Архивная карточка
Дело №003
Дата открытия: 14 ноября 1891 года.
Статус: Открыто.
Потерпевшие: 4 человека.
Предварительное заключение: Ночные приступы удушья. Галлюцинации. Жалобы на присутствие неизвестного существа под кроватью.
Примечание: Все потерпевшие утверждают одно и то же.
«Оно знает мое имя.»
Лондон засыпал медленно.
Последними гасли окна богатых домов. Потом один за другим затихали трактиры. С улиц исчезали извозчики, а редкие полицейские начинали обход пустеющих кварталов. Город словно задерживал дыхание, уступая ночь чему-то гораздо более древнему.
В доме семьи Уилсонов тоже было тихо.
Миссис Уилсон заглянула в комнату дочери и поправила одеяло.
— Спокойной ночи, Эмили.
— Спокойной ночи, мама.
Дверь закрылась.
Щелкнул замок.
Послышались удаляющиеся шаги.
Девочка лежала неподвижно, вслушиваясь в привычные звуки старого дома. За стеной скрипели трубы, где-то на крыше барабанил мелкий дождь, часы на первом этаже пробили одиннадцать.
Она не боялась темноты.
Уже давно.
Она боялась только одного момента.
Когда дом становился слишком тихим.
Прошла минута.
Потом еще одна.
И вдруг...
Все исчезло.
Дождь.
Тиканье часов.
Даже ветер за окном.
Наступила такая тишина, что Эмили услышала собственное сердцебиение.
Тук.
Тук.
Тук.
Что-то изменилось.
Она не сразу поняла что именно.
Лишь спустя несколько секунд заметила.
Под кроватью стало темнее.
Не просто темно.
Будто сама темнота сгустилась в плотное черное пятно.
Эмили крепче прижала к груди одеяло.
— Нет...
Едва слышно прошептала она.
— Только не сегодня...
Ответа не было.
Но через несколько секунд снизу донеслось влажное дыхание.
Медленное.
Тяжелое.
Каждый вдох сопровождался тихим хрипом, словно воздух проходил через горло, заполненное густой слизью.
Х-х-хрр...
Пауза.
Х-х-хрр...
Эмили зажмурилась.
Она знала.
Если сейчас посмотреть вниз...
Завтра станет только хуже.
Из-под кровати раздался новый звук.
Очень осторожный.
Будто длинный ноготь медленно провели по дереву.
Скр-р-р-р...
Потом еще раз.
Теперь ближе.
Скр-р-р-р...
По ножке кровати что-то медленно поднялось вверх.
Нет.
Не поднялось.
Поползло.
Дерево тихо потрескивало под тяжестью чего-то очень большого.
Эмили почувствовала, как по щекам потекли слезы.
Она начала считать.
Раз...
Два...
Три...
Иногда это помогало.
Иногда...
Из темноты донесся знакомый голос.
Мягкий.
Добрый.
Материнский.
— Эмили...
Девочка вздрогнула.
— Ты не спишь?
Голос был идеальным.
До последней интонации.
— Посмотри под кровать...
Я потеряла свое кольцо...
Помоги мне...
Эмили закусила губу до крови.
Мама спала двумя этажами выше.
Она не могла говорить отсюда.
Не могла.
Из-под кровати раздался тихий смешок.
Он был настолько неправильным, что у девочки свело желудок.
Словно кто-то долго пытался научиться смеяться, подражая людям, но так и не понял, как это делается.
Потом наступила тишина.
А через несколько секунд...
Что-то очень медленно ударилось затылком о нижнюю сторону кровати.
Тук.
Снова.
Тук.
И еще.
Тук.
Каждый удар звучал немного сильнее предыдущего.
Будто существо терпеливо проверяло, когда она сломается.
Эмили не выдержала.
Она закричала.
На следующее утро в дверь Бюро необъяснимых дел постучали.
Именно с этого момента Эдмунд Блэквуд впервые услышал название, которое люди давали существу почти шепотом.
— Подкроватный мучитель...
Он медленно повторил эти слова, приглашая в кабинет заплаканную женщину.
— Расскажите мне все.
