«У пустынной древней тропы»
Глава 26 из 30
Настройки чтения
18px
1.8
1

«У пустынной древней тропы»

Глава 26

«У пустынной древней тропы»

Стоило толкнуть деревянную дверь с резьбой в виде сплетенных ветвей и кружащихся воронов, как мрачные декорации старого театра остались позади, а внутри открылся совершенно иной мир, резко контрастирующий с внешней сыростью и полумраком.

Мягкий, ласковый дневной свет лился сквозь широкое панорамное окно, окутывая всю спальню уютным золотистым сиянием.

Подоконник был устлан толстым ковриком цвета спелой малины, на котором возвышалась гора огромных лунно-белых подушек.

На самом подоконнике зеленели несколько горшков с раскидистой орхидеей и белым жасмином; мелкие лепестки осыпались на мягкую ткань, а ветерок, пробивающийся сквозь щель, приносил с собой тонкий цветочный аромат, напрочь вытесняя горьковатый дух полыни из театральных залов.

У стены красовалась широкая мягкая кровать, застеленная постельным бельем морской синевы и лунно-белых оттенков.

Напротив нее стоял винтажный бархатный диван дерзкого малинового цвета с мягким переливом ткани, на уголок которого была небрежно брошена трикотажная шаль с кистями, а солнечные лучи оставляли на бархатной поверхности дымчатый блик.

Пол покрывал густой белый ковер с коротким ворсом, заглушающий любые шаги.

Сбоку от спальни располагался небольшой альков – личные покои Мибао.

Изящный арочный проход вел внутрь, где лежала мягкая подстилка теплого желтого тона.

Снаружи алькова возвышалось резное винтажное кошачье дерево с гладко отшлифованными деревянными столбиками.

Солнце заливало комплекс для лазания, золотя даже волокна сизалевой веревки, а на полу валялись плюшевые игрушки, источая атмосферу домашнего тепла.

Внешний зал – ее личина матушки-прорицательницы – служил ареной для расчетов, противостояний и обнажения прошлых обид, источая лишь угнетение и тоску.

Эта же спальня была ее единственной тихой гаванью, где дозволено сбросить личину.

Здесь ей не нужно было горбиться, фальшивить хриплым старческим голосом или томиться в путах двойной вендетты.

Лучи струились сквозь легкие занавески на ковер, и даже воздух казался расслабленным и безмятежным.

Быть может, ее тронула искренность Ма Далуна.

В этот час при ласковом солнце Мо Ии сидела у окна, прижимая к себе Мибао, и впервые решила в тишине осмыслить тяжесть их отношений.

Она невольно задавалась вопросом: неужели ее жгучая ненависть к нему вызвана лишь тем, что из-за него погиб ее нерожденный котенок, проживший в ее чреве всего полгода?

Да, разумеется, это была кровная месть, но ведь и до того между ними пролегла черная кошка.

Как бы то ни было, в ее памяти со дня их знакомства не осталось ни единого светлого воспоминания о нем.

Но почему?

Виной тому неудачное знакомство? Или ее сердце уже тогда всецело принадлежало благородному господину Му?

Картины минувших дней проносились перед глазами в туманной дымке, и Мо Ии смутно припомнила сцену их первой встречи.

Тогда, безжалостно брошенная у заброшенной древней дороги, она поистине ощущала себя мертвой.

Прежде чем последняя искра жизни окончательно угасла, до ее слуха долетел простодушный мальчишеский голос: ─ Дед, здесь, похоже, мертвый ребенок валяется.

Затем со свистом дикого ветра донесся старческий голос, прозвучавший равнодушно и практично:

─ Раз умер – выкопай яму да закопай. В этаких диких местах того и гляди волки растащат, даже костей не останется.

─ Ну нет же, дед! Глянь, какая беленькая личиком. Давай подберем, обмоем да сварим – съедим! Я уж сколько дней крошки во рту не держал.

– Хлобысь!

От глухого удара палка старика тяжело опустилась на землю возле ног парнишки; сила была нешуточной, и тот испуганно втянул голову в плечи.

─ Олух ты этакий, что за чепуху несешь! Как ни голодай, а до людоедства опускаться нельзя!

