Каэл Равенторн давно усвоил: отец умеет превратить молчание в счёт к оплате. Впечатляющий талант, если учесть, что на Дарена Равенторна и без того работали двадцать три человека, чья профессия — выставлять счета. Дарен не сверлил взглядом, не вздыхал театрально, не барабанил пальцами в ожидании извинений; это оружие отцов, которым не хватает терпения. Он просто смотрел на Каэла достаточно долго, чтобы стало ясно: долг возник. А потом возвращался к чтению — словно провал уже занесли в нужную графу и со временем на него накапают проценты. В семнадцать Каэл успел привыкнуть к синякам, нотациям, похмелью, тренировочному мечу мастера Верика и женщинам, которые улыбались ему за миг до того, как принять ужасное решение. Но молчание отца оставалось одним из самых действенных наказаний, доступных в Вейлвотче.
Сегодня Каэл вступил в это молчание через девятнадцать минут после первого звона колокола. Нес яблоко, стащенное с кухни, и размышлял в основном о том, как быстро удастся уйти снова. Арик ждал его у Чёрного Лебедя до полудня; дальше следовало смутное обсуждение карт, девушки по имени Лесса, которая утверждала, что перепьёт их обоих до беспамятства, и крыши склада, с которого, по словам Арика, открывался лучший вид на нижний город — если не думать о том, что можно провалиться. Все три плана Каэл считал куда более поучительными, чем ещё одно утро за изучением того, как дорогие вещи правильным образом переходят от одного богатого человека к другому. К сожалению, Дарен недавно проникся идеей, что наследник обязан понимать дело, которое унаследует. Каэл с не меньшей убеждённостью отстаивал обратное: наследство — это обязательство, одевшееся поприличней.
Восточная счётная комната бодрствовала уже несколько часов — разумеется, потому что ответственные люди вскакивают с постели ещё до восхода сонлца, горя желанием обсудить вес грузов, таможенные налоги, складские пошлины и прочие темы, изобретённые цивилизацией, чтобы сделать богатство менее приятным. Двенадцать писарей сидели за длинным ореховым столом под окнами с видом на гавань. Между ними сновали посыльные с запечатанными пакетами. Младшие клерки перешёптывались над колонками цифр с торжественными лицами людей, чьи боги отвернулись от них где-то в районе сложных процентов. Чернила, пчелиный воск, горячий чай и соль, летящая с гавани, соперничали в воздухе. За стеклом Вейлвотч спускался к морю крутыми ярусами шиферных крыш, колоколен, кранов, печного дыма и парусов, ярких под утренним солнцем.
Мастер Венник заметил Каэла первым. За двадцать семь лет Венник развил почти сверхъестественное чутьё на всё, что происходило позже, громче, грязнее или менее по алфавиту, чем было необходимо. Узкие очки сидели низко на носу, явно созданном для того, чтобы смотреть на людей свысока. Взгляд прошёл от лица Каэла к яблоку, потом остановился на грязи на сапогах — с таким глубоким разочарованием, что Каэл почти слышал, как создаётся новая бухгалтерская категория.
— Мастер Каэл, как обнадёживающе, — сказал он, окунул перо и тщательно вытер его о чернильницу, прежде чем вернуться к гроссбуху. — Когда вы не появились к первому колоколу, я начал опасаться, что случилось нечто ужасное. Хотя, признаюсь, несколько писарей предложили более оптимистичные теории.
Каэл закрыл за собой дверь и откусил ещё яблока. Он жевал достаточно медленно, чтобы левое веко Венника едва заметно дёрнулось.
— Ты ужасный лжец. Если бы я умер, ты бы пол-утра решал, относить похороны к содержанию хозяйства или к исключительным убыткам. А потом отложил бы погребение, потому что кто-то использовал не те чернила. — Он направился к столу, прикидывая, сделает ли попытка сесть Дарена более или менее склонным удержать его здесь. — Кстати, я был бы признателен за погребение до обеда. У Арика планы.
Венник обдумал это с достаточной серьёзностью, чтобы ответ стал ещё хуже.
— Ваша смерть была бы исключительной только в бухгалтерском смысле. Погребение обычно относится к расходам хозяйства — если только вам не удалось умереть при исполнении дел компании, и тогда всё усложнится. — Он поправил очки одним пальцем, явно наслаждаясь собой в той потаённой части души, что пережила десятилетия гроссбухов. — Для передачи личных вещей действительно потребовались бы чёрные чернила. Так что я рад: ваше образование не пропало даром.
Грубый смех донёсся от окон. Капитан Мерра Вейл стояла, упёршись бедром в каменный выступ, поставив мокрые сапоги на ковёр, за который мать Каэла когда-то заплатила неприличные деньги. Вейл возила грузы Равенторнов ещё до того, как Каэл научился читать. Выглядела она в точности как человек, двадцать лет проигрывавший споры с погодой: тёмные волосы коротко острижены, одна бровь рассечена бледным шрамом, руки огрубели от канатов и холода, а синий камзол, вероятно, был дорогим пятнадцать лет и три кораблекрушения назад. Напротив неё сидел Хадрин Пелл, торговец ламповым маслом, владелец такого количества золотых перстней, что Каэл иногда задумывался: может ли этот человек вытереть зад, не получив финансово значимую травму?
Дарен дождался, пока Каэл подойдёт к столу, прежде чем опустить страницу. Седина начала собираться у его висков прошлой зимой — недостаточно, чтобы сделать его старым на вид, но достаточно, чтобы Каэл начал замечать её всякий раз, когда свет падал на неё. Это раздражало по причинам, в которые он предпочитал не углубляться. Взгляд отца прошёлся по расстёгнутому воротнику Каэла, мокрым сапогам, наполовину съеденному яблоку и волосам — задерживаясь на каждом недостатке, словно проводя осмотр повреждённого груза.
— Тебе было сказано на рассвете, — произнёс он наконец. — Не тогда, когда твоя светская жизнь закончит переговоры с сознанием.
— Я видел рассвет, — ответил Каэл, падая в ближайшее кресло и вытягивая ногу под столом. — Красивая штука, очень... оранжевая. Настоятельно рекомендую наблюдать за ней из постели. Теплее, меньше бликов, значительно ниже риск случайно стать продуктивным.
Дарен выдержал его взгляд несколько секунд, затем опустил страницу с безумной точностью.
