Корин Дрейлин провёл на аукционе двадцать три минуты, прежде чем решил, что соседа справа обобрать сам бог велел. Обычно ему требовалось меньше. Но этот заслуживал дольше. Лорд-как-его-там потратил большую часть этих двадцати трёх минут на объяснения — без приглашения и почти не переводя дыхания, — почему недавний рост налога на древности в Блэкмуре означает крах цивилизованного правления. Корин кивал там, где ждали сочувствия, бормотал что-то ободряющее всякий раз, когда лорд останавливался смочить горло вином, а остальное внимание тратил на то, чтобы стащить тяжёлый золотой перстень с мизинца, небрежно лежавшего на подлокотнике. На печатке красовался вздыбленный олень над тремя звёздами. Восемь веков благородной крови, воинской чести, жертв предков — и один нынешний потомок, слишком глупый, чтобы заметить, как у него снимают украшение.
— Вы понимаете, что будет дальше, — сказал лорд, подавшись к Корину с той доверительной срочностью, с какой сообщают сведения, доступные любому, кто умеет складывать два и два. От него пахло гвоздикой, красным вином и какой-то дорогой жвачкой, которую богатые жуют, когда хотят убедить окружающих, будто у них изо рта никогда не пахло луком. — Сначала древности. Потом частные коллекции. Потом само наследство. Как только правительство решает, что может облагать историю налогом, собственность становится всего лишь временной договорённостью.
Корин расширил глаза, будто мысль его искренне напугала, и в это время перетащил перстень через распухшую последнюю фалангу. Другой рукой поднял бокал.
— Кровью богов, если так поставить вопрос, я почти с вами согласен, — сказал он тихо. — Если человек может потратить всю жизнь, чтобы что-то нажить, и всё равно нуждается в разрешении писаря, чтобы это удержать, значит, оно его только до тех пор, пока писарь не скажет иначе.
Женщина по другую сторону от Корина поперхнулась вином. Лорд нахмурился, не понимая, оскорбили его или нет. Этого хватило, чтобы Корин приложил два сочувственных пальца к его рукаву и убрал украденный перстень в ладонь.
— Простите. Я действительно говорю это вполне серьёзно. Предпочитаю условия, при которых владение что-то значит.
— Именно об этом я и толкую, — сказал лорд с облегчением, победившим то предупреждение, которое пытались подать его инстинкты. Он откинулся в кресле, довольный, что нашёл ещё одного защитника цивилизации. Корин опустил перстень во внутренний карман, сшитый специально для предметов, чьи владельцы на мгновение перестали их заслуживать. — Человек строит что-то для сыновей, а потом какой-то писарь с чернилами на манжетах решает…
Женщина рядом опустила бокал и наклонилась достаточно близко, чтобы слышал только он, хотя взгляд её оставался вежливо прикован к помосту.
— Если вы его ещё раз подбодрите, я скажу ему, что вы украли его кольцо, — прошептала она. Скандальным в её тоне было не воровство, а перспектива вытерпеть ещё четверть часа разговора о налогах.
Корин медленно повернул голову. Тёмные волосы, заколотые двумя серебряными шпильками. Элегантное угольно-серое платье. Выражение скорее внимательное, чем дружелюбное. Красивые женщины, вооружённые люди, дорогие вещи и незапертые выходы всегда привлекали внимание Корина. Узкий клинок, замаскированный под одну из серебряных шпилек, улучшил его мнение о ней.
— Это кажется ненужной жестокостью. Он пережил вечер, сохранив большую часть достоинства, — прошептал он, опустив программку ровно настолько, чтобы показать край перстня под ней. — И у него ещё девять колец. Если одно пропадёт и он не заметит, эта потеря скажет мне о нём больше, чем сказало бы само кольцо.
— Семь, — поправила женщина, не глянув на лорда вовсе. Она лишь повернула бокал на четверть оборота между пальцами, пока аукционист описывал подношение для молитв. Корин посмотрел на руки лорда, пересчитал, потом вернулся к ней — с искренним интересом.
— Значит, вы считали ещё до того, как я закончил. Хорошо. Люблю знать, кто ещё в зале обращает внимание на то, что люди носят с собой, — пробормотал он достаточно тихо, чтобы не донеслось. Лорд рядом всё равно обиженно дёрнулся и оглянулся. Корин вернул внимание женщине, прежде чем тот успел сообразить, почему. — Семь — всё ещё достаточно, чтобы сказать всем, что он хочет о себе думать. И он не заметил, что одного не хватает. Это важнее счёта.