Утро выдалось сырым. На стеклах бюро выступили капли конденсата, а угли в камине почти догорели. Эдмунд сидел за столом, молча слушая женщину, которая сжимала в руках мокрый от слез платок.
— Она перестала спать, — тихо сказала миссис Уилсон. — Уже шестую ночь. Стоит только погасить свечу... и начинается.
— Что именно?
Женщина судорожно вздохнула.
— Она говорит, что под кроватью кто-то сидит.
Констебль, приехавший вместе с матерью девочки, неловко кашлянул.
— Доктор решил, что это нервное истощение.
— А вы?
— Я тоже так думал... пока не увидел комнату.
Эдмунд поднял взгляд.
— Продолжайте.
— На внутренней стороне кровати... следы.
— Следы?
— Будто кто-то очень долго царапал дерево.
Блэквуд ничего не ответил.
Он поднялся, взял пальто и саквояж.
— Поедем.
Дом семьи Уилсонов ничем не отличался от десятков других домов в этом квартале. Два этажа, узкая лестница, небольшой сад позади. Соседи, увидев экипаж, украдкой выглядывали из окон, но быстро прятались за шторами.
Комната Эмили находилась под самой крышей.
Едва переступив порог, Эдмунд остановился.
Он еще ничего не увидел.
Но почувствовал.
Воздух здесь казался тяжелее. Не холоднее, не теплее — именно тяжелее. Словно сама комната была наполнена чем-то вязким, отчего каждый вдох требовал чуть больше усилий.
— Сколько лет кровати? — неожиданно спросил он.
Отец девочки удивленно посмотрел на него.
— Лет десять... наверное.
Эдмунд присел на корточки.
Дерево действительно оказалось исполосовано.
Тонкие борозды тянулись вдоль внутренней стороны основания кровати. Их было несколько десятков. Одни совсем свежие, другие почти исчезли под слоем лака.
Он осторожно провел пальцем по одной из царапин.
Глубокая.
Слишком глубокая для мышей.
— Никто не пытался это заделать?
— Пытались, — ответил хозяин дома. — Мастер менял доску три дня назад.
— И?
Мужчина сглотнул.
— Сегодня утром царапины появились снова.
В комнате повисла тишина.
Эдмунд опустился еще ниже и заглянул под кровать.
Пусто.
Слой пыли.
Старая тряпичная кукла.
И ничего больше.
Он медленно поднялся.
— Где Эмили?
— Внизу.
— Не приводите ее сюда до вечера.
Миссис Уилсон встревожилась.
— Вы... верите ей?
Блэквуд посмотрел на кровать.
— Пока я верю только в то, что дерево не царапает само себя.
Вернувшись в бюро, он впервые за долгое время открыл шкаф, который обычно оставался запертым.
Ключ висел на серебряной цепочке у него на шее.
Замок открылся с сухим щелчком.
На полках лежали десятки толстых папок, исписанных вручную журналов и древних книг, многие из которых были старше самого Лондона.
Констебль с интересом наблюдал, как Блэквуд перебирает переплеты.
— У вас... библиотека?
— Нет.
Эдмунд вытащил толстую кожаную папку.
— Архив.
Он положил ее на стол.
На обложке потускневшими чернилами было написано:
Сущности, питающиеся страхом сна.
Внутри лежали десятки разрозненных листов.
Одни были написаны по-английски.
Другие — на французском.
Некоторые вообще оказались на латыни.
В одном месте даже сохранился лист, исписанный дрожащим почерком монаха.
Эдмунд читал молча.
Иногда делал пометки карандашом.
Иногда перечеркивал чужие выводы.
Прошел почти час.
Наконец он закрыл папку.
— Нашел что-нибудь? — спросил констебль.
— Возможно.
— Что это?
Эдмунд перелистнул последний лист.
Внизу кто-то когда-то написал всего одну строчку.
"Они никогда не выглядят одинаково."
Констебль нахмурился.
— Что это значит?
— Судя по всему, каждый свидетель описывает существо по-разному.
Он начал раскладывать записи по столу.
— Женщина в Йоркшире видела старика с неестественно длинными руками.
— Моряк утверждал, что под кроватью лежал обгоревший ребенок.
