Счётчик тикает...

Часть 1. Поток

1… 2… 3…

Туннель встретил нас звуком, который не поддавался разбору на части. Он был один — и он был тысячей: голоса, ленты, вывески, скрип колёс, чей-то смех, чей-то кашель, писк терминалов. Я разделил его на слои — и получилось, но медленнее, чем обычно. Здесь слоёв было больше, чем в моей привычке слушать.

— Это поток, — сказала Аля, не оборачиваясь. — Здесь живёт город. Не сектор — город. Сюда стекается всё, что куплено, продано, украдено и перепродано. И почти все, кто здесь ходит, тикают со скоростью, которую сами не замечают.

Дронов здесь почти не было. Я насчитал один — на потолке, спящий, с опущенной головой. Аля проследила за моим взглядом.

— Зачем системе камеры там, где люди следят друг за другом сами? — сказала она. — Дрон стоит энергии. Человек стоит дешевле. И у него есть голос. Здесь ходят два сорта людей: те, кому система платит за то, чтобы видеть её порядок, и те, кто платит системе за то, чтобы не видеть её проблемы. Первые — в форме. Вторые — с пустыми глазами. И те и другие — камеры. Только первые снимают направленно, а вторые — всегда.

— А ты? — спросил я.

— Я камера, которая научилась смотреть мимо, — сказала Аля. — Это редкая специализация. Оплата — плохая.

Она вела нас не по системе и не по карте. Она вела по людям.

— Смотрите не на стены, на лица, — сказала она, тихо и быстро. — Толпа — это прибор, который врёт медленнее любого сканера. Если люди подняли головы и разошлись — впереди арка. Если заговорили вполголоса — рядом контролёр. Если засмеялись — можно выдохнуть. Если молчат слишком ровно — бегите.

Эли шла рядом с ней и училась. Я видел: она поймала первый сигнал раньше меня — женщина с сеткой картриджей вдруг сделала шаг в сторону, и Эли шагнула тоже, за секунду до того, как впереди прошёл контролёр с планшетом. Я запомнил сигнал. Отложил. Занёс в графу «читать Эли» — я всё чаще заводил туда данные, которые не умел добывать сам.

4… 5… 6…

У прокатной стойки случилось то, что Аля потом назвала «первой и последней лекцией».

Очередь. Капсулы ждали на жёлтой ленте. Мужчина в форме сборщика — шея красная, порт на запястье открыт, как у всех здесь: показывать остаток считалось не стыдом, а формой, — лез вперёд и толкался плечом.

— Мне быстрее нужно, — сказал он Сере. — У меня смена через четыре минуты. Отойди, мелочь.

— Отойди, — повторил Сере. Он задрал голову — мужчина был выше на две его. — Хорошо. — Я отойду.

И вдруг сказал — ровно, внятно, на весь проход:

— У тебя осталось сорок три дня. Сорок три. Ты не опоздаешь на смену. Тебе вообще больше некуда опаздывать.

Очередь замерла. Не притихла — замерла, как замирает коридор, когда кто-то уронил что-то стеклянное. Мужчина побледнел — я видел, как кровь ушла у него из лица сверху вниз, полосой, как уровень в пробирке. Его порт мигнул — синим, как мигают все, — и он прикрыл его ладонью. Опоздал. Ладонь всегда опаздывает.

— Откуда ты… — начал он.

— Я слышу, — сказал Сере почти застенчиво. И это было хуже крика.

Аля схватила его за ворот и повела — быстро, не глядя по сторонам, — и мы пошли за ней, и несколько секунд очередь смотрела нам в спины молча. Потом за нашими спинами разговор возобновился — но вполголоса. По шкале Али это значило: рядом контролёр.

— Остаток — это имя, — сказала она Сере, не снижая темпа. — Здесь человека зовут не фамилией. Его зовут числом. Ты назвал его имя на улице, при семи свидетелях. Теперь семь человек знают, что есть мальчик, который слышит остатки. И один из них обязательно продаст эту новость дешевле, чем стоит его ужин.

— Он первый начал спорить!

