Дедлайн: 8 минут

8…

Моё тело поднялось на сантиметр над асфальтом.

Я не поднимал его сам. Качание. Ритм качания — длиннее шага. Что-то плавное. Кто-то несёт. «Кто» встало в очередь за «я жив», и очередь не двигалась, потому что я не мог открыть глаза.

Веки не открывались.

Ничего не сходилось. Находки в руке не было. Пол — подо мной или вокруг меня, не разобрать. Счёт шёл, но считал не то: не секунды, не шаги — что-то, у чего не было единиц. Я пытался поймать единицу и не мог. Как искать пол в воде.

Ноль фактов.

Занёс и…

Занёс куда? Занос — это место. Место — это я. Я — это…

Я — это тело, которое не слушается, и счёт, который врёт. Заносить некому. Некому заносить. Впервые за весь день — за двадцать три часа — за двадцать один — за сколько — я не знал, кому адресован мой собственный отчёт.

И звуки.

Зыбкие, со всех сторон и ни с одной. Не голоса. Не слова. Давление — то спереди, то сзади, то сквозь грудную кость. Отдельные вспышки: что-то тёплое, что-то сиплое, что-то, которое не ломалось. Я не мог разобрать ни одного слова. Я не мог разобрать, сколько их. Два? Три? Один, который меняется? Слух больше не разбирал — он только слушал.

Я знал одно: звуки были про меня. Они ломались об меня, как волна о стену, и я был этой стеной, у которой даже глаз нет, чтобы увидеть, кто кидает камни.

Что я делал?

Что я…

Переулок. Люк. Медь в кулаке — нить, два квадрата. «VII». Свет, который шёл по руке. К глазу. К…

Куда? Куда шёл свет?

Шаги.

Голос.

Тьма съела путь в середине. Осталась точка. Точка пульсировала — слева.

9…

Я попытался ответить.

Собрал из частей: «я» — есть. «Здесь» — есть. «Слышу» — есть. Собрал — и не смог вывести наружу. Губы не заработали. Или заработали, а звук не прошёл. Или прошёл — и не услышан.

Фраза висела внутри. И никуда не повиснуть.

Холод у щеки — что-то отняло моё тепло и не сказало спасибо. Гул под лопатками — несущий шаг, он шёл через тело, а не по полу. Ритм качания. Ровный. Ровнее, чем мой счёт. Ровнее, чем…

Нет. Ничего нет ровнее этого. Единственное ровное во всём мире несло меня, и я его боялся.

10…

И тогда — пульс.

Не в горле. Не в запястье.

В левом глазу.

Ровный. Глухой. Свой.

И всё тело взывало к нему.

Я не могу сказать это иначе. Не «чувствовал» — взывало. Каждая жилка, каждая нить, каждая мёртвая и живая точка тела поворачивалась в его сторону, как стрелки к северу: от ступней вверх, от пальцев вверх, по всем путям, какие есть и каких не было, — импульс шёл именно туда. К левому глазу. Как будто всё тело было руслом, а глаз — устьем. Оно не спрашивало. Оно шло. Я был маршрутом, который кто-то проложил без меня.

С каждым ударом в глазу прояснялась не мысль — направление. От глаза вниз, к пальцам. Обратно. Собирая меня с краёв, как заново нумеруют рассыпанный список.

Удар.

Удар.

11…

Тепло. Рядом. Звук обрушился не сквозь тело, а прямо в него, как в открытую рану.

Сжимай.

Слово не было словом. Оно было в этом тепле — вбитое в него, как гвоздь в мягкое дерево. Я понял его без слуха.

Пальцы заработали. Миллиметр. Два.

Крик — обрывком. Радость. Не моя. Тёплый. Снова тёплый.

Я собрал фразу — «я» — есть, «слышу» — есть — и на этот раз она пошла. Что-то двинулось наружу. Я потянул за ним всё, что было:

— Я…

12…

И — тишина внутри. Только вспышка света, как за последней дверью.

Я бил его, когда он уже лежал. Занос оборвался. Это осталось. Это висело и не падало.

Талисман. Медь, виток к витку. Два квадрата. Семь сантиметров. «VII». Узор — линии, которые уходят в себя и возвращаются из себя.

Я видел этот узор.

Не на квадратах. Не…

Внутри. Там, где проступали метки. Там, где шёл свет.