— Ты здесь потому, что однажды этот дом, эти склады, корабли, несущие нашу марку, и средства к существованию, связанные с ними, станут твоей ответственностью. Я понимаю, что ответственность сейчас в твоём сознании занимает место куда ниже дешёвого эля и того идиотизма, который Арик запланировал на день. Но я не собираюсь перестраивать семейное дело вокруг твоей скуки.
Слова ударили сильнее, потому что были знакомыми. Каэл почувствовал, как хорошее настроение улетучилось, прежде чем он успел за него ухватиться.
— Ты продолжаешь говорить «станут», как будто никто из присутствующих не имеет права голоса, — сказал он, кладя яблоко рядом с гроссбухом, несмотря на то что взгляд Венника немедленно последовал за ним. — Я знаю, это звучит опасно близко к тому, чтобы иметь свои планы на собственную жизнь. Но я экспериментировал.
Дарен откинулся в кресле, и за это мгновение веселье исчезло полностью.
— Тебе семнадцать, Каэл. В семнадцать я хотел купить лошадь, пересечь южные королевства и стать профессиональным игроком — несмотря на полное отсутствие таланта к картам. — Он сложил руки на животе. — Желание чего-то не делает это реализуемым. А нежелание ответственности не заставляет её исчезнуть.
Несколько ответов пришли в голову Каэла одновременно — большинство отличных, и по крайней мере два могли запереть его в счётной комнате до зимы. Но Вейл спасла его, подняв чашку и с явным подозрением принюхиваясь к содержимому.
— Прежде чем это превратится в очередную семейную ссору Равенторнов, достаточно долгую, чтобы повлиять на расписание рейсов, может, обсудим, почему триста шестьдесят крон моего груза, по-видимому, превратились в морскую воду? — Она осторожно отпила, немедленно пожалев об этом, и отодвинула чай. — Желательно, пока молодой Равенторн ещё здесь. Если Дарен настаивает на том, чтобы испортить парню утро, мы можем хотя бы получить от него какую-то пользу.
Взгляд Дарена задержался на Каэле ещё мгновение, прежде чем он толкнул по столу сложенную бумагу.
— Прочти и скажи, что Пелл упускает, — сказал он. В этих словах было достаточно вызова, чтобы внезапный уход стал казаться капитуляцией.
Каэл посмотрел на документ, потом на отца. Прекрасно понимал, что только что произошло, и ненавидел его сильнее за то, что тот был в этом хорош. Дарен знал: можно заставить Каэла остаться. Но также знал, что любопытство работает лучше цепей. От этого осознания Каэлу хотелось уйти, исключительно чтобы доказать, что он может это сделать. Но к сожалению, Хадрин Пелл начал крутить одно из своих колец, сверля взглядом бумагу. Вейл наблюдала за Каэлом поверх края своего ужасного чая. И что-то во всей этой картине начинало пахнуть интереснее, чем обещанный Ариком день. Каэл притянул бумагу к себе, откусил ещё яблока и прикинул: решу проблему старого ублюдка достаточно быстро, чтобы остаться в ярости после этого.
Жалоба занимала меньше страницы, хотя тот, кто её писал, явно задался целью заставить каждое предложение страдать за эту привилегию. Восемьдесят четыре бочки зимосветного масла прибыли из Солтбрука на «Зелёном Обещании», прошли через склад Равенторнов с нетронутыми пломбами, затем отправились на телегах в южный двор Пелла. Там три из них каким-то образом стали морской водой, прежде чем кто-либо заподозрил неладное. Каэл прочитал отчёт дважды, медленнее во второй раз. Пелл наблюдал за ним с нетерпением человека, заплатившего за компетентность и возражающего против получения семнадцатилетнего "специалиста", жующего фрукт. Ближе к концу Каэл нашёл то, что его царапало: Пелл утверждал, что присутствовал при открытии первой бочки. Но двумя строками позже его мастер Джерин якобы послал за ним после обнаружения проблемы.
— Ты это писал? — спросил Каэл, глядя поверх страницы на Пелла и вытирая яблочный сок с большого пальца о бок ладони.
Пелл начал объяснять, что его управляющий подготовил официальное заявление с его слов. Каэл позволил ему делать это несколько секунд, прежде чем слегка приподнять страницу.
— Тогда один из вас путается в том, где вы были вчера утром. Здесь ты стоишь рядом с Джерином, когда открывают первую бочку. А строкой ниже Джерин посылает кого-то за тобой после этого. Если только ламповое масло не приобрело способность искривлять время, одно из двух — чушь.
Пальцы Пелла перестали теребить кольцо на среднем пальце. Пауза продлилась достаточно, чтобы Каэл её заметил.
— Я прибыл во время осмотра, — сказал он, разглаживая перед ржаво-коричневого дублета. Посмотрел на Дарена, как будто взывая к единственному взрослому в комнате. — Формулировка небрежна, и только. Я не понимаю, как это меняет тот факт, что груз с вашей пломбой прибыл на мою собственность испорченным.
Дарен не спас его. Каэл оценил это почти достаточно, чтобы простить ему испорченное утро. Отец лишь поднял чай и посмотрел на Каэла поверх края — то самое знакомое выражение, не предлагающее ни одобрения, ни помощи. По-видимому, каждая проблема, которую Дарен ему вручал, сопровождалась требованием, чтобы Каэл доказал: он заслужил её получить. Каэл однажды спросил, почему похвала, кажется, стоит отцу дороже импортного шафрана, и получил двадцатиминутное объяснение о стандартах. Это было настолько впечатляющим уходом от вопроса, что Каэл вспоминал его всякий раз, когда Дарен проделывал такое.
— Ладно, — сказал Каэл, поворачивая страницу к Пеллу и постукивая по следующему абзацу. — Джерин открывает одну бочку и находит морскую воду. Затем решает открыть ещё две — и в них тоже морская вода. Восемьдесят четыре бочки, и только три плохих, о которых мы знаем. И твой мастер каким-то образом запускает руку в кучу и вытаскивает все три, не потратив времени ни на одну хорошую. — Он откинулся назад, изучая теперь Пелла, а не бумагу. Лицо торговца начало отвечать честнее, чем рот. — Либо Джерину стоит уйти из масляного бизнеса и начать принимать ставки. Либо кто-то знал, какие бочки плохие, прежде чем он их открыл.
Вейл оттолкнулась от окна, остатки ужасного чая брошены позади.