— И первым закончит. Тебе повезло, что не ты. — Она остановилась, посмотрела на него сверху вниз, и голос её стал ровнее, чем обычно, — это был не гнев. Это был протокол. — Ты умеешь слышать то, чего не слышу я. Это дар. Дар без протокола — это улика. И улики, Сере, не разговаривают первыми.

Сере надулся. Потом потёр нос под очками. Потом сказал — тихо, не ей:

— Но это было красиво.

— Это было громко, — сказала Аля. — Красивое и громкое здесь — синонимы. В плохую сторону.

Впереди, над проходом, висел экран во всю стену. Он мигнул — и заговорил голосом, у которого не было возраста, пола и пауз между словами:

«ГОРОДСКОЙ КАНАЛ „СТРЕЛОКА-ТВ“. АНОНС.

ВНИМАНИЕ. ВНИМАНИЕ. ВНИМАНИЕ.

НА ДВЕНАДЦАТОМ УРОВНЕ ОТКРЫТ РОЗЫГРЫШ ПРИЗА: ЧЕТЫРНАДЦАТЬ СУТОК ИНДИВИДУАЛЬНОГО ВРЕМЕНИ.

ИГРА: „КТО ХОЧЕТ СТАТЬ ВРЕМЕЛЛЕРОМ“.

УСЛОВИЯ УЧАСТИЯ: ПОРТ АКТИВЕН. ПАМЯТЬ ЧИСТА. СОГЛАСИЕ ЗАФИКСИРОВАНО. СОГЛАСИЕ ЗАФИКСИРОВАНО. СОГЛАСИЕ ЗАФИКСИРОВАНО.

ВЕРОЯТНОСТЬ ПОБЕДЫ ОДИНАКОВА ДЛЯ ВСЕХ УЧАСТНИКОВ.

ВЕРОЯТНОСТЬ ПОБЕДЫ ОДИНАКОВА ДЛЯ ВСЕХ УЧАСТНИКОВ.

СТАТУС РОЗЫГРЫША: АКТИВЕН.

СТАТУС РОЗЫГРЫША: АКТИВЕН.

КОНЕЦ АНОНСА.»

— Четырнадцать суток! — Сере подпрыгнул на месте. — Аля, это же две недели сна! Настоящего! С крышей!

— Это приманка, — сказала Аля. — Время не разыгрывают. Его берут. Игра, в которой приз — время, а вход — ты сам, называется не игрой. Она называется оборотом.

— Но вероятность одинакова для всех!

— Вероятность одинакова, — согласилась она. — Неодинаково то, что с тобой сделают, пока ты ждёшь розыгрыша. Участники, Сере, не выигрывают. Участники — расходный список, к которому прицепили цифру. — Она посмотрела на экран. — Запомни этот голос. Он ещё пригодится нам — когда надо будет понять, что система хочет сказать, не говоря.

Я слушал экран иначе. Между строк. «Согласие зафиксировано» — трижды. Система повторяет то, в чём не уверена. Я занёс это без комментариев: комментариев система не любит, даже чужих, внутренних.

Сквер открылся за поворотом — высокий, светлящий, с деревьями, которые были настоящими настолько, насколько здесь умели делать настоящими: листья зеленели ровно, все до одного, и это было единственное, что в них было живого. Между кронами скользили пустые капсулы проката — по жёлтым лентам, широким, ровным, размеченным. Переход по полосе стоил девять секунд. Аля не платила. Она знала места, где полоса прерывалась швом, — но сейчас шов был не нужен.

Она разделила нас у входа.

— Два и два, — сказала она тихо. — Группа из четырёх заметнее. Вы с Сере — направо, мимо киосков. Мы с Эли — налево, вдоль сквера. Встречаемся у южного выхода. Если я подниму ладонь — стоите. Если покажу два пальца — уходите в толпу и не ищите друг друга до Смайлика.

И мы разошлись — по разные стороны жёлтой ленты проката.

Здесь я был сфокусирован больше обычного. Туннель давал данные во все стороны — и я разбирал их так, как раньше не умел: шаги сортировал по весу, голоса — по усталости, запахи — по времени суток. Конвейер внутри работал ровно, без заторов. И именно в этой ровности я поймал себя на том, что слежу не за потоком.