— Солдат рассказывал о существе без кожи.
— Священник вообще описал человека, лицо которого было полностью закрыто собственными волосами.
Констебль непонимающе посмотрел на него.
— Тогда это разные существа.
— Нет.
Эдмунд покачал головой.
— Есть совпадения.
Он начал загибать пальцы.
— Все слышали дыхание.
— Все слышали голос знакомого человека.
— Все утверждали, что оно знало их имя.
— Все говорили, что сначала оно просило посмотреть вниз.
Он открыл последнюю страницу.
На ней были перечислены правила.
Не объяснения.
Именно правила.
Будто их годами собирали разные люди.
Никогда не смотрите под кровать после первого зова.
Оно не переступает круг из освященной соли.
Оно приходит только ночью.
Свечи не отпугивают его.
Оно всегда говорит голосом того, кому вы доверяете.
Последняя строка была написана уже другими чернилами.
Будто значительно позже.
"Если вы увидели его лицо — следующей ночью оно будет ближе."
Эдмунд долго смотрел на эту запись.
Затем медленно закрыл архив.
— Любопытно...
— Что именно?
Блэквуд посмотрел в окно, за которым снова начинал сгущаться вечерний туман.
— Все записи заканчиваются одинаково.
— И как же?
Он спокойно ответил:
— Никто не пишет, чем его можно изгнать.Весь оставшийся день Блэквуд провел за архивами.
Когда за окном окончательно стемнело, кабинет освещали лишь две лампы и огонь в камине. На столе лежали раскрытые книги, старые карты, листы с пометками и несколько предметов, назначение которых было понятно только самому Эдмунду.
Он снял перчатки, потер уставшие глаза и машинально провернул на пальце серебряное кольцо.
— Вы вообще домой собираетесь? — раздался голос констебля от двери.
Эдмунд даже не поднял головы.
— Пока нет.
— Уже почти десять вечера.
— Значит, у нас около часа.
Констебль вошел в кабинет, поставил на стол два дымящихся стакана с чаем и с любопытством посмотрел на бумаги.
— Надеюсь, вы хотя бы ели сегодня.
— Кажется... утром.
— "Кажется", — усмехнулся тот. — Если вас однажды прикончит какая-нибудь тварь, в отчете я так и напишу: умер от собственного упрямства.
Уголки губ Блэквуда едва заметно дрогнули.
— Не забудьте добавить, что чай был ужасен.
— Очень смешно.
Констебль подвинул к себе один из листов.
На нем кто-то много лет назад нарисовал человеческую кровать.
Под ней — длинную темную фигуру.
Лица у нее не было.
Только огромное черное пятно.
— Жутковатый рисунок...
— Его сделал мальчик восьми лет.
— Выжил?
Эдмунд замолчал.
Перевернул страницу.
На обороте чужой рукой было написано:
"Ребенок умер спустя девять ночей."
Констебль медленно положил лист обратно.
— Пожалуй... больше не буду смотреть ваши архивы.
— Большинство людей после этого решения спят значительно лучше.
Через несколько минут Эдмунд достал еще одну книгу.
Она отличалась от остальных.
Не было ни названия, ни подписи автора.
Только темная кожа переплета и металлические уголки, покрытые зеленоватой патиной.
Блэквуд раскрыл книгу почти на середине.
Между страницами лежал высохший лист неизвестного растения.
Он осторожно убрал его в сторону.
— Вот...
Констебль подошел ближе.
— Нашли?
— Кажется, да.
На странице было всего несколько строк.
И рисунок.
Восьмиконечная звезда.
Но необычная.
Каждый луч заканчивался маленьким символом.
Одни напоминали церковные знаки.
Другие были похожи на руны.
Третьи Эдмунд видел впервые.
Под рисунком стояла надпись на латыни:
"Сущность, обитающая под ложем, не может пересечь границу восьми печатей, если та замкнута именем Создателя."
Констебль недоверчиво поднял бровь.
— Хотите сказать... пентаграмма?
— Нет.
Эдмунд покачал головой.
— Это октограмма.
— Есть разница?
— Огромная.
Он взял карандаш и быстро сделал набросок на чистом листе.
— Пентаграмма удерживает.