— Это беспокоило меня со вчерашнего дня. Мои люди загрузили каждую бочку в Солтбруке, и пломбы были целы, когда они покинули трюм. Так что если кто-то выкачал масло на «Зелёном Обещании», он сделал это не сломав воск, не двигая груз достаточно громко, чтобы разбудить команду, и не будучи убитым каким-нибудь матросом, который его застукал. — Она притащила пустой стул, развернула спинкой вперёд и уселась верхом, положив оба предплечья на спинку. — Я знаю свою команду, Каэл. Половина проспит пушечный выстрел у головы. Но другая половина проснётся, потому что кто-то на три палубы ниже открыл бутылку и не поделился.
Пелл бросил на неё кислый взгляд.
— Джерин работает на меня девять лет и провёл грузы в десять раз дороже без происшествий. Я не собираюсь обвинять его в воровстве только потому, что сын Дарена открыл для себя теорию вероятностей.
Бровь Вейл поползла вверх. Пелл изменился в лице ещё до того, как она произнесла слово — не от вины или страха, а от усталого раздражения человека, обнаружившего, что старое унижение пережило достаточно, чтобы стать уместным.
— У тебя служит Браск, — сказала она. Удовлетворение на её лице заставило Каэла немедленно заинтересоваться тем, что Браск натворил.
— Если ты собираешься снова рассказать историю про дождевую бочку, Мерра, я лично пойду в гавань, — предупредил Пелл, проводя обеими руками по лицу, как будто пытаясь стереть воспоминание до того, как она до него доберётся.
Каэл опустил жалобу.
— Есть история про дождевую бочку? — спросил он. Ухмылка Вейл стала такой мгновенной, что Пелл закрыл глаза.
— О, она абсолютно, блядь, есть. — Вейл навалилась на спинку стула, устраиваясь так, будто показания заслуживали правильной позы. — Браск однажды залез на мою платформу для пресной воды, расстегнул штаны и нассал в сорок галлонов питьевой воды. Потому что решил, что дренажный канал забит. Когда мой старший помощник спросил, какого утопленного ада он делает, идиот объявил, что «проверяет поток». С уверенностью университетского инженера.
Младший писарь на несколько мест дальше издал сдавленный звук, затем попытался замаскировать его под кашель настолько плохо, что двое других немедленно увлеклись своими гроссбухами. Каэл уставился на Пелла, чьё достоинство начало умирать в видимых стадиях, и представил взрослого мужчину, стоящего над дождевой бочкой с членом наружу, проводящего тот экспериментальный метод, который Браск считал необходимым для науки.
— Я начинаю понимать твои стандарты найма, — сказал он, поворачивая яблоко в руке. — Хотя, честно говоря, я видел общественные работы в Вейлвотче, спроектированные с меньшим количеством полевых испытаний.
Дарен защипнул переносицу, но Каэл уловил движение в уголке его рта, прежде чем отец его похоронил.
— Можем мы установить, что случилось с тремястами шестьюдесятью кронами масла, не тратя остаток утра на обсуждение члена одного сотрудника? — Взгляд ненадолго остановился на Каэле. Тень улыбки исчезла под более жёстким взглядом, последовавшим за ней. — Ты хотел уйти. Реши проблему.
Вот оно снова — то, что Дарен делал лучше всех, кого Каэл знал: превращал вызов в ошейник. И каким-то образом заставлял Каэла надеть его самому. Каэл вернулся к заявлению, достаточно раздражённый, чтобы замечать детали внимательнее, и позволил рассказу Пелла пройти через голову вместе со вчерашней погодой, временем, двором, мастером и тремя чудесными бочками. Когда он снова посмотрел на Пелла, то перестал смотреть на выражение лица и начал ниже — дорогой дублет, беспокойное кольцо и, наконец, начищенные чёрные сапоги под столом. Чистые, за исключением бледной пыли с верхних улиц, несмотря на два дня дождя, превративших южные дворы во что-то среднее между болотом и открытой канализацией.
Улыбка начала тянуть уголок рта Каэла, прежде чем он успел её остановить. Дарен заметил достаточно быстро, чтобы издать тихий вздох — предполагающий, что он знал: сын что-то нашёл и уже сожалеет о методе, который будет сопровождать открытие. Вейл проследила за взглядом Каэла к сапогам Пелла мгновением позже. Ухмылка капитана вернулась со значительно большим энтузиазмом.
Пелл заметил, куда оба смотрят, и совершил ошибку, взглянув вниз сам. Это сказало Каэлу больше, чем любое отрицание. Сапоги были отличной кожи, достаточно чёрные, чтобы ловить свет из окна, с чистой прошивкой вокруг подошв и лишь тонким слоем бледной пыли у каблуков. Южный двор Пелла провёл большую часть вчерашнего дня тонущим в стоках с западных улиц. Каэл знал по личному опыту: ходьба по нему после сильного дождя оставляла грязь до колена и запах, который следовал за человеком домой, хотел тот компании или нет. Он опёрся локтем на стол и дал Пеллу мгновение осознать, куда делась проблема, прежде чем спросить:
— Что ты носил вчера утром?
Рот Пелла сжался. Пальцы вернулись к кольцу — движение теперь медленнее, потому что он наконец осознал, что делает.
— Одежду, Каэл. Я обычно прилагаю усилия. — Глаза снова двинулись к Дарену, возможно, надеясь, что возраст в конце концов вмешается в пользу достоинства. — Если это уровень дознания, который ваш сын считает полезным, я предпочёл бы поговорить с кем-то постарше.
Дарен медленно отпил чай и посмотрел на Каэла, а не на Пелла. Это было именно то, что делало отца иногда любимым способами, которые Каэл находил неудобными.
— Он задал тебе вопрос, — сказал Дарен. Слова были достаточно мягкими, чтобы любой, кто не знал его, мог пропустить предупреждение под ними. — Ты можешь ответить. Или можешь потом объяснить, почему оскорбление человека, изучающего твою историю, показалось тебе привлекательнее ответа.
Каэл взглянул на отца и возненавидел крошечную искру удовлетворения, которую это вызвало. Дарен, несомненно, заставит его заплатить за это удовольствие позже.
— Видишь, вот почему люди думают, что мы близки, — сказал он, затем кивнул на ноги Пелла, прежде чем Дарен успел испортить момент словами. — Вчера твой двор был по щиколотку в грязи. А ты носишь сапоги, достаточно чистые, чтобы трахаться в них, не разочаровав мебель. Если ты был там, когда говоришь, либо ты переодевался дважды ради этой встречи, либо кто-то наконец изобрёл обувь, невосприимчивую к погоде.
Вейл перегнулась через спинку стула и осмотрела сапоги с преувеличенной серьёзностью корабельного плотника, изучающего повреждения корпуса.
