У мамы была мечта — стать модельером.
Узнать про эту профессию ей впервые довелось по телевизору со старой громоздкой тумбой: во весь экран красовалось выписанное убористым шрифтом красивое заморское слово, от которого у неё замерло сердце. Совсем маленькой, смешной малышкой, она играла тем, что кромсала ножницами и клеила одежду, развешенную на бельевой веревке во дворе, а когда пошла в школу, то менялась вещами с одноклассниками.
Позже за какой-то день, когда она подогнула юбку на несколько рядов, отец, то есть мой дед, отхлестал её по щекам так, что только трещало, да еще наградил отборной руганью. Любовь мамы к одежде на этом не увяла, но дед был из тех, кто запросто распускал руки и поливал дочь трехэтажным матом.
Сам он кое-как занимался земледелием на клочке арендованной в деревне земли, а учить старшего сына, которого с трудом пристроил в столичный вуз, и младшего, получавшего образование на ежемесячные денежные переводы от работавшей на заводе второй дочери, помогали всем миром. Вполне хватило бы и девяти классов. Сделал все, что мог.
На этом мамина мечта затерялась где-то на задворках мира. Впрочем, даже когда жизнь свела маму к вечному домашнему быту, она от своей заброшенной мечты не отказалась. Наверное, дед и сам не предполагал, что едва оказавшись в Сеуле, мама оборвет связи со всеми родными. Ей пришлось с болью в сердце заглушить жалость к матери и сестре, к тёте Рите, и разорвать связи с семьей. Но даже идя на такое ради того, чтобы удержать мечту в руках, в итоге она выбросила её на мостовую собственными руками.
Мама, которая круглые сутки напролёт дольше двенадцати часов кряду строчила на машинке на швейном производстве у рынка Тондэмун, в выходные дни щеголяла в отутюженной джинсовой куртке и свободных джинсах, наслаждаясь молодостью. И папа, заглянувший на рынок за одеждой.
Словно в начале какой-то мелодрамы, они ухватились за одну и ту же вещь: летом потягивали ледяной кофе в чайных, зимой ели суп с рисом в Пиматголе и крепили свою привязанность друг к другу.
На вопрос, чем ей приглянулся отец, мама отвечала, что её покорил его вид: папа заправил рубашку пастельных тонов в брюки-клеш. В тот день, когда он, даже не подумав скрыть раскрасневшиеся уши, заявился с полосатой футболкой, бывшей тогда последним писком моды, они провели вместе весеннюю ночь, и у них появилась я.
Однако отец был старшим сыном в семье со вполне устроенным достатком, поэтому против их союза яростно возражали. Не дождавшись никакой помощи от родных, молодые обустроили семейный очаг в обшарпанной старой съемной квартире. Странный был район: чуть выше тянулись аккуратные жилые кварталы, книжные магазины да цветочные лавки — всё вполне прилично, но стоило пройти через длинный рынок посередине, как атмосфера менялась до неузнаваемости, словно попадаешь в совершенно другое место. На самом отшибе жались друг к другу обветшалые жилые дома. Буро-красный кирпичный дом, казалось, вот-вот уйдёт под землю. Именно в нём я жила впервые.
Даже в таком неказистом районе я слыла ребенком, с иголочки одетым. Разумеется, славилась я не только этим: ходили упорные слухи, что я ужасная плакса. В ту пору я заливалась слезами от страха перед шваброй у крыльца, плакала при виде бродячих собак, плакала из-за того, что мама с папой ругаются или собираются разводиться. А однажды расплакалась из-за того, что забыла дома принадлежности для рисования.
— Ой, Ю Дахе плачет!
Я ревела беззвучно. В любую минуту из глаз просто катились крупные слезы, и лишь когда учительница и друзья замечали насквозь мокрую одежду, все вокруг понимали, что я плачу.
— Дахе, ты чего плачешь? — Ю Дахе говорит, что не взяла цветные карандаши. — Дахе, давай рисовать моими.
В тот день шёл урок рисования, мы сидели за сдвинутыми партами группами по кругу, и Минджу, сидевшая напротив, поделилась со мной карандашами, так что я быстро успокоилась.
Тема рисунка звучала как «Планеты». Плутон тогда еще не исключили из их числа, так что можно было выбрать любую: Меркурий, Венера, Земля, Марс, Юпитер, Сатурн, Уран, Нептун или Плутон. Я нарисовала Сатурн. Помню, как мне удалось грамотно изобразить кольца, и одноклассники по группе обратили на меня внимание.
Остальные дети, выбравшие, как и я, Сатурн, без затей перечеркивали планету кольцом прямо поверх неё, я же тщательно спрятала ту часть кольца, что должна скрываться сзади. На моем рисунке не было грубых линий, напролом пересекающих небесное тело. Во всей нашей группе только я сумела нормально прорисовать и саму планету, и её кольца, обойдясь без следов ластика.