Узор с квадрата и узор в моём глазу были сделаны одной рукой.

Кто-то нёс на медной нити символ, который я ношу в себе.

И ровный голос — тот, который не ломался, — сказал над мной, единственный целыми словами за всё это время, буднично, как прогноз погоды человеку, который не спрашивал:

— Не сжимай.

И пальцы, которые только что научились сжиматься, разжались сами.

Тело послушалось. Не меня — его.

И в тот же миг пульс в левом глазу пошёл против команды. Как будто внутри что-то возразило за меня — там, где мне уже нечем было возражать.

13…

Удар — и ещё один, который не был ударом: он был цифрой.

Пульс в левом глазу сорвался с ритма. Не ускорился — сменился: вместо «удар — удар — удар» стало

один

три

пять

семь

девять

одиннадцать

тринадцать

Часть 1. Тишина

1… 2… 3…

Они шли вчетвером. Эли — сбоку, чуть наклонённая вперёд, будто держала равновесие не своего груза, а чужого. Перед ней на высоте ладони над плитой плыла тёмная плоскость — широкая, гладкая, без колёс, без гула, без проводов. На ней лежал Семитон.

Лежал ровно, как груз, который несут бережно. Левая рука — вдоль тела, пальцы оседали в суставах, словно отпуская невидимую нить. Глаза закрыты. Лицо — спокойное, и спокойствие это было хуже любой гримасы: так не выглядят уставшие. Так выглядят выключенные.

С противоположной стороны плоскости шла девушка в короткой кожаной куртке. Белый круг с «R» на груди. Наушники. Синий огонёк у виска мигал чаще, чем в сквере, — но лицо было то же: пульс шестьдесят четыре, ни одного лишнего удара.

Аля и Сере шли следом — и не потому, что это был порядок. Аля всегда замыкала колонну: она смотрела назад лучше, чем вперёд. Сере — потому что дальше Али не шли.

— Аля, — сказал Сере. Не с порога — с подъездной дорожки: он умел заходить издалека, когда знал, что заходить надо издалека. — Дедлайн. Твой. Который ты считала каждую секунду.

— Я в курсе, что считала.

— Ты в курсе, что мы его прошли?

— Мы его не прошли, — сказала Аля ровно. — Я его закладывала с запасом. До семнадцати ноль ноль я давала ещё восемь минут на задержки. Шесть пятьдесят шесть из них мы израсходовали. Остаток — минута ноль четыре секунды — сгорел в тот момент, когда некоторые решили, что они Хроны потока.

— Ты про нас? — спросил Сере. — Или про нас с ним?

— Я про всех, кто бросил маршрут ради чужого вора. — Она посмотрела на Эли — недолго, но так, что взгляд весил больше реплики. — В семнадцать ноль ноль дневные панели сменились ночными. Смена пошла вниз — по уровню в минуту, аккуратно, как по расписанию, которое писали не для вас. И в этот поток, среди людей, которые просто шли домой, Секундная банда провернула свой грабёж. Из-за тебя, — это уже к Сере, и палец его дрожал от гордости не по назначению. — Ты был самой громкой помехой в круге. Они решили, что в такой толпе их не пересчитают.

Аля искоса посмотрела на Семёрку.

— Они не пересчитались, — сказала Аля. — Пересчитались вы. Погоня. Не отход. Не манёвр. Погоня — с маханием руками и с потерей визуального контакта на девять секунд. Девять. Я считала и их.

— Удалось забрать то, зачем гнались, — сказала Эли. Не сразу. Не потому, что подбирала слова — потому что сначала пересчитала их цену. — Частично.

— Частично, — повторила Аля. Она не спросила, какая часть. Она занесла в графу «открыто»: если бы часть была полная, Эли назвала бы её. Назвать половину — способ сказать «дальше за твоё время».

— Какая часть? — спросил Сере. — Хвост? Середина? Мне нужны данные для порядка знакомства.

— Частично, — сказала Эли тем же тоном.

— Это не ответ, это эхо.

— Это ответ, на который у тебя нет цены, — сказала Аля и толкнула его в спину. — Иди вперёд. Посредник.

4… 5… 6…

Девушка повела плечом — и плоскость поднялась на ладонь выше, обходя бордюр, которого никто не заметил, кроме неё.

— Он тикает? — спросил Сере из-за спин.