Я следил за Эли.

Она шла по той стороне сквера рядом с Алей — маленькая, в продетых рукавах, — и Аля сказала ей что-то, чего я не слышал: туннель съедал слова за полосой проката, как вода съедает брошенную монету. И Эли засмеялась. Коротко, в кулак, как смеются те, кто давно не позволял себе смеяться вслух.

Я должен был считать капсулы. Я считал её шаги.

Занёс: погрешность растёт. Причина — любопытство. Объект любопытства — определён. Искоренение — отложено.

А потом сквер начал говорить «семь».

Я начал считать — не для опоры. Для порядка. Поток стал слишком громким, и я дал ему сетку.

На первый удар — слева, в кабине-салоне, девушка стояла перед зеркалом, и голос кресла зачитывал: «ПРИЧЁСКА „ВОЛНА“ — СОРОК СЕМЬ СЕКУНД. С УКЛАДКОЙ — МИНУТА ДЕВЯТЬ». Она колебалась так недолго, что колебание можно было не заметить. Приложила запястье. Кресло выпило сорок семь секунд — её счётчик мигнул вниз, на глазах. Она поправила волосы и улыбнулась отражению. Отражение улыбнулось. Запястье — нет.

На второй — у киоска с кепками мальчик держал в руках красную кепку и не дышал. Ценник читался с трёх метров: «КЕПКА — МИНУТА 27». Мать приложила запястье к терминалу — её остаток дёрнулся вниз — и она сглотнула так, как сглатывают, когда отдают обед. — Носи, — сказала она. — Только береги. У нас больше нет. Больше нет — я не понял, чего. Кепок. Или обедов.

На третий — двое у витрины с бегущей строкой переговаривались вполголоса: «В седьмом секторе вчера опять гудело…» — «Говорят, на седьмом уровне архив подчинили». — «Врут. Если бы подчинили, они бы не врали, что подчинили». И оба отошли от витрины — так отступают от разговора, который могли услышать не те люди.

На четвёртый — механик у стойки паял и ругался: его визор дёргался, перезапускался, снова дёргался. «Седьмой раз за смену! — сказал он плоскости. — Седьмой!» И паял дальше, потому что новая деталь стоила остатка, которого у него не было.

На пятый — мужчина в спецовке спорил с турникетом: «Ты списал втрое! Втрое, железка!» Турникет ответил голосом, у которого не было ни возраста, ни пола, ни жалости: «ПОГРЕШНОСТЬ В ПРЕДЕЛАХ СЕМИ ПРОЦЕНТОВ ДОПУСТИМА». — «В семи процентах — мой ужин!» Турникет не спорил. Турникеты не умеют. Мужчина бил по стеклу ладонью — и стеклу было всё равно, и это было самое аккуратное из всех насилий, которые я видел за день: стекло оказалось важнее человека.

На шестой — женщина с ребёнком на бедре считала вслух: «Семеро впереди». Семь голов в очереди — и каждая голова стоила минут. Я не знал, сколько именно, — но она знала, я видел по её губам: она перемножала людей на минуты, минуты на голод, голод на то, устоит ли. Ребёнок тянул её за рукав. Она переводила ребёнка на другую руку и оставалась стоять. Очередь — это когда время стоит и стоит, и стоит за тебя.

На седьмой — старик на скамейке протянул внуку раскрытую ладонь и сказал: «Держи семь минут. На конфету. И чтобы со сдобой». Мальчик засмеялся. Старик приложил запястье к его маленькому запястью — и его остаток стал короче ровно на семь минут, а лицо — длиннее. Внуку конфета. Деду — минус. Математика этого мира была простой и всё время сходилась не в ноль, а в чей-то карман.

И я дошёл до семи.

Все семь скверов этого туннеля сказали своё «семь» одновременно.

Сорок семь. Двадцать семь. Седьмой сектор. Седьмой уровень. Седьмой раз. Семеро. Семь минут.

Семь голосов, семь чисел, один выдох — и всё это упало в одну секунду, потому что секунда была моя.

И сквер ответил.