— А эта?
— Не дает существу вернуться туда, откуда оно пришло.
Констебль нахмурился.
— Подождите... Разве это хорошо?
Блэквуд посмотрел на него поверх очков.
— Именно поэтому сначала нужно открыть ему путь.
В кабинете стало тихо.
— Хотите сказать, что если ошибиться...
— ...оно останется в комнате.
Констебль медленно поставил чашку обратно на стол.
— Знаете... иногда я скучаю по обычным убийствам.
Эдмунд тихо усмехнулся.
— Поздно.
— Почему?
— Потому что вы уже не поверите, что все можно объяснить человеком.
За окном пробило половину одиннадцатого.
Эдмунд захлопнул книгу.
— Пора.
— Уже?
— Если записи не врут, оно приходит между одиннадцатью и полуночью.
Он подошел к большому шкафу.
Внутри, аккуратно разложенные по полкам, лежали десятки небольших деревянных футляров.
Эдмунд открыл один из них.
Серебряный мел.
Другой.
Мешочек с крупной солью, перемешанной с железной стружкой.
Третий.
Восемь толстых восковых свечей.
Четвертый.
Небольшой бронзовый кадильный сосуд.
Констебль наблюдал молча.
— Это... часто приходится использовать?
— Хотелось бы реже.
Эдмунд убрал вещи в саквояж.
Последним он взял длинный узкий сверток.
Ткань медленно развернулась.
Внутри лежал кинжал.
Не боевой.
Тонкий.
Серебряное лезвие было покрыто едва заметной вязью, а вместо привычной гарды красовался круг, внутри которого переплетались три стрелы.
Констебль невольно присвистнул.
— Красивый...
— Надеюсь, сегодня он не понадобится.
Эдмунд завернул кинжал обратно.
Он уже собирался закрыть шкаф...
Но вдруг остановился.
Что-то было не так.
Очень тихо.
Слишком тихо.
Он повернул голову к камину.
Тиканье часов исчезло.
Совсем.
Блэквуд медленно перевел взгляд на каминную полку.
Маятник неподвижно висел посередине.
Стрелки показывали 22:47.
И больше не двигались.
Эдмунд перестал крутить кольцо на пальце.
На его лице впервые за все время промелькнуло настоящее напряжение.
— Констебль...
— Что?
— Мы уезжаем.
Сейчас же.
— Но почему?..
Блэквуд не ответил.
Он лишь посмотрел на остановившиеся часы.
И впервые за вечер в его голосе прозвучала не любознательность.
А тревога.
— Потому что... оно уже проснулось.
Экипаж остановился у дома Уилсонов без четверти одиннадцать.
Дождь прекратился, но мостовая все еще блестела от воды. Фонари освещали улицу тусклым желтым светом, а густой туман медленно полз между домами, скрывая дальние переулки.
Констебль помог выгрузить тяжелый саквояж и посмотрел на темные окна второго этажа.
— Они точно согласились?
— С трудом, — ответил Эдмунд, поправляя перчатку. — Любой отец скорее поверит в болезнь, чем в то, что под кроватью его дочери живет нечто.
Дверь открылась почти сразу.
Мистер Уилсон выглядел так, будто не спал несколько суток. Под глазами залегли темные круги, рубашка была застегнута неровно.
— Слава Богу, вы приехали... Она снова слышит его.
— Где девочка?
— В своей комнате. Мы не можем заставить ее выйти.
— Хорошо.
Эдмунд остановился в прихожей.
— Скажите честно. Вы сами что-нибудь слышали?
Хозяин дома замолчал.
Он явно не хотел отвечать.
— Один раз...
— Что именно?
— Ночью... мне показалось, что жена позвала меня с первого этажа.
Он нервно усмехнулся.
— Спустился вниз... а она все это время спала рядом.
Эдмунд ничего не сказал.
Только коротко кивнул.
Комната Эмили встретила их гробовой тишиной.
Девочка сидела в углу, поджав колени к груди. Она даже не посмотрела на вошедших.
— Эмили? — мягко произнес Блэквуд.
Она медленно подняла голову.
— Вы тоже будете говорить, что мне кажется?