Он спросил это, уже догнав краешек плоскости, — и было видно, что вопрос его задевает лично. Он шёл весь день, крутя шестерёнку, и единственным человеком в круге, который хоть раз прозвучал для него без прибора, был этот. Один раз. Семь секунд.

— Не считает. Тишина, — сказала девушка.

— Тишина, — поправил Сере. И добавил, потирая нос под очками: — Я его слышал. Один раз. Когда он у развилки споткнулся внутри себя — и всё разом вывалилось наружу. Семь секунд, не больше. Потом снова закрылся. — Он посмотрел на лежащего. — Теперь он опять тишина. Хочу услышать ещё. Он был единственный, кто звучит. Все вокруг тикают приборами. А он — сам.

— Семь секунд, — сказала Аля за его спиной. — Из них пять ты потратил на то, чтобы не паниковать. Не самый громкий подвиг.

— Зато мой. Про приборы он тоже звучал не как они. Он вообще ни на кого не был похож. Это надо записать куда-нибудь. В порядок знакомства.

— Порядок знакомства не записывают, — сказала Аля.

— Тогда зря вы его не записываете. Он бы вам пригодился.

Девушка повела плечом — второй раз — и ничего не подняла: плоскость уже шла ровно. Она это сделала для себя. Чтобы руки помнили, что они умеют.

— Ты следила за ним в сквере, — сказала Аля, догоняя её тоном. — Ты подошла с вопросом, на который уже знала ответ. Теперь ты несёшь его через полкруга к бару, который не значится в реестре. Ни один из этих шагов не делают бесплатно. Назови цену.

Девушка не сбавила шаг. Оттянула наушник от уха, сняла с дуги крошечную пластину размером с ноготь, щёлкнула — и в руке у неё осталась флешка. Обычная, тусклая, с затёртым корпусом. Она убрала её обратно в наушник, как убирают не инструмент, а привычку.

— Ты торговец, — сказала она, не глядя на Алю.

— Я человек, который проверяет.

— Тогда проверь. — Девушка окинула её взглядом — коротко, как пробуют счёт на вес. — Помехи — это тоже данные. Он сегодня — самая громкая помеха в круге. Я собираю данные. Это и есть цена.

— Неполный ответ.

— Неполные ответы держат торговлю живой, — сказала девушка. — Полные — закрывают её.

— Он придёт в себя в тишине, — добавила она, кивнув на Седьмого. — Я видела таких. Счётчикам, которые сбились, нужен не человек над ухом. Нужна комната, где никто не тикает.

— Почему бар? — спросила Аля. Она спросила это ровно, как задают вопрос протоколу. Но девушка ответила так, как отвечают не протоколу.

— Бармен любит тишину. — Она кивнула на Седьмого. — А ваш друг, похоже, сейчас имеет безлимит.

— Безлимит, — повторила Аля. Одно слово — и в нём было всё, что она думала об этом слове. — В этом городе безлимит — не привилегия. Это ярлык. За таким ярлыком приходят с уже открытыми счетами.

— Знаю. Поэтому и тишина. К тому же это единственное место вокруг, куда Нули из Секундной банды не сунутся. Сегодня они поработали в потоке — об этом уже шепчутся в очередях. После такой работы к Смайлику не ходят. Даже за очень хорошим процентом.

— Ты знаешь этот бар.

— Я знаю всех, кто держит тишину, — сказала девушка. — А он держит её лучше всех в этом круге.

Аля молчала две секунды — дольше, чем требует протокол. Затем:

— Драка была. В потоке. С первым по громкости узлом в этом круге.

— С двумя, — сказала девушка. — С двумя узлами, которые не тикали, когда все тикали. — Она посмотрела на Седьмого. — Видела: помеха дралась и легла. С такой помехой такого не бывает. Значит, она сделала это сама. — Она кивнула на лежащего. — К отключкам я прихожу всегда. Отключка — единственный момент, когда человек не успевает врать телом. Я пришла посмотреть, что легло. Оказалось — не дрон.

— Я посредник! — Сере перебежал на другую сторону плоскости и задрал подбородок — свой боевой ракурс, снизу вверх. — В переговоры. С Барменом. И я вам нужен. Я единственный, кто слышал его голос — настоящий, изнутри. Когда он заговорит с Барменом, я опознаю, мой это Семё-тон или уже кто-то другой, говорящий его ртом.