— Эти не протянут и десяти минут в дворе Пелла после дождя. Я потеряла там сапог матроса прошлой весной и так и не нашла эту чёртову штуку. — Она задумчиво потёрла шрам через бровь. — Есть разумная вероятность, что грязь Хадрина строит себе человека.
Выражение Пелла прошло через несколько неприятных переговоров, прежде чем достигло смирения. Он снова посмотрел на сапоги, затем на заявление на столе. Гнев вытек из него с медленным унижением человека, осознавшего, что ложь была глупой, а не умной.
— Я был дома почти до полудня, — признался он, понизив голос, как будто тихое признание могло каким-то образом сделать письменную версию менее постоянной. — Джерин послал мальчика после того, как бочки открыли. Я поехал во двор потом. Я сказал управляющему, что был там раньше, потому что не хотел, чтобы это выглядело так, будто груз такой стоимости прибыл, пока я сижу за завтраком.
Вейл уставилась на него несколько секунд, затем провела рукой по лицу.
— Хадрин, ты потратил пол-утра, выставляя это как заговор. Потому что тебе было стыдно признать, что ты ел яйца, пока тебя обкрадывали. — Она посмотрела на Дарена, затем обратно на Пелла. Отвращение теперь почти ласковое — когда ложь сжалась до обычного тщеславия. — В следующий раз придумай любовницу. По крайней мере, тогда у всех будет история, стоящая потраченного времени.
Румянец Пелла пополз к ушам.
— Моя жена нашла бы это значительно менее забавным, чем вы.
— Большинство жён находят, — ответила Вейл. Шутка смягчилась так же быстро, как появилась, и внимание вернулось к настоящей проблеме. — Полезная часть: у Джерина был двор наедине с собой. Он знал, что ты не придёшь. И каким-то образом открыл три плохие бочки, не тронув остальные. Это всё ещё воняет дерьмом, даже если мы наконец выяснили, какая часть принадлежит Хадрину.
Каэл подвинул заявление обратно к Пеллу и почувствовал, как часть утреннего удовлетворения возвращается. Проблема стала меньше, не став скучной.
— Значит, мы перестаём притворяться, что ты что-то видел, и начинаем спрашивать, откуда Джерин знал, какие бочки важны. — Он отодвинул стул, готовый встать, и посмотрел на Дарена с ожиданием, что только что заслужил свободу. — Вот. Пелл соврал, Джерин подозрителен, команда Вейл, вероятно, не заменила три бочки, пока все спали. И Венник может провести остаток дня, с упоением дроча на записи. Полагаю, моё образование завершено, и мне позволено пойти разрушить своё будущее где-нибудь поинтереснее.
Венник продолжал писать, не поднимая глаз. По-видимому, решил, что вульгарность Каэла не заслуживает прерывания.
— Я бы возразил против формулировки, — сказал он, переворачивая страницу двумя осторожными пальцами. — Но не против общего принципа.
Выражение Дарена заставило Каэла пожалеть о раннем праздновании. Он собрал заявление и передал его Веннику, прежде чем встать. Движения несли ту нарочитую спокойность, которую Каэл научился распознавать: сопротивление будет занесено в каталог, а не побеждено.
— Ты предполагаешь неверно. Бочки внизу. И если ты собираешься настаивать, что эта жизнь ничему тебя не научит, ты можешь хотя бы продемонстрировать дисциплину и закончить одну проблему, прежде чем бежать к следующему отвлечению.
Каэл поднялся медленнее. Раздражение обострилось, потому что это была та часть, которую он ожидал и всё же каким-то образом надеялся избежать.
— Я закончил проблему, которую ты мне дал. Пелл соврал, Джерин знал слишком много, и кто-то должен допросить его, пока у него не было времени понять, что мы заметили. — Он указал на дверь, затем на себя, как будто арифметика должна была быть очевидна даже торговцу. — Это подозрительно похоже на завершение.
— Это похоже на первую полезную вещь, которую ты сделал за это утро. — Дарен застегнул камзол с нарочитым спокойствием, затем одарил Каэла взглядом, который заканчивал споры с детства, признавали они это или нет. — Ты пока не уходишь.
Гнев пришёл быстрее, чем Каэлу хотелось. Отчасти потому, что Арик ждал, отчасти потому, что Дарен снова умудрился превратить выбор в приказ, не заметив разницы.
— Знаешь, для человека, который всю жизнь ведёт переговоры по контрактам, у тебя поразительная слепая зона в вопросах согласия.
Что-то изменилось за глазами Дарена — не совсем гнев и не совсем обида, хотя Каэл увидел достаточно и того и другого, чтобы понять: шутка попала ближе к кости, чем задумано. Отец поднял перчатки со стола и сунул их в карман, прежде чем ответить.
— А у тебя поразительная привычка воспринимать каждое обязательство, которое тебе не нравится, как доказательство, что кто-то крадёт твою жизнь. — Он двинулся к двери, затем остановился рядом с Каэлом достаточно долго, чтобы добавить тише: — Ты можешь ненавидеть меня за то, что я заставляю тебя это учить. Но однажды ты поймёшь, почему я отказывался позволить тебе оставаться бесполезным только потому, что бесполезность была веселее.
Каэл почувствовал оскорбление первым, а привязанность под ним — только потом. Именно так эмоционально работал Дарен, и Каэл это знал. Он запихнул остаток яблока в рот, потому что жевание давало несколько секунд, чтобы не сказать что-то, что запрёт их обоих в более крупной ссоре. Затем последовал за Вейл к лестнице, с Венником позади и Пеллом, неохотно двигавшимся следом. Отец не обернулся, чтобы проверить, подчинился ли Каэл. Это каким-то образом делало следование за ним хуже.
К тому времени, как они достигли нижнего прохода, Вейл оказалась рядом с Каэлом и понизила голос достаточно, чтобы Дарену пришлось обернуться, чтобы услышать.
— Если это чего-то стоит, твой отец — властный ублюдок, — сказала она, натягивая перчатку плотнее на пальцы. Наблюдала, как удовлетворение появляется на лице Каэла, прежде чем позволить ему выжить ровно один шаг. — К сожалению, он также достаточно часто прав, чтобы это было невыносимо.