— Нет.
— Почему?
Эдмунд присел рядом, чтобы не нависать над ней.
— Потому что я видел слишком многое, чтобы произнести эти слова.
Девочка долго смотрела ему в глаза, словно пыталась понять, можно ли ему доверять.
Наконец тихо спросила:
— Оно сегодня придет?
Блэквуд не солгал.
— Да.
В комнате повисло молчание.
— Оно... всегда зовет маму, — почти шепотом сказала Эмили. — Но вчера... вчера оно стало говорить голосом моего брата.
— У тебя есть брат?
Она кивнула.
— Был.
Миссис Уилсон отвернулась к окну.
По ее щекам медленно покатились слезы.
Констебль вопросительно посмотрел на хозяина дома.
Тот едва слышно произнес:
— Он умер два года назад... от воспаления легких.
Эдмунд на секунду закрыл глаза.
Теперь все становилось на свои места.
Существо не просто копировало голоса.
Оно искало того, кого человек никогда не сможет перестать любить.
Он поднялся.
— Всем, кроме меня и констебля, придется покинуть комнату.
— Нет! — почти вскрикнула Эмили.
— Я не хочу оставаться одна!
— И не останешься.
Эдмунд присел перед ней.
— Но мне нужно, чтобы ты сделала одну очень важную вещь.
— Какую?..
— Что бы ты ни услышала этой ночью...
Он говорил спокойно, не повышая голоса.
— Не смотри под кровать.
Ни при каких обстоятельствах.
Она испуганно кивнула.
— Даже если услышишь маму.
Она снова кивнула.
— Даже если услышишь брата.
Девочка закусила губу.
— Даже если услышишь меня.
Эмили удивленно посмотрела на него.
— Вас?..
— Особенно меня.
Когда семья покинула комнату, Блэквуд поставил саквояж на пол.
Щелкнули замки.
Констебль молча наблюдал.
— Чем помочь?
— Закрой ставни.
Тот послушно подошел к окну.
Деревянные створки с глухим стуком закрылись.
Комната погрузилась в полумрак.
Эдмунд тем временем достал серебряный мел.
Он несколько секунд неподвижно стоял, словно мысленно рассчитывая расстояние.
Потом опустился на колено.
Первую линию он провел медленно и уверенно.
Белая полоса легла на старые доски.
За ней вторая.
Третья.
Постепенно на полу начала рождаться сложная восьмиконечная фигура.
Не похожая на обычную звезду.
Каждый луч переплетался с соседним, образуя десятки замкнутых линий.
На концах лучей Блэквуд выводил символы.
Одни напоминали древние буквы.
Другие — солнечные знаки.
Некоторые были настолько странными, что взгляд сам собой пытался соскользнуть с них.
Констебль невольно поежился.
— Никогда не видел ничего подобного...
— И надеюсь, не увидите снова.
— Что означают эти знаки?
Эдмунд, не отрываясь от работы, ответил:
— Если верить трактату монаха Бернара... каждый из них напоминает существу, что этот мир ему не принадлежит.
Последний символ был выведен ровно под кроватью.
Эдмунд поднялся.
Осмотрел рисунок.
Поправил одну линию.
Затем достал восемь свечей.
Он зажигал их не подряд.
Строго в определенном порядке.
Север.
Юг.
Восток.
Запад.
И только потом промежуточные стороны света.
Когда загорелась восьмая свеча...
Комната стала будто меньше.
Воздух сгустился.
Огоньки одновременно дрогнули.
И где-то глубоко под кроватью...
Раздался первый вдох.
Х-х-хррр...
Констебль резко обернулся.
— Вы это...
— Тише.
Блэквуд поднял руку.
Второй вдох.
Теперь ближе.
Х-х-хррр...
Свечи затрещали.
Пламя вытянулось в одну сторону.
Туда.
Под кровать.
Эдмунд медленно взял в руку серебряный кинжал.
Его взгляд оставался прикован к темному пространству под деревянным основанием.
Он ждал.
Потому что знал.
Первым всегда появляется не само существо.
А его голос.
Из темноты раздался тихий детский смех.
Потом...
Очень знакомый голос произнес:
— Констебль...