Шёл всего лишь первый класс начальной школы, а группа состояла из шести человек, сидевших в тесноте нос к носу. Пожалуй, делать вывод о выдающемся таланте к рисованию на основании столь малого было бы чересчур смело.
Тем не менее в нашей группе состоял Хёнхо — самый громкий мальчишка в классе, который звонко растрепал на всю округу: «Только посмотрите на Сатурн, который нарисовала Ю Дахе!» — так что учительнице ничего не оставалось, как похвалить меня за старание.
Быть может, просто в нашей группе в тот день собрались дети, начисто лишенные художественных способностей. В классе числилось целых сорок пять человек, и наверняка кто-нибудь в другой группе вывел Сатурн ничуть не хуже меня.
И всё же череда совпадений порой служит фундаментом для чего-то нового. Если бы в тот день Минджу не одолжила мне карандаши, не окажись я в одной группе с крикливым Хёнхо, не скажи учительница, что я хорошо рисую, возможно, я обнаружила бы к тому моменту куда более увлекательные способности и выбрала бы другую мечту.
Выходит, в поисках призвания и мне, и маме посчастливилось. Маме хватило одного слова «модельер», услышанного по телевизору, чтобы отдать юность одежде, а я открыла в себе склонность благодаря паре минут внимания на уроке рисования в начальной школе. Говорят, некоторые пробуют разные хобби и набираются опыта в поисках любимого дела, так что в этом смысле мы с мамой настоящие везунчики.
Вот только мама из-за неблагоприятных обстоятельств остановилась на самом открытии, а я бессовестно питалась мамиными жертвами, взрастив на них эту уродливую розу по имени талант. Между нами лишь эта разница.
— Дахе так прекрасно рисует! Может, отдадите её не к нам в кружок, а куда-нибудь в место с более системным обучением?..
Я и правда хорошо рисовала. И любила это дело. Во мне соединились два дарования, зародившиеся в чреве женщины, которая когда-то мечтала стать модельером. Когда я в графе «Кем хотите стать» после долгих колебаний вывела «художник», мама обрадовалась, что у меня появилась цель, и пообещала поддерживать меня. И она действительно поддерживала.
«Дахе, ты теперь будешь жить у папы».
Ради того, чтобы подарить мне шанс, которого была лишена сама, она рассталась со мной, пряча опухшие от слёз глаза.
«Мама в порядке. Я же мама. Мне совсем не тяжело».
Она отказалась от собственного «я», чтобы я одна смогла осуществить то, что не удалось ей.
***
Первый день занятий. Я проснулась под трезвон будильника, едва успев задремать. Семь часов пятьдесят семь минут. Нет, пока моргнула — уже семь пятьдесят восемь. Округляем до восьми.
Дорога от дома до университета на машине по внутренней кольцевой занимает минут тридцать, однако на общественном транспорте выходит чуть больше часа. Первая пара начиналась в девять, а с Аён мы договорились встретиться у ворот в половине девятого, так что, отправляйся я прямо сейчас, я в любом случае везде опаздываю. Стоило вчера вернуться на поезде, как меня до самого утра мучила бессонница, и вот результат.
Делать нечего, смирившись с мыслью о такси, я второпях почистила зубы, вымыла голову со скоростью стиральной машины в режиме быстрой стирки и кое-как покидала вещи в сумку. Не досушенные волосы влажно липли к плечам. То ли казалось, то ли за эти дни шевелюра снова отросла. Пока я жила у мамы, мы ели рис с черной соевой фасолью, пили чай из той же фасоли и перекусывали обжаренными черными бобами, так что удивляться было нечему.
Находясь в Англии, стоило мне решить, что волосы стали слишком длинными, как я брала да обрезала их сама. Резала первыми попавшимися под руку ножницами, без всякой сноровки, из-за чего срез вечно получался косым. До сих пор отчетливо помню ошарашенное лицо Чухана в тот день, когда я впервые подстриглась. Впрочем, как бы сильно они ни отросли сейчас, стричься я не собираюсь.
Кое-как стянув влажные волосы резинкой в хвост, я спустилась по лестнице.
На первом этаже в самом разгаре шел завтрак. За столом собрались папа, мачеха Киён и её единственный сын Квон Минсон. Перекидываясь шутками и заливисто смеясь, они выглядели образцовой семьей — с какой стороны ни посмотри. Вклиниваться в этот круг я не собиралась, да и судя по всему, оставлять мне место никто изначально не планировал. В последнее время подобное пренебрежение стало особенно демонстративным. Не знаю, что стало причиной: то ли моё досрочное возвращение на родину, несмотря на все старания Киён, то ли поступление на художественный факультет вопреки её попыткам мне помешать. Наверное, и то и другое.