Аля перевела на него взгляд — и голос её стал другим. Не жёстче. Уже. Так говорят не с чужими — со своими, у которых свои рамки.

— Посредник не разговаривает. Посредник передаёт. Услышал — передал. Добавил слово от себя — перестал быть посредником и стал расходом.

— У меня преимущество, — сказал Сере. — Меня не боятся. Взрослых боятся. Взрослых вычисляют. А я мелочь с очками. Меня либо не замечают, либо недооценивают. Оба варианта — рабочие.

Аля молчала. Потом кивнула — коротко, как ставят подпись.

— Посредник. Передаёшь — молчишь. Молчишь — живёшь.

И, уже поворачиваясь к девушке — тем же ровным голосом, только без рамок:

— Часы у тебя, полагаю, есть. Сколько сейчас?

— Семнадцать ноль четыре тридцать четыре, — сказала девушка.

Аля вскинула голову. Глоток. Щиток вспыхнул зелёными строками — она опустила голову, и вердикт лёг на соседей по улице, не на них:

— Тогда слушайте. Смена уже спускается. С семнадцати ноль ноль каждую минуту с уровня выходит один: двенадцатый — в семнадцать ноль один, одиннадцатый — в семнадцать ноль два. Двенадцать уровней, двенадцать минут. К семнадцати двенадцати ноль спустятся все — до первого, до нашего. Сейчас по улицам идёт поток — все, кто отработал смену, идут домой через трущобы, одним маршрутом. Он идёт мимо нас и за нас.

— Пока он идёт, — сказала девушка.

— Пока он идёт, — согласилась Аля. — В потоке четыре человека выглядят как пять минут опоздания. Каждый второй здесь сегодня вернулся позже графика. Но когда спуск кончится, поток кончится. Улицы опустеют. И если к этому моменту вопрос по Семёрке не будет решён, — она посмотрела на Семёрку, — то решать придётся бегом. По пустым улицам четверо бегут заметнее, чем один идёт в толпе.

— Двенадцать ноль ноль, — сказала девушка. — Последний уровень выйдет к нам — и закроет окно. Я бы дала ещё двадцать минут после: столько улица понимает, что осталась пустой. Потом каждая голова на улице — наша.

— Стоим ровно столько, сколько нужно, — сказала Аля. — Я не служу часам. Я просто знаю, в какую сторону они крутятся, чтобы меня не затянуло.

— Это моя фраза, — заметила девушка.

— Она была хорошей. Дороги имеют обыкновение их повторять.

Эли шла рядом со своей половиной плоскости и не вступала в разговор. Она смотрела на Семитона — и раз в полквартала поправляла ему ворот. Движение короткое, механическое, из тех, которыми руки говорят то, что рот держит при себе. Потом она подняла голову и заговорила с девушкой — так, как говорят не торговцу, а проводнику:

— Скажите Бармену одно. Что он пришёл сам. Что этот бар он помнил с того дня, как очнулся. Не знал зачем — но шёл. Это правда.

Пауза.

— Почти.

Она произнесла «почти» так, как произносят цену — после того, как уже согласилась платить. Девушка посмотрела на неё. Синий огонёк мигнул дважды.

— «Почти» — это валюта, с которой здесь все ходят, — сказала она. — Официально её не принимают. Неофициально — только ею и торгуют.

— Сере, — сказал он сам себе на всякий случай. — Посредник.

— Иду, иду. — Он потёр нос под очками. — Передаю — молчу.

Вывеска возникла за поворотом. Жёлтый круг. Две точки. Дуга. Неон горел ровно, без единого мерцания, — и именно поэтому был живее всего, что они видели пока шли: всё в этом городе тикало по графику, а он просто светил.

Они остановились в десяти шагах. Все четверо.

— Я не пойду, — сказала Аля.

Она сказала это до того, как Эли открыла рот, — и от этого фраза прозвучала не решением, а заранее заготовленной строкой.

Эли всё равно открыла рот:

— Почему?

Девушка не ответила. Она просто пошла — к двери, ровным шагом, и плоскость с Седьмым поплыла за ней. Сере бросил взгляд на Алю — быстро, как бросают камешек в воду, — и пошёл следом, напутствуя себя шёпотом: «Посредник. Молчу — живу».

Эли задержалась на полсекунды. Посмотрела на Алю — так, как смотрят на человека, у которого за плечом стоит то, чего не разглядишь. Потом толкнула дверь. Дверь закрылась мягко, без щелчка, как закрываются двери, которые не хотят, чтобы их хлопанье считали.