Тот вздрогнул.
Это была его мать.
Умершая восемь лет назад.
— Томас...
Домой пора...
Констебль побледнел.
Пальцы сами собой потянулись к краю кровати.
— Не двигайтесь, — спокойно сказал Блэквуд, не отрывая взгляда от темноты.
— Но... это же...
— Нет.
Голос повторился.
Теперь ласковее.
— Сынок...
Я так скучала...
И в этот момент из-под кровати медленно показался...
...кончик длинного, неестественно белого пальца.
Палец медленно скользнул по полу.
За ним появился второй.
Потом третий.
Все они были неправдоподобно длинными, тонкими и выгнутыми под такими углами, под которыми человеческие суставы просто не могли сгибаться. Кожа казалась серой, почти прозрачной, а под ней проступали черные нити, похожие на высохшие корни.
Пальцы не спешили.
Они ощупывали доски пола.
Будто слепой человек изучал незнакомую комнату.
Затем...
Остановились.
Прямо на белой линии октограммы.
В комнате раздался тихий треск.
Не дерева.
Ногтей.
Существо осторожно провело когтем по меловой черте.
Тотчас же воздух наполнился коротким шипением, словно раскаленное железо опустили в воду.
Коготь резко отдернулся.
Из темноты донеслось недовольное, глухое рычание.
— Значит, записи не врали... — почти шепотом произнес Эдмунд.
Констебль сглотнул.
— Оно... не может выйти?
— Пока нет.
— "Пока" мне не очень нравится.
— Мне тоже.
Несколько секунд ничего не происходило.
Только тяжелое дыхание.
Потом кровать медленно скрипнула.
Не от веса.
Она словно... прогнулась сама.
Матрас начал плавно опускаться вниз, будто кто-то огромный прижимал его снизу.
Эдмунд крепче сжал рукоять кинжала.
Именно в этот момент он впервые понял одну вещь.
Архив ошибался.
Вернее...
Был неполным.
Там говорилось, что каждый видит существо по-разному.
Но никто не написал...
Что оно меняется прямо во время встречи.
Из-под кровати показалась голова.
Нет.
Что-то, похожее на голову.
Лысая.
Вытянутая.
Шея оказалась настолько длинной, что складывалась кольцами, словно змеиное тело.
Лицо...
Лица почти не было.
Там, где должны находиться глаза, тянулись две глубокие впадины. Не пустые — внутри них что-то медленно двигалось, словно десятки крошечных черных насекомых бесконечно ползали друг по другу.
Носа не существовало.
Вместо него — две рваные щели.
Рот...
Рот оказался слишком широким.
Он начинался почти у одного уха и заканчивался у другого.
Но самое отвратительное было внутри.
Зубов не было.
И языка тоже.
Внутри медленно шевелились десятки тонких серых отростков.
Словно клубок дождевых червей.
Они переплетались, извивались и время от времени высовывались наружу, пробуя воздух.
От существа пахло мокрой землей.
Плесенью.
И чем-то сладковатым.
Таким запахом иногда тянуло из старых склепов.
Констебль непроизвольно сделал шаг назад.
Половица жалобно скрипнула.
Существо мгновенно повернуло голову.
Хотя...
Головой это назвать было трудно.
Шея повернулась почти на полный круг.
Без единого хруста.
Слишком плавно.
Слишком... естественно.
И вдруг оно улыбнулось.
Если это вообще можно было назвать улыбкой.
Кожа вокруг рта медленно разошлась еще шире.
Серые отростки зашевелились быстрее.
Из глубины пасти послышался влажный щелкающий звук.
Кх... кх... кх...
Потом...
Голос.
На этот раз не матери констебля.
Самого Эдмунда.
— Любопытно...
Существо повторило его интонацию почти идеально.
— Любопытно...
Эдмунд не шелохнулся.
Только тихо произнес:
— Значит, уже пытаешься понять меня.
В ответ раздался тихий смешок.
Тот самый.
Будто кто-то пытался изобразить человеческий смех, ни разу в жизни не услышав его.
Смешок постепенно становился громче.
К нему добавились новые голоса.
Детские.
Женские.
Старческие.
Все одновременно.
