья! — с уверенностью сказал я.

Одна только мысль, что германский офицер способен предать архивладыку Белиала, переметнувшись к этим дикарям в мохнатых шкурах, вызывала внутреннюю судорогу. Но Ренндорфер не спешил обращать дело в шутку.

— Вы так считаете? В моем… ведомстве существует мнение, что русским удалось так или иначе завербовать немало наших людей. Сами наполовину животные, они хорошо разбираются в низменных стремлениях души. А я, простите, недостаточно в вас уверен, чтобы отпускать на такое дело в одиночку. Нет, исключено. Я еду с вами. Чтобы убедиться, что… дело будет сделано как надо.

— Что ж, превосходно, — холодно заметил я, — Боюсь, в конюшнях Пхукета не найдется лошади, способной унести вас и не лишиться хребта, но я могу одолжить вам лафет от тяжелой мортиры, он должен выдержать… Вот только вы кое о чем забыли, дорогой специалист по тайнам.

— О чем же?

— Майор Рауфф. Если вы не забыли, он – командующим отрядом. Даже если вы каким-то чудом добьетесь включения вашей особы в нашу сводную партию, он не даст нам и шагу ступить. Рауфф не из тех, кого можно использовать втемную. Весь замысел будет раздавлен в зачатке.

— Это затруднение, — согласился Ренндорфер, однако почти сразу складки жира на его лице, изображающие морщины, разгладились, - Но, кажется, у меня есть идея, как его разрешить наиболее удобным и простым способом.

— Заключить договор с Рауффом?

Ренндорфер пренебнежительно фыркнул.

— И думать забудьте. Оставим солдафону его маленькие радости – звенеть шпорами да хлестать вино. Будем мудрее него и дальновиднее. Кажется, вы говорили, что у вас хорошие отношения с нашим коновалом?

— С оберфельдарцтом Фойригом? Пожалуй. Он даже вполовину не так умен, как его маленькие помощники, однако вполне полезен… Почему вы его вспомнили?

— Потому, что завтра вы пойдете к нему и попросите у него снадобье. Но не от головы или несварения – особого рода. Такое, чтобы на пару дней могло уложить человека в койку с симптомами, похожими на тропическую лихорадку. Уверен, у него отыщется что-то подобное.

— И для чего оно мне?

— Вы пожалуетесь ему на жизнь. Мол, непоседа-Рауфф считает, что вы уже достаточно оправились от ран, и хочет захватить вас на очередную прогулку, вы же не чувствуете себя в достаточной степени выздоровевшим. Да и вообще не намереваетесь покидать крепость в ближайшее время… Думаю, наш Парацельс вам не откажет. Все знают, до чего Рауфф помешался со своими прогулками.

Я медленно кивнул, легко подхватив кончик его мысли.

— Хотите выставить меня симулянтом? Дрюккебергером[6]?

[6] Дрюккебергер (нем. Drückeberger от sich drücken — «увиливать», «отлынивать») – обозначение для лодыря, норовящего увильнуть от исполнения обязанностей в том числе и через симуляцию болезни.

— Только не говорите, что ваша совесть этого не стерпит. Если мои расчеты верны, в ней еще осталось достаточно места на курятник и фруктовый сад. Кроме того, я же не сказал, что вы будете пить эту дрянь. Вы скормите ее Рауффу.

Этот план не мог похвастаться изяществом, но выглядел вполне интересно. Подобно тому, как опытный пушкарь проводит рекогносцировку перед боем, размечая поле мысленными границами и расчерчивая траектории стрельбы, я тщательно изучил его со всех сторон и вынужден был признать толковым.

— Рауфф сляжет с животом в ночь перед выездом и тогда я на правах старшего офицера сам поведу его отряд на прогулку?

Ренндорфер кивнул.

— А я присоединюсь к вам по пути. Никто в крепости не станет возражать, если вы примете управление бандой на себя. Вы – правая рука Рауффа, вы хорошо знаете окрестности, а лавровый венок героя лишь упрочнит ваши позиции. Вуа-ля! - как говорят поклоняющиеся архиврагу Фурфуру отродья. Мы оба в деле, при нас дюжина опытных рейтар – мы устроим засаду по всем правилам, а потом обрушимся на головы русских эмиссаров быстрее, чем голодная гарпия пикирует на добычу! А после можете полировать свой хер, хауптман. Потому что количество желающих отсосать его сделается так велико, что вы даже вообразить не в силах!

[1] Махаон – один из персонажей «Илиады» Гомера, лекарь и хирург, участник штурма Трои.

[2] Здесь: примерно 1,5 л.

[3] Арминий (16 год до н.э. – 21 год н.э.) – древнегерманский вождь, нанесший римскому войску знаковое поражение в Битве в Тевтобургском лесу.

[4] Цвайхандер – тяжелый двуручный меч немецкой пехоты.

[5] Папинов котел – лабораторное оборудование, изобретенное французским физиком Дени Папеном в 1681-м году, герметичный сосуд, прообраз автоклава.

[6] Дрюккебергер (нем. Drückeberger от sich drücken — «увиливать», «отлынивать») – обозначение для лодыря, норовящего увильнуть от исполнения обязанностей в том числе и через симуляцию болезни.