Оскар не пришёл в школу на следующий день.
Элиас заметил это сразу — пустая парта у окна, где Оскар обычно сидел, положив ногу на ногу, и рисовал в тетради карикатуры на учителей, пока фру Линдберг объясняла новую тему. На столе лежала забытая ручка с погрызенным колпачком — Оскар всегда грыз колпачки, когда думал, — и смятая бумажка, на которой было что-то нацарапано. Элиас сначала не придал значения: Оскар иногда прогуливал, особенно по пятницам, когда уроки казались особенно бессмысленными, а на улице светило солнце. Но когда Оскар не ответил на сообщение, которое он отправил в начале перемены, Элиас начал беспокоиться.
Он написал ещё раз. Потом ещё. Потом позвонил.
Гудки — длинные, бесконечные, монотонные — звучали в трубке, и каждый из них был как удар молота по его нервам. Тишина. Сброс.
Он написал Линнее: «Оскар не пришёл. Ты знаешь что-то?»
Ответ пришёл через минуту: «Встретимся в библиотеке».
На большой перемене он нашёл её в их обычном углу, за стеллажом с энциклопедиями. Она сидела, обхватив себя руками, и смотрела в одну точку на стене. Дневник лежал на столе перед ней — тёмная обложка, потёртые углы. Элиас уже научился понимать его настроение по тому, как он выглядит. Сегодня дневник казался довольным. Сытым. Как зверь, который только что поел и теперь довольно переваривает добычу.
— Оскар не пришёл.
Линнея подняла глаза. В них было что-то, чего он раньше не видел — не усталость, не грусть. Что-то похожее на страх. Настоящий, холодный страх, который замораживал кровь.
— Я знаю.
— Ты знаешь? — переспросил он. — Откуда?
Она помолчала, и её пальцы сжали край стола так сильно, что побелели костяшки.
— Вчера, после уроков, он подошёл ко мне, — сказала она. — Он спрашивал о тебе. О том, что с тобой происходит. Почему ты изменился. Он волновался, Элиас. Он видел, что ты не в порядке, и хотел помочь.
Элиас почувствовал, как внутри что-то похолодело, и холод этот разливался по груди, сжимая сердце.
— И что ты сказала?
— Я рассказала ему правду
— Что?! — Элиас вскочил со стула, и стул с грохотом отодвинулся назад, ударившись о стену. Библиотекарь — пожилая женщина в очках, которая сидела за стойкой, — шикнула на него, подняв палец к губам. Он сел обратно, чувствуя, как внутри закипает ярость, и понизил голос до яростного шёпота:
— Ты рассказала ему о дневнике? Линнея, ты с ума сошла? Зачем ты это сделала?
— Он бы всё равно узнал, — сказала она. — Он волновался за тебя. Он видел, что с тобой что-то не так, и не мог понять, почему его лучший друг то теряет способность играть, то находит её снова, то бросает театр. Он имел право знать.
— Право знать? — переспросил он, и его голос сорвался на крик. — Это не какая-то безобидная история, Линнея! Это дневник! Тот самый дневник, который забирает у людей самое дорогое! Ты понимаешь, что ты наделала?
— Понимаю, — сказала она. — Я понимаю лучше, чем кто-либо. Ты думаешь, я не знаю, что такое плата? Ты думаешь, я не знаю, что такое потеря? Я живу с этим три года.
— Тогда зачем? — спросил он. — Зачем ты рассказала?
— Потому что он спросил, — сказала Линнея, и её глаза встретились с его. — И потому что он твой друг. Настоящий. Он был готов на всё, чтобы понять, что с тобой происходит.
Элиас замер, чувствуя, как слова впиваются в него.
— В каком смысле «на всё»? — спросил он, и голос его дрогнул.
Линнея опустила глаза, и её пальцы легли на обложку дневника — осторожно, почти нежно, как будто она гладила живое существо.