Они перебивали друг друга, нашептывали, смеялись, плакали.
Комната наполнилась таким количеством голосов, что невозможно было разобрать ни одного слова.
И вдруг...
Все оборвалось.
Существо вытянуло шею еще дальше.
Теперь его голова находилась всего в полуметре от лица Блэквуда.
Из пустых глазниц медленно выползли две тонкие черные многоножки.
Они остановились на краю впадин.
Будто...
Смотрели.
Эдмунд почувствовал, как по спине впервые за очень долгое время пробежал холод.
Не страх.
Инстинкт.
Древний, животный инстинкт, который тихо шептал:
"Беги."
Но он не сделал ни шага.
Вместо этого спокойно сказал:
— Теперь я вижу, почему все описывали тебя по-разному.
Констебль удивленно посмотрел на него.
— Вы сейчас серьезно разговариваете с этой... тварью?
— Нет.
Эдмунд не сводил взгляда с существа.
— Я разговариваю с тем, что хочет, чтобы я видел именно это.
Он медленно поднял кинжал.
Серебряная вязь на лезвии тускло вспыхнула.
Существо впервые отпрянуло.
Совсем немного.
Но этого движения Блэквуду оказалось достаточно.
Он улыбнулся.
Совсем чуть-чуть.
— Нашел.
— Что нашли? — шепотом спросил констебль.
— Оно боится не серебра.
Он сделал шаг вперед.
— Оно боится, что его наконец увидели настоящим.
Существо издало резкий визг.
Такой высокий, что у обоих заложило уши.
Пламя всех восьми свечей одновременно стало зеленым.
Меловые линии октограммы начали медленно светиться...
И Блэквуд понял.
Ритуал начался сам.
Визг оборвался так же внезапно, как и начался.
Наступила тишина.
Не обычная.
Та, которая давит на виски.
Свечи продолжали гореть зеленоватым пламенем, а символы октограммы один за другим наливались тусклым серебристым светом. Казалось, будто линии медленно раскалялись изнутри.
Существо застыло.
Оно больше не пыталось выйти.
Оно искало.
Блэквуд понял это сразу.
Ноктис искал слабое место.
Он медленно поднял руку.
— Томас... не сходите с места.
— Я и не собирался...
— Нет.
Эдмунд перевел взгляд на констебля.
— Оно уже говорит не с вами.
Констебль непонимающе нахмурился.
— Что?..
И только сейчас понял.
Последние несколько секунд он слышал голос.
Очень тихий.
Будто прямо возле уха.
"Еще один шаг..."
"Совсем немного..."
"Он ошибся..."
"Он не знает, что делает..."
Томас резко зажал уши ладонями.
— Господи...
— Не слушайте.
— Оно... оно говорит без остановки...
— Именно этого оно и добивается.
Эдмунд поставил кинжал острием в центр октограммы.
Серебро коснулось пола.
Раздался негромкий звон.
Словно где-то глубоко под домом ударили в старый колокол.
Ноктис дернулся.
Его длинная шея судорожно изогнулась.
Отростки внутри пасти забились быстрее.
И впервые существо издало звук, в котором не было ни угрозы, ни злости.
Только...
Страх.
Эдмунд открыл книгу, лежавшую рядом с одной из свечей.
Страница была отмечена черной лентой.
Он провел пальцами по строчкам.
Не торопясь.
Будто еще раз проверяя каждое слово.
Потом начал читать.
Не громко.
Почти шепотом.
Латынь звучала непривычно. Старые слова ложились одно на другое, превращаясь в размеренный ритм, больше похожий на церковное песнопение, чем на заклинание.
С каждым новым словом свечи вспыхивали все ярче.
Ноктис пополз назад.
Медленно.
Отчаянно.
Но каждый раз, когда он касался границы октограммы, руны вспыхивали белым светом, заставляя его отдергивать руки.
Он оказался заперт.
Впервые за очень долгое время.
Существо резко подняло голову.
И заговорило.
Не голосом матери.
Не голосом ребенка.
Не голосом Эдмунда.
Своим.
Глухим.
Скрипучим.
Будто десятки камней одновременно терлись друг о друга.
— Ты... не... знаешь...