Сначала погас свет. Не по графику — завис. Потом на всех запястьях сквера цифры дёрнулись — разом, синим, как стая, которой крикнули. Парикмахерское кресло пискнуло и списало ещё раз — «ПОВТОР ПАКЕТА», — и девушка у зеркала вскрикнула: её остаток упал второй раз, и лицо у неё стало вот таким, будто лицо, когда отняли не деньги, а годы. Визор механика лопнул дымом — коротким, чёрным, — и он закрыл глаза ладонью, и ладонь опоздала. Терминал у турникета выплюнул всё, что списал, и тут же проглотил обратно: «ПАКЕТ ВЕРНУТ В СЛЕДУЮЩЕМ ЦИКЛЕ» — и мужчина в спецовке ударил по стеклу так, что стекло зазвенело в тон тревоге. Экраны Стрелка-ТВ залило белым, и из белого, поверх всего, поверх паники, поверх криков, продолжал идти один и тот же голос: «ВЕРОЯТНОСТЬ ПОБЕДЫ ОДИНАКОВА. ВЕРОЯТНОСТЬ ПОБЕДЫ ОДИНАКОВА. ВЕРОЯТНОСТЬ ПОБЕДЫ ОДИНАКОВА». У киоска мать сжала плечо сына — кепка в его руке вдруг стала просто красной тряпкой, которую купили ценой обеда в день, когда обеды кончились.

А у северной колонны осел вдоль стены проводник в форме. Его табло показывало прочерк. Никто не подошёл. Все бежали к своим запястьям — потому что своё проверять быстрее, чем чужое падение. Я зафиксировал: это и есть камера, которая следит за камерой. Система не потратила ни дрона.

Сере стоял посреди сквера с руками в стороны.

— Я слышу всех! — крикнул он, и глаза за очками были мокрыми от счастья. — Все кричат — у каждого своё число, они все разные, это как фейерверк, Аля, это фейерверк!

— Это не фейерверк, — сказала Аля. — Это перекличка. И если ты сейчас не заткнёшься, перекличка запомнит, что здесь есть кто-то, кто слушает её с удовольствием. — Она дёрнула его за ворот. — Ходячий фейерверк. Тихо.

В момент волны её щиток мигнул — белым, коротко, один раз. Она смотрела не на толпу. На лампы. И сказала — ровно, как фиксируют:

— Синхронизация. Не та, что я жду. Но из того же файла.

— Она придёт? — спросил я.

— Она уже идёт, — сказала Аля. — Просто у неё очередь.

Толпа рванулась к банкоматам времени — я впервые видел это устройство: железный шкаф с окном, из которого выходило время по касанию. У шкафа дрались. Кассиры бросали кассы. Женщина из очереди прижимала ребёнка к себе и больше не считала.

А по другую сторону жёлтой полосы, посреди всего этого, Эли стояла не двигаясь — и смотрела не на свои запястья. На проводника у колонны. Она сделала шаг к полосе — и Аля перехватила её за локоть.

— Не сейчас, — сказала Аля. — Сейчас к нему подойдут. Когда посчитают свой остаток и увидят, что он цел. Тогда подойдут. Здесь порядок страдания такой: сначала своё, потом чужое.

— А если своего больше не будет? — спросила Эли тихо.

— Тогда будет чужое, — сказала Аля. — Всегда остаётся чужое. На нём и держится.

И Эли вернулась — но я запомнил направление, в котором она шагнула. Занёс: Эли идёт к падающим. Это данные. Это, возможно, самое важное, что я узнал о ней за два часа знакомства длиной в вечность.

И тогда ко мне подошла девушка.

Она не спешила. Вокруг паниковал сквер — она шла сквозь него так, как ходят по коридору, который знают наизусть. На ней была короткая кожаная куртка — тёмная, расстёгнутая не до конца, — и на футболке под ней белый круг с буквой «R» внутри, как печать на товаре; такой же круг висел у неё на шее. Жёлтая гарнитура обнимала голову большими наушниками, провод уходил за ухо — к крошечному синему огоньку у виска. Огонёк мигал не по графику её дыхания: слишком быстро для человека, слишком ровно для паники.

Она остановилась передо мной и сказала — без приветствия, без вопроса в голосе, как диктуют данные:

— Сколько время?