Аля осталась одна.

Улица, которой нет в реестре, не считает одиночество — ей нечем. Но Аля чувствовала его с точностью, которой не было ни у одного её прибора: как вес. Не тяжёлый. Знакомый.

Она достала из кассеты синий картридж. Тот самый, что крутила весь вечер. Прокрутила. Спрятала обратно.

Неон горел ровно. Тот же свет, что семь лет назад, — и именно это было хуже всего: он не изменился, когда всё остальное изменилось.

Она достала энергетик. Подняла. Не поднесла. Опустила.

Щиток мигнул — один раз, белым.

— Ты всё ещё держишь дверь, — сказала она вывеске. Не громко. Не себе. Тому, кто умел слушать тишину лучше всех в этом круге — и, возможно, единственный слушал её семь лет подряд.

Из-за двери не донеслось ничего. Ни голосов, ни движений, ни обещаний. Бар любил тишину — и держал её даже для тех, кто стоял снаружи.

Аля прислонилась к стене — рядом, но не вплотную, на расстоянии ладони от света.

И начала считать.

Раз.

Два.

И только когда третий счёт не понадобился, она поняла, что дверь наконец-то закрыта. На паузу.

Часть 2. Стойка

Дверь закрылась мягко, без щелчка, как закрываются двери, которые не хотят, чтобы их хлопанье считали. Снаружи, за ней, осталась Аля — на расстоянии ладони от света вывески.

В бар вошли трое — и тишина сделала то, чего не делал ни один поток: разделила их. Эли с плоскостью, на которой лежал Семитон, — вперёд. Девушка — за ней. Сере — сбоку, с подбородком на боевой высоте.

Бармен поднял глаза от стакана. Протёр ещё раз. Потом ещё — не потому, что стекло было грязным, а потому что первым гостям всегда дают время посчитать друг друга.

— Я хотел бы тишину, — сказал он вместо приветствия. — Но по вам вижу: не все тихие. — Он обвёл взглядом всех троих и остановился на лежащем — дольше, чем на живых. — Смену пропустили. Смена проходит мимо бара каждый вечер. И каждый вечер я считаю: сегодня зайдут. И сегодня — снова мимо. Вы первые, кто вломился в это расписание. Поздравляю. Теперь я не знаю, во что считать.

Сере замер. Пространство выцвело, поглощая звуки. Ни движения, ни теней — никого. Никого — тень прошлого, которую избегала Аля.

— Нам нужно наверх, — сказала Эли. — В тихую комнату.

— Комнат наверху три, — сказал Бармен. — Одна тихая. Одна почти тихая. Одна — где тишина скрипучая, как старый табурет. Которая. — Бармен заострил взгляд на Эли и тихо опускал его на Седьмого.

— Та, где никто не тикает.

Бармен наконец посмотрел на лежащего. На плоскость, которая не гудела.

— Долго думал? — спросил он.

— С той минуты, как он очнулся, — сказала Эли. — Он помнил этот бар. Не знал зачем — но шёл.

— Помнил, — повторил Бармен. Не спросил. Проговорил, как пробуют монету на зуб. — Баров в этом круге много. Он помнил этот. — Он снова взял тряпку и протёр стекло там, где стекла не было. — Ладно. Комната наверху открыта. Но наверх идут двое. Он и ты.

— Почему двое?

— Потому что четыре человека в комнате — это очередь. Очередь — это счёт. Счёт — это то, от чего он сейчас лежит вот так, — Бармен кивнул на Семитона. — Двое — это уже не очередь. Двое — это разговор. Если он им станет.

Эли замерла. Не от сопротивления — от быстрого счёта. Потом кивнула — и толкнула плоскость вперёд. У лестницы она остановилась, обернулась и посмотрела на девушку — на долю секунды дольше, чем требует вежливость. Взгляд весил что-то, чему Эли пока не подобрала цену. Рей смотрела в ответ. И промолчала.

Молчание — тоже данные. Обе это знали. Обе оставили его лежать, как лежит стакан, из которого не пили: не пустой и не полный. Просто стоит.

Эли повела плоскость вверх. Ступени не скрипнули — Бармен натирал их тем же полотенцем, что и стаканы.

— А он? — Девушка кивнула на Сере. — Мелочь с очками остаётся?