Эдмунд не перестал читать.
— Ты... тоже... однажды... услышишь...
Никакой реакции.
— Когда... останешься... один...
Слова ритуала звучали все быстрее.
Восьмая свеча вспыхнула ослепительно белым пламенем.
Существо закричало.
И этот крик уже не походил ни на человеческий, ни на звериный.
Словно в комнате одновременно завыли сотни людей, которых никто никогда не услышал.
Пол задрожал.
Все свечи погасли разом.
Наступила абсолютная темнота.
Констебль инстинктивно рванулся вперед.
— Блэквуд!
— Не двигайтесь!
Голос Эдмунда прозвучал где-то совсем рядом.
Чиркнула спичка.
Загорелась одна-единственная свеча.
Потом вторая.
Третья.
Комната снова обрела очертания.
Октограмма исчезла.
На полу не осталось даже следа от мела.
Кровать стояла на прежнем месте.
Под ней...
Было пусто.
Эдмунд молча подошел и заглянул вниз.
Ничего.
Только старая тряпичная кукла.
Он выпрямился и убрал кинжал в ножны.
— Закончилось? — тихо спросил Томас.
Блэквуд долго не отвечал.
Потом посмотрел на кровать.
— Для этой семьи — да.
Он наклонился и поднял с пола маленький черный предмет.
Констебль подошел ближе.
Это оказался коготь.
Длинный.
Почти с ладонь.
Матово-черный, с серыми прожилками.
Эдмунд осторожно завернул его в ткань и убрал в саквояж.
— Зачем?
— Любое существо оставляет после себя след.
— И что вы будете с ним делать?
— Добавлю в архив.
Констебль тяжело выдохнул.
— Надеюсь, мне никогда не придется его снова увидеть.
Эдмунд посмотрел на коготь.
— Боюсь... придется.
— Почему?
Он закрыл саквояж.
Щелкнули замки.
— Потому что это не охотник.
— Тогда кто?
Эдмунд поднял взгляд.
За окном снова сгущался туман.
— Падальщик.
Он приходит туда, где страх уже поселился. Не создает его... а кормится им. И если Ноктис появился здесь, значит кто-то или что-то уже успело подготовить для него почву.
Томас молчал.
Эта мысль нравилась ему еще меньше, чем само существо.
Спустя два дня Эмили впервые за неделю проспала всю ночь.
Она больше не слышала дыхания.
Не просыпалась от царапанья под кроватью.
И больше никто не звал ее голосами тех, кого она любила.
Архивная запись №003
Сущность: Ноктис («Подкроватный мучитель», «Снокрад», «Ночной давитель»).
Класс угрозы: III.
Особенности: Принимает различный облик для каждого наблюдателя, однако сохраняет общие признаки: чрезмерно длинные конечности, тяжелое влажное дыхание, способность воспроизводить голоса близких людей и знание имени жертвы. Питается продолжительным страхом и истощением, возникающими из-за лишения сна.
Правила: Не появляется днем. Не пересекает замкнутую восьмиконечную печать, начертанную освященным серебряным мелом и солью. Не боится обычного света. До первого взгляда под кровать не может причинить физический вред.
Примечание Э. Блэквуда:«Архивы ошибались в одном. Они утверждали, что Ноктис каждый раз выглядит по-разному. На самом деле он лишь показывает каждому тот ужас, который тот способен вынести. Каким он является на самом деле — не знаю. И надеюсь, больше никогда не узнаю.»
На последней странице дела Эдмунд поставил аккуратную подпись, закрыл папку и уже собирался убрать ее в шкаф, когда между листами выпал небольшой клочок пожелтевшей бумаги.
Он нахмурился.
Это был не его почерк.
На листке была всего одна строка:
«Ты все еще собираешь их... Эдмунд?»
Подписи не было.
Но в правом нижнем углу стоял уже знакомый символ.
Три переплетенные стрелы.
И впервые за долгое время Блэквуд не стал сразу убирать находку в архив.
Он долго смотрел на нее, словно вспоминая человека, которого не видел много лет.
Где-то далеко, за окнами бюро, часы городской башни пробили полночь.
Начиналось новое дело.