Я открыл рот. И не нашёл данных. У меня не было часов. У меня не было графика фонарей. У меня была только одна цифра, и она не была временем.

— Мой счётчик тикает, — сказала она ровно. Так не жалуются. Так вводят параметр задачи: у меня есть лимит, я его назвала, работай. — Не тяни.

— Семь, — сказал я.

Пауза. Синий огонёк у её виска мигнул дважды — быстро-быстро, как будто что-то внутри неё пересчитало моё слово и не согласилось с результатом.

— А если умножить на два? — спросила она.

И мне показалось — или не показалось, я не умел ещё отличать одно от другого, — что она спросила это не про время.

Я начал считать. Умножение — это операция, операции я умею. Семь на два — четырнадцать. Четырнадцать — это суток из анонса. Четырнадцать — это два моих счёта подряд. Четырнадцать — это...

— Четырнадцать минут восьмого, — сказала Аля.

Голос протокола, громкий, протокольный. Она стояла уже рядом — я не зафиксировал, когда успела. У Али-скорости не было графика прихода, у неё был только факт прихода.

— У парня счёт в глазу сломан, он путает секунды с городом, — сказала она девушке.

Девушка не ушла сразу. Она посмотрела на Алю — долю секунды дольше, чем смотрят на незнакомых. Потом снова на меня. Синий огонёк мигнул третий раз — медленно, почти задумчиво.

— Не сломан, — сказала она. Первое слово за всю сцену, в котором что-то дрогнуло. — Счётчики не ломаются там, где их мало. Его просто слушают.

Она подняла руку и коснулась кулона — белого круга с «R» на своей груди. Не поправила его. Просто коснулась — так касаются того, что считают своим.

— Ты первый за четыре дня, кто ответил мне не числом из кассы, — сказала она. Уже тише, и это «тише» она не прятала от Али. Она знала, что Аля слушает.

Пауза. Она смотрела на меня так, как читают строку, в которой может быть опечатка — и опечатка интереснее правильного ответа.

— Глаза чинят, — сказала она наконец. — Счётчики — нет. Выбирай сам, что из этого про тебя.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я.

— Ничего, — сказала она. И это было первое слово, которое я понял полностью. — Ты первый, кто у меня спросил. Обычно не спрашивают. Обычно угадывают.

— А как тебя зовут? — спросила Эли. Она подошла неслышно — я снова не зафиксировал, когда успела.

Девушка перевела взгляд на неё. Огонёк мигнул четвёртый раз — и мне показалось, на этот раз он сделал это нарочно.

— Этим вопросом ты потратишь больше, чем он, — сказала она. — Он спросил время. Ты спросила меня. Разница в цене — вся моя жизнь.

И ушла — туда, откуда пришла, ровным шагом сквозь рваную толпу. Толпа расступалась перед ней сама, не замечая, что расступается. Я зафиксировал её пульс по краю слуха: 64. Ровно. Устойчиво. Единственный человек в сквере, чьё время сегодня не дёрнулось ни на секунду.

Имя она так и не назвала. Адрес тоже. Она не оставила ничего, что можно было бы предъявить. Кроме двух фраз, из которых каждая звучала как вопрос, на который ответ знал только я.

Я зафиксировал: белый круг. Буква «R». Пульс 64. И фразу, которую нельзя классифицировать: «глаза чинят. Счётчики — нет».

Я знаю, что глаза — это мой символ. Что такое «чинить» — я не знаю. Я знаю, что вещи чинят те, кому они принадлежат. Или те, кто ими пользуется. Значит, кто-то пользуется моим глазом. И этот кто-то умеет чинить.

Я не знал, что страшнее: что глаз можно починить — или что кто-то уже пробовал.

— Она тебя не позвала, — сказала Аля. Она говорила тихо и быстро, сквозь зубы, с той скоростью, с какой шьют. — Это хуже. Приглашение можно не принять. Вопрос — нельзя. Он будет сидеть в тебе и тикать, пока ты не ответишь. Она это знает.

— Она сказала «счётчики не ломаются там, где их мало», — сказал я.

— Сказала, — согласилась Аля. И на секунду перестала шить. — Значит, она видела другие. Много. И знает, что бывает с теми, кого чинят.