— Он хотел попробовать, — сказала она. — Он хотел написать в дневнике, чтобы проверить, правда ли это. Я остановила его. Сказала, что это должно быть обдуманно, не на эмоциях. Что если он захочет — мы поговорим завтра.
— И где он сейчас?
— Я не знаю, — голос Линнеи дрогнул, и она покачала головой. — Я не знаю, Элиас. Он не ответил на мои сообщения. Я звонила, но никто не взял трубку.
Элиас смотрел на неё, и чувствовал, как внутри всё рушится — стена за стеной, опора за опорой. Оскар знал. Оскар — его лучший друг, его брат по музыке, его опора — знал о дневнике. И он был именно тем человеком, который мог сделать запись, не думая о последствиях. Импульсивный, решительный, готовый на всё ради друга.
— Мне нужно идти.
— Куда? — спросила она, поднимаясь следом.
— К Оскару, — сказал он и, не оборачиваясь, вышел из библиотеки.
Оскар жил в десяти минутах ходьбы от школы — в старом кирпичном доме с облупившейся краской на оконных рамах и покосившимся забором. Элиас знал эту дорогу наизусть: они ходили здесь сотни раз, в школу и обратно, иногда молча, иногда обсуждая музыку, иногда просто дурачась. Он знал каждую трещину на асфальте, каждый куст сирени, который рос у калитки.
Сейчас он почти бежал, не чувствуя ног, не замечая холодного ветра, который бил в лицо.
Дверь открыла мать Оскара — фру Нильссон, полная женщина с усталыми глазами, одетая в домашний халат. Она держала в руках чашку с чаем, и когда увидела запыхавшегося Элиаса, её лицо выразило удивление.
— Элиас? — сказала она. — Ты чего не в школе? Случилось что-то?
— Оскар дома? — спросил он, пытаясь отдышаться.
— Дома, — кивнула она. — Но он какой-то странный сегодня. Не выходил из комнаты. Я думала, заболел. Стучалась к нему, но он не отвечает. Ты знаешь, что с ним?
— Можно к нему?
— Конечно, проходи, — она посторонилась, пропуская его. — Может, ты сможешь его разбудить.
Элиас поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж, чувствуя, как каждая ступенька скрипит под его ногами. Дверь в комнату Оскара была закрыта. Он постучал — сначала тихо, потом громче.
— Оскар? — позвал он. — Это я. Открой.
Тишина. Только тиканье старых часов в коридоре.
Он постучал снова, ударив кулаком по двери.
— Оскар, открой! — сказал он. — Пожалуйста!
Шаги — медленные, неуверенные, как будто человек шёл по тонкому льду. Дверь приоткрылась, и в щели показалось лицо Оскара.
Оскар стоял на пороге, и Элиас едва узнал его. Лицо было бледным, почти серым, под глазами — тёмные круги, которые говорили о бессонной ночи. Он выглядел так, будто не спал вообще — будто провёл ночь, глядя в стену и переживая что-то, что не мог понять. Но самое страшное было в его глазах. В них была пустота — та самая, которую Элиас видел в зеркале после своей третьей записи. Та самая, которая появляется, когда дневник забирает что-то важное.
— Ты сделал это, — сказал Элиас, и это был не вопрос. Он знал ответ, чувствовал его в воздухе, в тишине, которая повисла между ними.
— Да.
— Что ты написал? — спросил Элиас, и его голос дрогнул.
Оскар отошёл вглубь комнаты, и Элиас последовал за ним, закрывая дверь. Комната Оскара всегда была уютным беспорядком — разбросанные вещи, плакаты групп на стенах, стопки нот и журналов. Но сегодня в ней царил настоящий хаос: вещи были разбросаны по полу, стулья перевёрнуты, на столе — раскрытый дневник, тот самый, в кожаной обложке. Рядом лежала ручка — её колпачок был погрызен, как всегда, когда Оскар нервничал.
— Я хотел проверить, — сказал Оскар, садясь на кровать, и его голос дрожал. — Линнея рассказала мне всё, и я не верил. Думал, это какая-то игра. Или что она сумасшедшая. Или что у неё галлюцинации. Но ты был странный, Элиас. Очень странный. И я решил: напишу что-нибудь маленькое. Безопасное. Что-то, что нельзя проверить.