Каэл одарил её раненым взглядом, пока они спускались по узкой восточной лестнице. Три поколения Равенторнов, по-видимому, расширяли дом согласно архитектурному принципу: стены должны идти туда, где им счастливее всего. Бывшее наружное окно теперь смотрело прямо в кладовую. Третья площадка сужалась вокруг дымохода, который никто не помнил, как строил. Арик однажды провёл день, измеряя две смежные комнаты, прежде чем объявить за ужином, что дед Каэла «трахал математику, пока она не извинилась». Дарен смотрел на него после этого так долго, что Арик до сих пор утверждал: молчание представляло собой рецензирование.
— Ты мне нравилась больше, когда оскорбляла его, — сказал Каэл Вейл. — В наших отношениях была ясность.
— Она и сейчас есть. Он властный ублюдок. А ты избалованный маленький ублюдок с достаточными мозгами, чтобы стать опасным, если кто-нибудь когда-нибудь убедит тебя заканчивать то, что начинаешь. — Вейл толкнула дверь во двор внизу лестницы и придержала её, пока влажный портовый воздух не хлынул вокруг них. — Трагедия в том, что вы оба осознаёте только половину этого предложения.
Приёмный двор полностью пробудился, пока они были наверху. Поглотил их в обычное насилие торговли. Телеги подкатывали под подъёмные краны, пока возчики выкрикивали взаимоисключающие указания. Лошади били копытами в грязной упряжи. Таможенные писари спорили из-за пломб. А где-то у западной конюшни мул кричал с настойчивой убеждённостью животного, недавно открывшего для себя налоги. Перец, мокрый канат, смола, машинная смазка, лошадиная моча и свежесрубленный лес боролись за владение воздухом. За окружающими крышами гавань сверкала серебром под очищающимся небом. Каэл вырос среди всего этого и всё же предпочитал это место счётной комнате. Никто в приёмном дворе не притворялся, что работа достойна, когда половина её заключалась в перетаскивании тяжёлых предметов через грязь, пока другой человек кричит.
Дарен двинулся вперёд, не дожидаясь. Приветствовал носильщика по имени, спросил, оправилась ли его дочь от лихорадки, прежде чем остановиться достаточно долго, чтобы сказать другому работнику: бумаги о его младшем брате на ученичество одобрены. Лёгкость этого раздражала Каэла по причинам, которые он прекрасно понимал и не любил признавать. Отец мог помнить имена детей докеров, какая вдова нуждается в более лёгких сменах зимой, у какой матери писаря плохие лёгкие и какой складской мальчик достаточно хорошо считает, чтобы заслужить обучение. И всё же каждый разговор с собственным сыном в конце концов становился лекцией о долге. Каэл знал, что это не совсем справедливо. От этого возмущение становилось только приятнее.
Три спорные бочки ждали под северным навесом, отделённые от остальных. Стояли вертикально на потемневших от дождя досках. Вейл присела рядом с ближайшей с бормотанием о своих коленях, пока Каэл опустился напротив неё и осмотрел сломанный воск вокруг крышки. Зелёный нёс знакомые три волны Вейл под звездой, а пломба Равенторнов рядом с ним показывала чёрного ворона, разделённого вертикально ключом. Оба оттиска были сломаны, когда люди Пелла открыли бочку, но в остальном чисты.
Каэл провёл большим пальцем по пломбе Вейл, следуя за волнами, прежде чем постучать по маленькой звезде над ними.
— Эту часть я понимаю. Моряк, океан, героический отказ умирать, несмотря на годы доказательств, что море хочет тебя лично. — Он взглянул на неё, пока она наклонялась ближе к сломанному воску. — Что за звезда?
— Мой отец любил звёзды, — ответила Вейл, всё ещё изучая пломбу. — Он считал их красивыми. Поставил одну на свою марку. А потом тридцать лет слушал, как люди спрашивают, какой древний секрет она представляет.
Каэл нахмурился. В таких вещах были стандарты, и отец Вейл, по-видимому, проигнорировал их все.
— Это не может быть всем. Если ты ставишь таинственный символ на всё, чем владеешь, будущие поколения заслуживают убийства, запретной любви или по крайней мере одного плохо воспитанного культа.
Вейл перестала изучать бочку и посмотрела на него с терпеливым истощением, обычно приберегаемым для рецидивирующих инфекций.
— Это значит, что он любил, блядь, звёзды, Каэл. Не каждый символ скрывает убитого короля, потерянную родословную, тайный культ или жреца, найденного голым в чужой спальне. — Она повернулась обратно к пломбе и осторожно поскребла один сломанный край ногтем. — Иногда человек видит что-то красивое и ставит это на своё дерьмо.
Каэл счёл это разочаровывающим подходом к истории и готовился объяснить почему, когда угольная мазня под самым нижним железным обручем привлекла его взгляд. Сначала она выглядела как любая из сотен отметин, разбросанных по двору, где люди использовали уголь для весов, пунктов назначения, инвентарных подсчётов и рисунков начальников с неправдоподобно амбициозными гениталиями. Эта, однако, сидела слишком низко, чтобы быть полезной из стоячего положения. Кривой X не больше его большого пальца, запрятанный почти под изгибом бочки. Он потёр его один раз и получил чёрную пыль на пальце. Под ней открылась неглубокая ножевая царапина, вырезанная в дубе.
Перемена в его голосе, когда он произнёс имя Вейл, немедленно привлекла её внимание. Она наклонилась рядом, провела ногтем по маленькому надрезу, затем посмотрела на две другие бочки, не касаясь ни одной.
— Это сделано намеренно. И кто-то нанёс уголь поверх после. — Она сдвинулась, чтобы дать ему место. — Проверь другие, прежде чем мы решим, что мы умные.
Каэл нашёл второй X почти на том же месте и третий немного дальше по окружности. Каждый сопровождался тем же неглубоким ножевым надрезом. Пелл к тому времени подошёл ближе, дорогой камзол неловко собрался вокруг колен, пока он приседал. Дарен и Венник наблюдали сзади. Каэл вытер уголь о штаны и проигнорировал крошечный звук страдания, вырвавшийся у Венника.
— Тому, кто подменил масло, нужно было опознать эти три, не открывая их, — сказал он, глядя от отметин к Пеллу. — Что объясняет, почему Джерин нашёл именно нужные бочки. Ему не повезло. Кто-то сказал ему, что искать. Или он уже знал.
Пелл уставился на ближайший X с выражением человека, наблюдающего, как девять лет доверия превращаются в арифметику.
— Ты не можешь доказать, что Джерин видел эти отметины.