Занёс: слово «семь», сказанное вслух, весит больше, чем подуманное. Умноженное на два — весит четырнадцать. Но четырнадцать никто не забрал. Забрали вопрос. В этом секторе числа — валюта. Я теперь хожу с монетой в голосе, и первый человек, который её рассмотрел, не купил её. Не оставила сдачи. Оставила задачу.

Занёс туда же, рядом, без немедленного смысла: пульс 64. Среди паники, которая началась с её вопроса о времени, — ни одного лишнего удара. Либо ей всё равно. Либо то, что она делает, — не паника. Либо время в этом сквере падало не на людей. На неё.

— Быстро и молча, — сказала Аля. Она уже стояла у южного выхода и смотрела на нас всех сразу — так смотрят приёмщик, когда пересчитывают товар. — Время здесь любят больше, чем людей. Но нас оно пока не нашло. Идём к Смайлику, пока город занят собой. Город, занятый собой, — самый безопасный город на свете.

Мы перешли жёлтую полосу — теперь вместе, все четверо, потому что заметное уже заметили, и прятать группу было поздно. Эли шла рядом со мной — не хватая за руку, просто рядом, ближе, чем требовал протокол. Пульс её, читаемый сбоку, был 88. И поднимался.

Позади сквер продолжал тикать — без графика, неровно, как сердце, у которого спросили слишком много.

1… 2… 3…

Смайлик был за поворотом.

Часть 2. Смайлик

1… 2… 3...

Бар стоял там, где кончались вывески и начинались стены, которые никто не красил, потому что система не считала эту улицу существующей в реестре. Над дверью не было названия. Была только вывеска — жёлтый круг с двумя точками и дугой. Смайлик. Неон — тёплого, старого розлива: такое стекло сейчас не выдували и такой газ не добывали. Он горел ровно, без единого мерцания, — и именно поэтому был живее всего, что я видел в туннеле: всё в этом городе тикало по графику, а он просто светил.

У двери никого не было. И это было правильно: у дверей, которые не регестрируют для системы, не бывает очередей.

Мы остановились в десяти шагах. Аля — первая.

Она стояла спиной к нам — и я увидел то, чего не видел у неё ни разу за день: она смотрела на вывеску, а не на улицу. Не проверяла фланги. Не читала толпу. Просто смотрела — так, как смотрят на дверь, за которой кого-то очень долго ждали.

— Правило, — сказала она, не оборачиваясь. — Внутри не называйте имён. Не называйте секторов. Не называйте цифр. Смайлик сам узнает всё, что ему нужно, — с первого взгляда и без вашего согласия. Если он заговорит с тобой, Семёрка, — отвечай правду. Он врёт быстрее, чем проверяют ложь, и честнее, чем просят протоколы.

— А ты пойдёшь с нами? — спросила Эли.

— Я подожду здесь, — сказала Аля. Всё ещё не оборачиваясь. — Со Смайликом у меня счёт не закрыт. Счета с ним открывают только изнутри.

Сере шагнул к двери и остановился, не дойдя. Посмотрел вверх, на вывеску. Потом на меня.

— Он смотрит, — сказал Сере тихо. Без веселья. Впервые за день у него не дрожал голос, и от этого он звучал старше. — Семё-тон. Он смотрит на тебя. Не на нас. На тебя.

4… 5… 6…

Я поднял голову.

Жёлтый круг. Две точки. Дуга. Неон горел ровно — как горел всю свою жизнь.

И я посмотрел на Смайлик.

Смайлик подмигнул мне.

Не мигнул — лампы мигают по графику. Подмигнул. Левая точка погасла и зажглась — за 0,4 секунды. Ровно столько, сколько длится моё замедление. Ровно та скорость, на которой я один во всём городе остаюсь между звуком и светом.

Кто-то построил эту вспышку под мою секунду.

Или научился у неё.

— Семё-тон, — сказал Сере очень тихо. — Ты это видел?

Я не ответил. Впервые за день я не занес данные. Я зафиксировал: я нашёл первое зеркало.

Дверь была не заперта. Она была просто закрыта.

7.