— Что ты написал?
Оскар поднял глаза, и в них стояли слёзы — горячие, невыплаканные, которые он сдерживал всю ночь.
— Я написал: «Если бы у меня был брат», — сказал он, и его голос сорвался.
Элиас почувствовал, как кровь отливает от лица, и холод разливается по телу.
— Ты единственный ребёнок в семье, Оскар, — сказал он. — У тебя нет брата.
— Теперь есть.
Он взял дневник и протянул его Элиасу. Руки его дрожали, и страницы шелестели, как сухие листья. Элиас открыл его и прочитал последнюю запись. Почерк Оскара — неровный, торопливый, с сильным нажимом, как будто он вдавливал ручку в бумагу:
«Если бы у меня был старший брат. Кто-то, кто защищал бы меня в детстве. Кто научил бы меня играть на барабанах. Кто был бы моим лучшим другом».
Ниже — приписка дневника, бледными чернилами, которые проступили на бумаге, как шрамы:
«Плата принята: первый год дружбы с Элиасом Бергманом аннулирован. Баланс восстановлен».
Элиас перечитал это трижды, чувствуя, как каждое слово врезается в память, как лезвие.
— Первый год дружбы, — прошептал он, и его голос дрогнул. — Ты отдал первый год нашей дружбы.
— Я не знал, — голос Оскара дрожал, и он закрыл лицо руками. — Я не знал, что он возьмёт это. Я думал, плата будет какой-нибудь ерундой. Воспоминанием о чём-то далёком. О чём-то неважном. Я не думал, что он заберёт тебя.
Элиас сел рядом с Оскаром на кровать, чувствуя, как пружины скрипят под их общим весом. В голове крутились обрывки воспоминаний — ярких, живых, тёплых. Пятый класс. Столовая. Оскар сидит один за столом, с подносом, на котором лежит недоеденный бутерброд, и смотрит в окно. Элиас подходит к нему со своим подносом, чувствуя себя неловко, и говорит: «Можно к тебе?» Оскар поднимает глаза, и в них мелькает удивление. «Садись». И с этого момента начинается их дружба.
Дневник забрал это.
— Ты помнишь, как мы познакомились?
— Да, — сказал Оскар. — То есть... — он нахмурился, и его лицо стало растерянным. — Я помню, что мы дружим пять лет. Но как мы познакомились... Я не помню. Я помню, что это было в школе. Но где? Когда? Кто к кому подошёл? Пустота.
Он закрыл лицо руками, и его плечи затряслись.
— Что я наделал, Элиас? — спросил он. — Что я наделал?
Элиас молчал. Внутри него бушевала злость — на Оскара за его глупость, на Линнею за то, что рассказала, на дневник за то, что он существует, на себя за то, что не остановил этого. Но злость ушла так же быстро, как пришла, оставив только усталость и горечь.
— Ты хотел проверить, — сказал он. — Ты проверил.
— Я идиот.
— Да, — согласился Элиас. — Но я тоже идиот. Мы все идиоты, когда дело касается дневника.
— Я просто хотел понять, — сказал Оскар, и его голос дрогнул. — Ты был так странен в последние недели. То забывал аккорды, то вспоминал. То любил театр, то бросал. Я думал, ты болен. Думал, у тебя что-то с головой. А Линнея рассказала — и это было так невероятно. Я должен был убедиться.
— Убедился?
Оскар поднял на него глаза, и в них было столько раскаяния, что у Элиаса сжалось сердце.
— Прости меня, — сказал Оскар, и его голос дрогнул. — Прости меня, Элиас.
Элиас посмотрел на него — на его рыжие волосы, всклокоченные после бессонной ночи, на веснушки на носу, на глаза, полные слёз, которые он не мог сдержать. Оскар был его другом — лучшим другом, который был рядом в самые трудные моменты. Даже если первый год их дружбы исчез, остальные четыре никуда не делись.