— Нет. И нам не нужно до обеда. — Дарен шагнул вперёд, прежде чем Каэл успел ответить. Присел рядом с первой бочкой и сам осмотрел надрез. — Мы знаем: кража была намеренной. Мы знаем: затронутые бочки были помечены. И мы знаем: показания Джерина заслуживают проверки. Венник может просмотреть записи о перемещении и персонал тихо. Пока Пелл сопротивляется искушению ворваться во двор и объявить, что все под подозрением.
Пелл набрал воздух, чтобы возразить. Дарен посмотрел на него с достаточной спокойной властностью, что аргумент, по-видимому, пересмотрел свои жизненные выборы.
— Если Джерин невиновен, ты избежишь унижения верного сотрудника. Если он виновен, ты избежишь предупреждения каждого другого ублюдка, замешанного в этом, что мы нашли отметины. — Дарен встал и стряхнул уголь с кончиков перчаток. — Нет такой версии этой проблемы, которую улучшит твоё прибытие злым и громким.
Каэл поднялся и стряхнул руки вместе, не в силах удержаться от взгляда на отца.
— Видишь, это была почти похвала. Ты мог сказать: «Отличная работа, сын, твой интеллект поразил меня, и я сожалею о каждой критике, которую высказывал с младенчества». Но я понимаю: эмоциональное выражение становится трудным с возрастом.
Дарен стряхнул ещё одну полосу с перчатки и оглядел Каэла с терпением человека, давно принявшего разочарование как повторяющийся расход.
— Я собирался сказать, что ты наконец закончил что-то, прежде чем отвлёкся. — Малейшее движение в уголке его рта выдало его, хотя голос оставался сухим. — Не привыкай к этому.
Каэл ухмыльнулся вопреки себе и снова потянулся к ближайшему X, намереваясь посмотреть, как глубоко нож прорезал клёпку. Тепло внезапно собралось у его левого бедра. Он остановился с пальцами в дюймах от дерева и посмотрел вниз, сначала сбитый с толку ощущением. Никакой солнечный свет не падал на эту сторону, и ничего горячего рядом не было. Тепло шло из-под камзола, сосредоточенное вокруг потрёпанного кинжала, который он носил четыре года. Недостаточно, чтобы обжечь, но безошибочное, как только он понял, что чувствует. Рука почти автоматически легла на потёртую рукоять. Через бочку лицо Дарена изменилось прежде, чем Каэл успел решить, заслуживает ли ощущение беспокойства.
Каэл видел отца в гневе достаточно часто, чтобы распознавать его разновидности. Видел обеспокоенным во время штормов, истощённым в плохие урожайные годы и однажды тихо опустошённым, когда пришло известие, что старый деловой партнёр умер в Блэкмуре. Это было иначе. Пришло прежде, чем Дарен успел подготовиться. Неприкрытая вспышка страха, настолько краткая, что любой, кто не провёл семнадцать лет, изучая этого человека, вероятно, пропустил бы её. Глаза Дарена опустились к руке Каэла, вернулись к лицу, затем ненадолго двинулись к помеченным бочкам, как будто несколько несвязанных кусочков только что стали частью одной проблемы. Когда Дарен велел убрать руку с кинжала, спокойствие в его голосе напугало Каэла больше, чем крик.
— Это чрезвычайно специфическая реакция от человека, который четыре года называл его речным мусором, — сказал Каэл, оставляя ладонь на рукояти ещё на мгновение, прежде чем выражение Дарена наконец убедило его: упрямство может быть временно менее разумным, чем любопытство. Он убрал руку, хотя тепло осталось под ножнами, ровное и странно сдержанное. — Оно тёплое. И прежде чем ты спросишь — нет, оно никогда так не делало.
Дарен изучал его ещё один вдох, затем протянул руку к оружию.
— Вынь его и дай мне. — Вейл выпрямилась рядом. Пелл смотрел между отцом и сыном с растущим осознанием, что каким-то образом забрёл из спора об украденном масле во что-то, к чему его завтрак не подготовил. Венник прижал гроссбух к груди, не дожидаясь указаний. Это встревожило Каэла почти так же, как выражение Дарена.
Каэл осторожно вынул кинжал. Никакое пламя не пронеслось по лезвию, никакой мёртвый король не материализовался, и никакая призрачная женщина не появилась, чтобы сообщить ему: судьба наконец заметила, как он красив. Дополнительное доказательство того, что таверные песни переоценивают сверхъестественное. Клинок оставался таким же уродливым, как всегда: поцарапанный и щербатый у основания, одна сторона потемнела, несмотря на годы чистки, кожаная рукоять дважды отремонтирована и отполирована от использования. Пелл посмотрел на сталь и не сумел скрыть разочарования. Вейл едва взглянула на оружие — её внимание осталось на Дарене. Это различие Каэл нашёл значительно более интересным.
Интерес углубился, когда он развернул кинжал и предложил рукоять отцу. Дарен предлагал заменить его, починить, бросить в печь. Однажды предположил, что ношение уродливого оружия исключительно потому, что Дарен его не одобряет, представляет собой «бунт с постыдно низкими стандартами». Но за четыре года ни разу не попросил подержать его. Каэл держал пальцы на рукояти, пока рука Дарена не сомкнулась вокруг кожи. В тот момент, когда он отпустил, тепло исчезло так резко, что он потом сжал пальцы. На коже не осталось ничего, кроме полосы угля. Отсутствие ощущалось не как остывание клинка, а как отступление чего-то, когда оно его покинуло.
Дарен повернул кинжал к свету и изучал его с такой сосредоточенностью, что старая щербатая сталь внезапно стала казаться способной ответить на вопросы, которые Каэл никогда не думал задавать. Большой палец прошёл по неглубокой неровности у гарды, которую Каэл всегда считал плохо прокованной. Остановился. Вернулся более осторожно. Сухожилия на тыльной стороне руки напряглись, когда он снова обвёл отметину. То, что он там узнал, не походило на облегчение.
Вейл шагнула ближе, одна рука легла на инспекционный верстак. Она изучала Дарена, а не клинок.
— Что, блядь, ты видишь? — спросила она, вся прежняя весёлость исчезла из голоса. — Потому что ты двадцать лет становился почти невозможным для испуга. И сейчас ты плохо притворяешься, что это не так.
— Ничего, что я могу подтвердить. — Дарен вернул клинок рукоятью вперёд, хотя его пальцы остались на нём после того, как Каэл взялся. Отец и сын на мгновение соединённые потрёпанным куском стали между ними. Глаза Дарена остались на лице Каэла, когда он наконец отпустил. — Убери его. И если он снова станет тёплым — приходи прямо ко мне.