— Мелочь с очками не мелочь, — сказал Сере и задрал подбородок — снизу вверх, как положено. — Мелочь с очками — посредник. Я уполномочен вести переговоры между тобой и Барменом.

Бармен вынул из-под стойки второй стакан, подумал и убрал обратно.

— Между мной и девушкой переговоров нет, — сказал он. — Есть вода и тарифы на неё.

— Тогда между вами и мной, — сказал Сере без запинки. — У меня есть информация, которая вам пригодится. Я знаю, сколько вам осталось считать.

Бармен перестал протирать стакан.

Стакан в его руке замер на середине круга — и это было заметнее, чем если бы он выронил его. Три секунды бар висел в тишине, в которой звякнул чужой глоток за дальним столом.

— Проговорился, — сказал Сере сам себе. Он понял это раньше, чем Бармен открыл рот, — по тому, как в баре стало на один звук больше: по полному отсутствию тиканья за стойкой.

— Считать? — переспросил Бармен. Голос был прежний — добродушный, неторопливый. Только тряпка больше не двигалась. — Мальчик, в этом городе все что-то считают. Кто сколько прошло. Кто сколько осталось. Кто чужие секунды. Я протираю стаканы. Это не счёт. Это ремесло.

— В том-то и дело, — сказал Сере. — Все в этом городе считают в минус — сколько осталось, сколько не выплатили, сколько не дожили. Я слушал весь день. Минус, минус, минус. А у стойки минуса нет. У стойки вообще нет направления. Это как будто кто-то стоит в реке и не мокнет. Я не знаю, что это значит. Но я знаю, что этого не бывает.

Бармен поставил стакан. Медленно, как ставят на паузу целую жизнь.

— Ты прав, — сказал он наконец. — В том, что этого не бывает. — Он вынул третий стакан — тот, что доставал и убирал, — налил воду и подвинул Сере. — Вода — за то, что услышал. Молчание — за то, что поймёшь: в этом баре не обсуждают, считает ли Бармен. Ни в плюс. Ни в минус. Ни вслух, ни шёпотом. Садись. И не вставай без причины. Причина у меня в запасе одна, и я её берегу.

Сере забрался на табурет, как забираются на трибуну. Девушка села рядом — на расстоянии ладони от его очков, как Аля стояла от света вывески: рядом, но не вплотную.

— Значит, посредник, — сказала она. Это не был вопрос. Это была инвентаризация.

— Значит, посредник, — согласился Сере. — Могу передать вам что-нибудь Бармену. Бармен сидит в полуметре, но правила есть правила. Я не писал их. Я их соблюдаю.

— Дорого держишь правила, — заметил Бармен, оживая, — для мальчишки, который их в одиночку выдумал.

— Их не выдумывают, их подбирают, — сказал Сере — чужой фразой, которая ходит по дорогам. — Дороги имеют обыкновение повторять чужие слова. Проверено мной. Многократно. Официальные данные.

Бармен фыркнул — так фыркают, когда чужая цитата попадает в цель чуть точнее, чем хотелось бы. Он вернулся к тряпке.

— Бонус, — сказал он. — За посредничество. Правда, посреднику в переговорах с самим собой я предпочитаю не платить, но ты первый клиент в истории бара, который нанял сам себя. Это надо отметить. Систематически.

— Скажите, — девушка смотрела на свой стакан, не поднимая глаз, — наверху тихо?

— Наверху, — сказал Бармен, — тихо так, как тихо не бывает в этом городе. Там даже система не докатывается. Я проверял: заносил наверх табурет с цифровым счётчиком. Счётчик открыл рот — и закрыл. С тех пор табурет живёт наверху. Думает. Может, ему лучше, чем нам.

— Если табурету лучше, чем нам, — сказала она, — это самый честный рынок в круге. Один товар, один покупатель, ноль комиссии.

— Комиссия есть, — возразил Бармен. — Я беру натурой: историями. Одна настоящая за стакан. Без купюр, без редактирования.

— У меня история одна, — сказала девушка. — И она не завершена.

— Прекрасно, — обрадовался Бармен. — Тогда продай её в рассрочку. Первую главу сегодня, остальные — когда допишешь. В этом городе никто не читает до конца — так хоть узнают, чем всё началось.