— У нас всё ещё есть четыре года дружбы, — сказал он. — Это больше, чем у многих.
— Но я потерял год, — сказал Оскар, и голос его дрогнул. — Целый год. Ты помнишь, как мы подрались в шестом классе из-за футбола? Ты говорил, что моя команда играла грязно, а я сказал, что ты просто ноешь, потому что проиграл. И ты меня ударил.
— Помню, — сказал Элиас. — Ты разбил мне губу. Я потом неделю ходил с синяком.
— А я это помню?
Он замолчал, и его глаза стали пустыми.
— Помню, — сказал он наконец. — Но смутно. Как будто это было не со мной. Как будто я смотрел кино про нас. Я знаю, что это было, но не чувствую этого.
— Дневник оставляет оболочку воспоминаний, — сказал Элиас. — Ты знаешь, что это было. Но не чувствуешь. Это как читать книгу о чужой жизни.
— Это ужасно.
— Да, — согласился Элиас. — Это ужасно.
Они помолчали. За окном снова начинался дождь — мелкий, осенний, затяжной, который стучал по стеклу, как пальцы по клавишам.
— Брат, — вдруг сказал Оскар. — Я попросил брата.
— И он у тебя теперь есть?
— Я не знаю, — сказал Оскар, и его лицо стало растерянным. — Я проснулся утром — и в доме было тихо. Родители уже ушли на работу. Но на кухне стояла вторая чашка. И в коридоре висела чужая куртка — мужская, большая. Как будто здесь кто-то жил. Кто-то, кого я не помню.
— Может, он просто ушёл на работу или учёбу?
— Может быть, — сказал Оскар. — Но я не знаю его имени, Элиас. Я попросил брата — и дневник дал мне его. Но я не знаю, кто он. Я не помню, как его зовут. Не помню его лица. Это как дыра в реальности. Я знаю, что он есть, но не знаю, кто он.
Элиас почувствовал, как по спине пробежал холодок. Дневник исполнил желание Оскара, но забрал первый год их дружбы. А что насчёт брата? Если Оскар его не помнит — значит, дневник не создал воспоминаний о нём. Просто вставил человека в реальность, как вставляют недостающую деталь в пазл.
— Тебе нужно встретиться с ним, — сказал Элиас. — Узнать его. Понять, кто он. Может быть, он сможет рассказать тебе о себе.
— Я боюсь, — признался Оскар, и его голос дрогнул.
— Я понимаю, — сказал Элиас, и его рука легла на плечо друга. — Но это твоя реальность теперь. Ты её создал. Тебе в ней жить.
Оскар кивнул, и его лицо стало серьёзным.
— Ты поможешь мне?
— Конечно, — сказал Элиас. — Я же твой лучший друг.
— Четыре года из пяти.
— Четыре с половиной, — поправил Элиас. — Первый год мы, может, и не помним, но он всё равно где-то там. Внутри. Он часть нас.
Оскар шмыгнул носом и вытер глаза рукавом.
— Ты странный, Бергман, — сказал он. — Философствуешь, как будто тебе не семнадцать, а семьдесят.
— Это всё дневник, — сказал Элиас. — Он старит душу.
Они просидели в комнате Оскара до самого вечера. Говорили о музыке, о школе, о футболе, о будущем, которое казалось таким далёким и неясным. О дневнике старались не говорить — слишком свежа была рана, слишком больно было касаться её. Но в какой-то момент Оскар вдруг спросил:
— А Линнея? — сказал он. — Она тоже теряла?
— Больше, чем мы с тобой вместе взятые.
— Расскажи.
И Элиас рассказал. Про Лукаса. Про тридцать семь попыток. Про тридцать восьмую запись, которую Линнея сделала ради него. Про цену, которую она заплатила.
Когда он закончил, Оскар долго молчал. Он смотрел в стену, и его лицо было задумчивым.
— Она сильная.
— Да, — согласился Элиас.