Каэл вложил оружие в ножны, не отрывая глаз от отца.
— Ты не можешь серьёзно ожидать, что это предложение уменьшит мои вопросы.
— Я ожидаю, что оно сохранит тебе жизнь достаточно долго, чтобы я на них ответил. — Голос Дарена оставался под контролем, но слова несли достаточно веса, что любая шутка, которую Каэл готовил, так и не пришла. — На этот раз попробуй позволить любопытству проиграть спор.
Прежде чем Каэл успел решить, считается ли это объяснением, под навесом появился складской посыльный почти бегом. Одно плечо промокло от затянувшегося дождя, в обеих руках зажат сложенный пакет. Мальчик замедлился, увидев Дарена, Вейл, Пелла, кинжал, исчезающий под камзолом Каэла, и общую атмосферу скрытой катастрофы. Затем явно пришёл к выводу: ничего из этого не входит в его жалованье.
— Мастер Харроу прислал это с Восточного Причала, сэр, — сказал он, переводя дыхание достаточно, чтобы протянуть пакет. — Он сказал: прямо вам, не через контору и не через мастера Венника. Повторил дважды, потому что, по-видимому, знает, как это звучит.
Венник посмотрел на пакет. Вместо того чтобы возразить против того, что его обошли, просто крепче сжал закрытый гроссбух. Это отсутствие административного возмущения привлекло внимание Каэла эффективнее, чем паника. Венник однажды задержал разгрузку кареты посла, пока кто-то не исправил дату на таможенной декларации. Если мастер Харроу мог намеренно обойти его, не вызвав убийства, то то, что случилось на Восточном Причале, принадлежало категории проблем, с которой Каэл, по-видимому, ещё не сталкивался.
Дарен взял послание, открыв знакомый чёрный воск Равенторнов под второй печатью, которую Каэл не узнал. Тёмно-синей, с оттиском трёх узких линий вокруг круга. Отец замер полностью, когда увидел её, держа пакет между двумя пальцами, пока что-то нечитаемое проходило по его лицу. У бедра Каэла кинжал снова начал нагреваться с медленной, намеренной уверенностью. На этот раз Дарен не касался его. Даже ещё не смотрел в его сторону.
Дарен прочитал послание один раз, затем вернулся к середине и перечитал несколько строк. Приёмный двор продолжался вокруг него, как будто ничего важного не произошло. Люди выкрикивали веса, колёса скрипели по мокрым доскам, чайки кружили над крышами, и где-то возчик сообщал лошади, что её мать приняла достойные сожаления романтические решения. К тому времени, как Дарен сложил пакет по первоначальному сгибу, страх исчез за маской контроля. Как научился Каэл — это обычно означало, что страх стал хуже.
Вейл наблюдала за ним достаточно внимательно, чтобы даже не потрудиться спросить, что в письме.
— Мне «Обещание» уводить? — спросила она вместо этого, взглянув на гавань, прежде чем вернуть внимание к Дарену. — Потому что если ответ включает тридцать два моряка, проводящих ещё одну ночь вместе, я хотела бы достаточно предупреждения, чтобы конфисковать ножи и большую часть рома.
— Да. Западная Якорная до вечернего прилива. И никакого груза через Восточный Причал, пока я не скажу иначе. — Дарен сунул послание в камзол, прежде чем посмотреть на Венника. — Запри эти бочки в Складе Два. Сохрани отметины. И продолжай расследование по Пеллу тихо. Мне нужны оригинальные записи о приёмке, прежде чем кто-либо начнёт задавать Джерину вопросы.
Пелл начал было возражать, что это всё ещё его украденное масло. Вейл положила руку ему на плечо и увела с удивительной мягкостью.
— Твоё масло сейчас конкурирует с тем, что только что заставило Дарена Равенторна выглядеть так, будто он проглотил нож, Хадрин. Радуйся, что о твоих деньгах никто не забыл. И постарайся не испортить ничего другого до обеда. — Она отпустила его через несколько шагов и снова посмотрела на Дарена. Юмор в её выражении исчез почти так же быстро, как появился.
Двое охранников Равенторнов прибыли под восточной аркой. Сержант Маррис и Товин, оба в простых камзолах поверх кольчуг, а не в начищенных кирасах, используемых, когда защита должна быть замечена. Каэл знал Марриса достаточно хорошо, чтобы распознать короткую железную булаву, висящую рядом с мечом. Оружие, которое сержант носил только когда ожидал ближней работы, а не церемонии. Дарен обменялся с ними кратким словом, которого Каэл не расслышал, затем повернулся обратно к сыну.
Глаза ненадолго опустились к кинжалу у бедра Каэла, прежде чем вернуться к лицу.
— Ты не идёшь, — сказал Дарен с тем особым спокойствием, которое обычно означало: он уже решил, что спор окончен.
Каэл скрестил руки и перенёс вес на одну ногу. В основном потому, что стоять там послушным ребёнком было бы слишком большой уступкой, прежде чем они даже начали.
— Я технически не объявлял, что иду. — Он попытался сохранить нейтральное выражение. Глаза Дарена сузились почти сразу — значит, усилие, вероятно, провалилось где-то в районе бровей.
— Ты думал это громко. — Дарен бросил на него краткий невпечатлённый взгляд, затем поправил перчатку, пока Маррис и Товин внезапно не нашли противоположную стену захватывающе интересной. — И прежде чем ты начнёшь притворяться иначе: ты думаешь бровями с тех пор, как научился лгать.
Каэл коснулся одной брови, как будто проверяя на предательство.
— Я унаследовал выразительные черты. Если они тебе не нравятся, предлагаю направить жалобу тому предку Равенторнов, который решил, что тонкость необязательна.
— Ты унаследовал значительно более дорогие вещи и остаёшься странно сосредоточенным на бровях. — Дарен шагнул ближе, понизив голос достаточно, чтобы разговор принадлежал в основном им, несмотря на людей, движущихся по двору вокруг. — Иди найди Арика. Иди в Чёрного Лебедя, проиграй деньги, выпей что-нибудь ужасное, побеспокой кого-нибудь, кто должен знать лучше, или залезь на другую крышу и оскорби скот, если тебе нужен продуктивный день. Но держись подальше от Восточного Причала, пока я не вернусь.
Раздражение пришло быстро. Достаточно знакомое, что Каэл почти приветствовал его после всего странного, что случилось у бочек. Он разжал руки только чтобы указать на кинжал, на послание с синей печатью, теперь скрытое в камзоле Дарена, и наконец на двух вооружённых людей, ждущих за отцом.