Грозно прикрикнул старик, и седые пряди его волос слегка задрожали. Как ни тяжек был век, а черту переступать нельзя.

Ии, помрачневшая рассудком от жестокого жара, чувствовала, что веки налились свинцом, и едва сумела приоткрыть их на щелочку, смутно разглядывая две фигуры – большую и малую, застывшие перед ней.

Оба в лохмотьях, старик высок и сухощав, а паренек глядит с недобрым прищуром.

Мальчишка облизывался при виде Ии и бормотал себе под нос, искривив рот:

─ Но… но мы же несколько дней голодаем.

Старик тяжело вздохнул, переводя взгляд на угасающую девочку. Хоть она и вся в грязи, открытая часть щеки и впрямь бела, вот только лихорадочный румянец пылал вовсю, а дыхание едва теплилось.

─ Сначала отнесем ее в горы, – подумав немного, произнес старик.

─ Но дед, если оживет, неужто придется делиться с ней последней едой?

─ Не загадывай наперед, доживет ли до ночи – на то воля Божья.

Из глубин дикой равнины доносился прерывистый волчий вой, уныло плывущий над сумеречной долиной.

Больше не говоря ни слова, старик завернул Ии в рваную куртку, подхватил ее легкое, невесомое тело и уверенно закинул за спину.

Сколько они шли, неведомо, но мрак сгустился окончательно.

В складках гор показалась жалкая мазанка, слопленная из глины и сухой травы, крыша которой была растрепана ветром наподобие растрепанной седой шевелюры старика.

При отворении двери пахнуло тяжелым духом сырости и травяного настою.

Старик уложил Ии на единственную деревянную койку, усыпанную сухой соломой.

─ Разведи огонь, – коротко бросил он.

Мальчик тут же засуетился, привычно поджигая хворост в печи.

Языки пламени заплясали, озаряя изборожденное морщинами лицо деда и бескровное лицо лежащей на постели девочки.

Старик нашарил в углу надколотый глиняный кувшин, бросил туда щепоть засушенных трав и водрузил на очаг вариться.

Резкий запах лекарства мгновенно разогнался по углам, заглушая застарелый смрад.

Мальчишка сидел у очага, следя за пляской искр, и его живот вновь издал утробный звук.

Он сглотнул слюну, извлек из-за пазухи ломоть черствой лепешки – единственный запас, который берег как зеницу ока.

Оломив крохотный кусочек, помедлил, оломил еще один, и в конце концов протянул старику крошку размером с ногтей.

─ Дед, дай ей поесть.

Старик бросил на него косой взгляд и не взял.

─ Ей сейчас не до этого.

Смущенно спрятав руку, мальчишка сунул лепешку в рот, принявшись яростно пережевывать, не отводя при этом глаз от тихого существа, похожего на мертвеца.

Отвар был готов.

Подстелив под чашку обрывок тряпицы, старик подошел к постели.

Приподняв девочку, он влил целебную жижу ей в рот.

Жажда жизни в ней теплилась нешуточная: она сама жадно заглотила обжигающий настой.

Паренек затаил дыхание, вытаращив глаза на то, как малютка уплетает горькое зелье словно лакомство.

─ Кхе... – раздался слабый хрип, ресницы Ии дрогнули, и она с трудом разлепила веки.

Перед ней плясал огонь и виднелись два чумазых лица, источающих заботу.

Она попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь обрывистый хрип.

Старик опустил миску, грубые пальцы вновь легли на ее лоб, и, убедившись, что жар слегка спал, он чуть расслабил напряженные плечи.

─ Жива – и славно, – хрипло вымолвил он, и в голосе проскользнуло скрытое облегчение.

Мальчишка подполз ближе и протянул к ее губам остатки недожеванной лепешки, сияя глазами:

─ Ешь.

Всего одно слово, полное чистейшего детского добросердечия.

Глядя на сдобренный слюной кусок и в чистые, доверчивые глаза паренька, Ии почувствовала, как пересохшие глазницы внезапно наполнились горячей влагой.

назадназад
1 ... 24 25 26 27 28 ... 30
впередвперед