— И она любит тебя.
Элиас поперхнулся, чувствуя, как слова застревают в горле.
— Что?
— То, что слышал, — сказал Оскар. — Она заплатила за связь с тобой. За возможность быть рядом. Никто не делает такое просто так. Это не дружба, Элиас. Это что-то большее.
— Она просто не хотела быть одна, — возразил Элиас.
— Нет, Бергман, — сказал Оскар. — Ты не понимаешь. Она не хотела быть одна — но она выбрала именно тебя. Не меня. Не кого-то ещё. Тебя. Это что-то значит.
Элиас ничего не ответил. Он думал о Линнее — о том, как она смеялась вчера, когда они сидели на скамейке под дубом, и её смех был таким лёгким и живым. О том, как она сказала: «Ты удивил меня», и в её глазах был настоящий свет. О том, как она слушала его рассказ о Лукасе и не перебивала, не жалела, просто была рядом. О том, как она держала дневник — бережно, как держат хрупкую вещь, которая может разбиться в любой момент.
Оскар был прав. Это что-то значило.
Вечером Элиас вернулся домой, чувствуя, как усталость разливается по телу, и сразу позвонил Линнее.
— Ты была права, — сказал он. — Оскар написал.
— Что он потерял?
— Первый год нашей дружбы.
На том конце провода повисла пауза — долгая, тяжёлая.
— Это... много.
— Да, — согласился он. — Но не смертельно. Мы справимся. Он встретится с братом, которого создал, и попробует разобраться.
— Брат? — переспросила она. — Он попросил брата?
— Да, — сказал он. — Представляешь? У него никогда не было брата, и он решил, что это хорошая идея. Он хотел, чтобы у него был кто-то, кто защищал бы его в детстве. И дневник дал ему это.
— Глупый, — сказала Линнея. — Мы все глупые. Ты, я, Оскар. Мы все думаем, что можем обмануть систему. Думаем, что если правильно подобрать слова, то всё будет хорошо.
— Но ты же смогла.
— Что? — переспросила она.
— Вчера, — сказал он. — Когда я говорил с тобой в библиотеке. Ты сказала, что я удивил тебя. Что моих слов не было в твоей «прочитанной книге». Это значит, что плата не полная. Что дневник не может контролировать всё.
— И что из этого следует?
— Я не знаю, — признался он. — Но я чувствую, что это важно. Дневник забирает воспоминания и чувства. Но он не может забрать выбор. Не может забрать свободу. И не может забрать то, что идёт от сердца. Ты попросила связь — но дневник не смог сделать её полностью предсказуемой. Потому что связь — это не механизм. Это живое.
Линнея молчала, и он слышал её дыхание в трубке.
— Может быть, в этом и есть третий путь, — продолжил он. — Не писать новые реальности, а жить в этой. По-настоящему. С открытыми глазами. Принимая потери. Ценя то, что осталось.
— Ты говоришь как философ.
— Оскар сказал то же самое.
— Значит, это правда.
Они помолчали. Дождь за окном усилился, и капли барабанили по стеклу, создавая ритмичный, успокаивающий шум.
— Я приду завтра на репетицию.
— На репетицию? — переспросил он. — С каких пор ты ходишь на репетиции?
— С завтрашнего дня, — сказала она. — Оскар позвал меня на концерт. Я хочу услышать, как вы играете.
— Ты же знаешь, что мы играем плохо.
— Я знаю, — сказала она. — Но я всё равно хочу.
— Тогда до завтра.
— До завтра.
Он положил трубку и посмотрел в окно. Дождь размывал огни фонарей, превращая улицу в жёлто-серую акварель, размытую и неясную. Где-то в этом городе Линнея сидела у себя в комнате и, наверное, тоже смотрела на дождь. А где-то ещё дальше Оскар встречал брата, которого сам создал, и пытался понять, кто он.
Дневник всё ещё был у них. Он лежал в комнате Оскара, на столе, закрытый и безмолвный. Но сегодня он молчал.