— Ты таскаешь меня пол-утра, потому что, оказывается, мне нужно учиться ответственности. Показываешь невозможную проблему с ножом, которую отказываешься объяснять. Получаешь секретное послание, требующее вооружённых охранников. А теперь я должен уйти, потому что Отец решил: интересная часть зарезервирована для взрослых?
Выражение Дарена затвердело, хотя он не повысил голоса.
— Ты должен держаться подальше, потому что я сказал: там опасность. И, несмотря на твою непрекращающуюся кампанию доказывать обратное, я предпочёл бы, чтобы мой сын остался жив. — Взгляд скользнул к кинжалу ещё раз. Каэл уловил страх под раздражением, прежде чем Дарен его похоронил. — На этот раз постарайся не принять мою заботу за приглашение проверить, насколько трудным ты можешь быть.
Каэл почувствовал, как слова задели где-то глубже, чем хотелось. Это только обострило гнев.
— А я предпочёл бы, чтобы со мной не обращались как с собственностью всякий раз, когда ты пугаешься. — Он пожалел о формулировке почти сразу, как она вышла. Не потому что считал её полностью неправильной. Потому что лицо Дарена изменилось так, как гнев обычно не достигал.
Несколько вдохов никто не двигался. Вейл затихла рядом, пока Маррис и Товин продолжали профессиональное изучение архитектуры с таким усердием, что Каэл заподозрил: оба теперь могут описать каждую трещину в восточной стене. Шум двора продолжался вокруг них, но ссора приобрела приватную тяжесть чего-то более старого, чем утро. Чего-то, вокруг чего отец и сын кружили годами, так и не сумев закончить.
Дарен смотрел на него долго. Гнев сжимался вокруг чего-то более уязвимого.
— Ты думаешь, я хочу владеть твоей жизнью, потому что продолжаю просить тебя не выбрасывать её, — сказал он, голос теперь тише, почти усталый. — Возможно, однажды ты поймёшь разницу.
Каэл встретил его взгляд вместо того, чтобы отвести глаза, хотя жар кинжала у бедра делал стояние на месте всё труднее.
— А возможно, однажды ты поймёшь: сохранить мне жизнь и выбирать, что я делаю с тем, что жив, — не одно и то же, блядь.
Рот Дарена сжался. Каэл знал с детства, что обычно следовало дальше: лекция, приказ, финальное призывание ответственности, которое заставило бы его чувствовать себя одновременно семнадцатилетним и шестилетним. На этот раз отец посмотрел на Восточный Причал, затем обратно на Каэла. Какой бы ответ он ни подготовил, он, казалось, изменился, прежде чем он заговорил.
— На этот раз я хотел бы, чтобы того, что я твой отец, было достаточно, — сказал он, без обычной властности в словах. Каэл немедленно возненавидел это предложение, потому что какая-то часть его хотела, чтобы этого было достаточно тоже.
Каэл отвёл взгляд к двору. Носильщик боролся с канатным узлом, а мул у западной конюшни нашёл новые причины обижаться на мироздание. Дарен подождал ещё вдох, затем протянул руку и поправил уголок воротника Каэла, где тот загнулся под камзолом. Обычный отцовский жест, настолько раздражающе знакомый, что Каэл почти отбил его руку инстинктивно. К тому времени, как он решил, возражать ли, Дарен уже отступил.
— Держись подальше от Восточного Причала, — сказал отец тише. — Мы можем продолжить спорить о том, кому принадлежит твоё жалкое существование, когда я вернусь домой.
Каэл выдохнул через нос и немедленно снова сдвинул воротник криво. В основном потому, что принципы требуют поддержки.
— Ты проиграешь.
— Я пережил семнадцать лет тебя. — Малейшее движение в уголке его рта ненадолго вернуло человека, которого Каэл знал под всем остальным. — Уверенность во мне крепка.
Каэлу хотелось сказать старому ублюдку идти нахуй, потребовать объяснений и напомнить, что Арик ждал часами, потому что Дарен, по-видимому, считал, что дружба работает по купеческим расписаниям. Вместо этого он неохотно покачал головой и отступил. Иногда любить отца означало уступать территорию, не даря ублюдку удовлетворения называть это послушанием. Дарен, казалось, понял разницу достаточно хорошо, чтобы не благодарить его.
Отец присоединился к Маррису и Товину под восточной аркой, пока Вейл направилась к гавани со скоростью, предполагающей: тридцать два моряка вот-вот получат разочаровывающие новости относительно увольнения на берег. Каэл остался рядом с помеченными бочками, одна рука лежала на кинжале, наблюдая, как тёмный камзол Дарена и седеющие виски исчезают между плечами охранников, пока все трое не скрылись за поворотом. Приёмный двор немедленно показался слишком обыкновенным для того, что только что произошло. Полный гремящих цепей, мокрого камня, нетерпеливых лошадей, выкрикиваемых оскорблений и людей, продолжающих работу, пока где-то за восточными складами что-то напугало Дарена Равенторна достаточно сильно, чтобы принести сталь.
Тревожная часть была в том, что сам мир не изменился. Изменилось только понимание Каэла. И каким-то образом это казалось больше. До этого утра тайна принадлежала старым песням, разрушенным королевствам, моряцким байкам и пустым углам карт, где художники рисовали морских чудовищ, потому что, по-видимому, признание невежества не хватало изящества. И всё же что-то скрытое только что дотянулось до его собственной жизни через потрёпанный кинжал, который он вытащил из речного ила, и отца, который знал достаточно, чтобы бояться. Где-то за Восточным Причалом ждал ответ, которого Дарен годами либо избегал, либо готовился к нему. Каэл чувствовал, как за ним собираются другие вопросы. Старые вещи, погребённые под обычными улицами. Забытые истории, замаскированные под чепуху. Возможно, целые куски мира, мимо которых все проходят, потому что их научили не смотреть слишком внимательно. Ему следовало хотеть держаться подальше от всего этого, особенно после того, как он смотрел, как отец исчезает под вооружённой охраной. И всё же, когда он повернулся к Вейлвотчу, чтобы найти Арика, страх делил пространство с чем-то более тёплым и значительно более опасным. Впервые в жизни мир казался не просто достаточно большим, чтобы убежать в него, но достаточно глубоким, чтобы он мог провести остаток её, обнаруживая, как мало он когда-либо по-настоящему видел.