— Мне стало скучно на втором объяснении про ввозные пошлины, — сказала она. Взгляд её на миг скользнул к камзолу Корина — туда, где исчез перстень. У неё был вид человека, привыкшего держать реакции при себе, и она задержала взгляд на его камзоле ровно настолько, чтобы дать понять: она проследила, куда ушло кольцо. — Вы продержались дольше меня. Но, полагаю, у вас был стимул.
Корин посмотрел на собственные руки и задумчиво пошевелил пальцами, как будто размышляя, не является ли воровство медицинским состоянием.
— Я работал. Потому и продержался дольше, — сказал он. Она одарила его взглядом, острым, как резец, и он приложил руку к груди в слабом протесте. — Взять что-то — легко. Полезное начинается, когда решаешь, достаточно ли хозяин внимателен, чтобы заметить, пока ты не закончил. А он недостаточно. Люди становятся небрежны с тем, что считают надёжным. Он перестал следить за кольцом задолго до того, как я к нему прикоснулся.
Женщина наконец повернулась к нему полностью. Одна бровь поднялась, а лорд тем временем продолжал говорить в пустоту о наследственном праве.
— Он вам не клиент, — сказала она. Удовольствие уже побеждало в её лице.
— Именно. Клиент знает, что происходит сделка. Это упрощает ожидания. — Корин приподнял бокал в крошечном личном тосте в сторону лорда и отпил. Потом наклонился к ней, не переходя невидимой границы между креслами. — А этот человек ещё не знает, что что-то изменилось. Это говорит мне о том, как он ценит свою собственность, больше, чем ещё четверть часа его речей в её защиту.
Уголок её рта дёрнулся. Она снова повернулась к помосту. Серебряное подношение для молитв ушло к торговцу с шестью религиозными амулетами на шее и двумя перстнями с молитвами. Корин посмотрел, как тот сжимает покупку с благоговением, и пробормотал:
— Взгляните на него. Он знает, откуда подношение. Знает, в каком роде комнат такие вещи держат. И всё равно заплатил достаточно, чтобы открыто вынести его отсюда. Деньги не изменили кражу. Они изменили только то, к кому теперь можно предъявить претензию за владение. Вот это он, вероятно, и купил.
Женщина проследила за его взглядом и оглядела коллекцию амулетов торговца уже без всякого сочувствия.
— Возможно, он намерен его вернуть, — сказала она. По серьёзности, с какой она это предложила, Корин не сразу понял, насколько она серьёзна.
Он изучал её лицо несколько секунд.
— Если вернёт, я понижу о нём мнение. Чем бы это подношение ни было до сегодняшнего вечера, он только что заплатил достаточно, чтобы сделать его своей проблемой. Вернуть его, ничего не приобретя, — отвратительное использование собственности. Я не намерен повторять эту ошибку с кольцом, которое только что снял с соседа. — Корин постучал пальцем по внутреннему карману. Лорд рядом снова дёрнулся: услышал только слово «кольцо» и инстинктивно посмотрел на свои руки. Корин немедленно подался к нему и спросил, не кажется ли тому, что в зале жарко. Это отвлекло лорда ровно настолько, чтобы пропажа осталась непроверенной. Женщина наблюдала за манёвром поверх бокала, и выражение её не смягчилось, а наоборот, обострилось.
Сам зал располагал к дурным решениям. Почти сотня покупателей занимала восходящие полукружия ореховых кресел под старым сводчатым потолком, местами чёрным от пожара, который положил конец добропорядочной жизни здания. Меньше половины вошли под именами, которые узнали бы их матери. Блэкмур переделал разрушенный восточный монетный двор в нечто восхитительно бесчестное: латунные лампы согревали каменные стены, когда-то построенные для защиты королевской монеты; толстые ковры глушили шаги там, где маршировала стража казны; а сдержанные люди с плечами, как у гардеробов, стояли у дверей и делали вид, что не узнают магистратов, контрабандистов, жрецов, дворян и коллекционеров, которые с радостью упекли бы друг друга за решётку средь бела дня. Несколько гостей носили маски настолько замысловатые, что анонимность, подозревал Корин, отошла на второй план перед куда более важной задачей: убедиться, что все заметили, как они что-то скрывают.
Он любил Блэкмур именно за это. Город редко тратил силы на притворство, будто порок и богатство незнакомы: они просто входили через разные двери и встречались внизу. Запрещённый погребальный идол десять минут назад ушёл к магистрату, чей суд прошлой весной отправил в тюрьму расхитителя могил. Жрец в светском платье яростно торговался за амулет плодородия размером с кулак, делавший маскировку бессмысленной. Сам Корин пришёл за бронзовым реликварием, в котором лежали письма двух мёртвых принцев и одного неудобно живого герцога. Наниматель заплатил достаточно, чтобы вещь покинула здание независимо от того, кто её купит официально. Человек назвал это изъятием.