Сере, разглядывая воду, сказал в пространство:

— А вот сколько осталось ей — не знаю. Но у неё счётчик тикает. Я это слышу. Не так, как у Бармена. У неё совсем другое. Быстрое.

Бармен перестал протирать стакан.

— Правда, что ли? — сказал он. — И ты вычислил это, считовод, глядя на воду?

Сере открыл рот. Закрыл. Поднёс стакан к губам, как делают, когда нужен повод не отвечать, и поставил обратно. Пауза вышла длиннее, чем полагается посреднику, — и он это знал.

— Мой счётчик тикает, не—

— Слышу, — сказал Сере.

И всё.

Она смотрела на него. Огонёк у виска не мигал. Впервые за весь день — ни разу. Рот приоткрылся на сантиметр и закрылся — так закрываются рты, которые не хотят, чтобы их тихий изумлённый вдох считали.

А потом она заговорила. Голос был ровный. Всё как всегда.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда слушай и ты. Я тоже слышу. Не свой счётчик. Тебя. — Пауза, короткая, как пробуют счёт на вес. — И если это так — то твои секунды прямо сейчас утекают в пустоту.

Сере открыл рот. Закрыл. Второй раз за вечер — и впервые не по своей воле.

Бармен протирал стакан. Он протирал его с такой тщательностью, будто от чистоты стекла зависело то, чего он не видел.

— Пузырьки, — сказал он наконец, пододвигая воду Сере. — Считай пузырьки. Говорят, помогает. Не от изумления — от гордости. Первое проходит само, второе надо сдерживать.

Сере посмотрел на воду. Пузырьков не было — вода была фильтрованная, от статического напряжения, от лишних мыслей. От ностальгии не очень вышло, но старались.

— Пузырьков нет, — доложил он.

— Значит, время тратить не на что, — сказала она.

Голос был ровный. Всё как всегда.

Только сидела она теперь чуть боком — так, что между ней и Сере не было расстояния в ладонь.

Бармен долил воды себе — жест, которым в этом баре обозначали конец смены и начало разговоров. Потом посмотрел на пустой шкаф за стойкой, как смотрят на старого знакомого, и сказал:

— А знаешь, мальчик, что я понял за эти годы? Время в этом городе никого не гонит. Оно сдаёт внаём. Ты живёшь в нём — и платишь. Не за то, что оно длится, а за то, что оно вообще согласилось тебя пустить. Самый честный арендодатель в круге: берёт вперёд, за жильё, в котором ты уже живёшь, и никогда не делает скидок постояльцам со стажем.

— Значит, я его должник с рождения, — сказал Сере. Он взял это не как шутку, а как данные. — Должник без договора. Это незаконно. Надо подать на пересчёт. Официально. С указанием даты, с которой я не подписывался.

— Подавай, — согласился Бармен. — Только учти: за время подачи заявления оно будет брать плату и с самого заявления.

— Тогда я подам вне времени, — не сдался Сере. — Ровно в полночь. В полночь в этом городе ничего не происходит, значит, платить не с кого.

— Вот поэтому ты и посредник, — сказал Бармен. — Умеешь найти окно, которого нет.

Девушка молчала. Потом заговорила — в стакан, не на собеседников:

— Пересчёт никто не проводит. Я проверяла.

Три слова — и в них уложился весь её счётчик: сколько раз она пробовала, куда обращалась и что ей ответили. Она не сказала ни одного из этих ответов. Она просто закрыла графу.

Сере посмотрел на неё. Он мог бы спросить. Посредник умел спрашивать, это была его работа. Вместо этого он сказал:

— Значит, я подам от своего имени. Меня в реестре нет, а меня не слышат — это, как выяснилось сегодня, не совсем правда.

Девушка повернула голову. Впервые за вечер — не медленно.

Огонёк у виска мигнул. Один раз. По графику — но позже графика.

— Это была реплика в поддержку? — спросила она.

— Это была реплика в счёт, — сказал Сере. — Поддержка — следующий тариф. Я ещё не знаю, сколько он стоит.

Бармен фыркнул. Тряпка сделала круг по стойке — без стекла, просто по дереву, как делают руки, когда им хорошо.

— Вода, — сказал он и долил обоим. — За пересчёт, который не состоится, и за поддержку, которая уже оплачена. В этом баре счёт закрывают только по одной причине: когда кто-то остаётся.

Тишина легла на стойку, как монета, которую положили, чтобы заплатить. И никто не торопился её забирать.