На помосте мастер Васк ждал, пока двое служителей унесут подношение и обменяются с ним парой тихих слов. Узкий, тщательно выбритый человек где-то лет за пятьдесят, в чёрном таком суровом, что рядом с ним гробовщики казались праздничными. Корин следил за ним почти так же внимательно, как за покупателями: лицо Васка редко участвовало в аукционе. Поддельные реликвии, подлинные реликвии, украденное королевское имущество и один якобы проклятый брачный нож прошли через его стол, не потревожив терпеливой скуки у его губ. Но когда служитель подошёл с длинным предметом, завёрнутым в выцветшую красную ткань, Васк отложил карточку, которую держал, и не сразу потянулся за следующей.
Эта заминка обострила внимание Корина. Рядом женщина перестала крутить ножку бокала. Дальше по ряду седой коллекционер подался вперёд так, что камзол натянулся на плечах. Корин развернул печатный каталог на коленях и провёл пальцем по лотам: церемониальные ножи из западного Варента — вот что должно было лежать под красной тканью.
— Этого здесь быть не должно, — пробормотала женщина. Голос стал тише, она наклонилась ближе к странице, и Корин уловил в её волосах под вином и ламповым дымом слабый травяной запах.
— Нет. И Васк не импровизирует от скуки, — сказал он, глядя, как один из служителей медлит, прежде чем взяться за ткань. Корин откинулся в кресле, но внимание обострилось настолько, что притворяться дальше смысла не было. Большой палец медленно скользнул по краю каталога, пока Васк обводил зал взглядом. — Кто-то потратил достаточно денег или влияния, чтобы протащить незаявленный предмет перед этой конкретной публикой уже после того, как каталог отпечатали. Значит, обычная продажа для них была недостаточно хороша. И я хотел бы знать, что, по их мнению, изменится, когда кто-то здесь станет владельцем.
Ткань сняли достаточно медленно, чтобы зал успел замолчать ещё до того, как все увидели, что под ней. Где-то позади Корина скрипнуло кресло и стихло. Лорд рядом наконец оставил налоги и подался вперёд, упёршись руками в колени. Корин почувствовал, как женщина выпрямилась. Он увидел, как взгляд Васка прошёл по залу, будто тот измерял, кто первым узнает предмет. К тому времени, как последняя складка красной ткани соскользнула с рук служителя, в зале уже никто не смеялся.
То, что лежало на чёрном бархате, оказалось разочаровывающе маленьким — размером примерно с кулак. Первая мысль Корина: кто-то пошёл на невероятные хлопоты, чтобы явить миру кусок обгоревшего камня. Не совсем чёрный — разница проступала чем дольше смотришь. Глубоко под поверхностью двигался цвет где-то между засохшей кровью и вином, увиденным сквозь дым, — различимый лишь там, где лампы падали под углом. У вещи была неровная симметрия органа, а не драгоценного камня: шире сверху, сужается к тупому нижнему концу, неглубокие борозды пересекают поверхность узорами, которые кажутся природными, пока не начнёшь следить за ними слишком долго и не заподозришь замысел. Ни золота вокруг, ни рун, возвещающих о важности. И всё же служитель, открывший вещь, немедленно шагнул назад и вытер ладонь о штаны, будто от одного прикосновения к ткани осталось что-то неприятное.
Корин чуть подался к женщине, не отводя глаз от помоста.
— Вы его узнали. Скажите, что это. — Голос он держал тихим: несколько покупателей дальше по ряду уже перешёптывались за поднятыми программками. — Седой ублюдок через три кресла тоже узнал. И то, что он увидел, заставило его забыть притворяться, будто ему неинтересно. Не люблю быть наименее осведомлённым рядом с чем-то ценным. Так что скажите, на что я смотрю, пока кто-нибудь из них не решил, что моё незнание даёт ему преимущество.
Она не ответила сразу. Корин повернулся к ней и увидел, что краска сошла вокруг её рта. Одна рука сжала ножку бокала, другая легла плашмя на бедро.
— Я знаю, чем это называют, — сказала она наконец. Голос стал достаточно тихим, чтобы он слушал. Она глянула на него лишь мельком, потом вернулась к предмету. — Это не одно и то же.
— Торговец древностями может назначить цену за название задолго до того, как кто-то что-то докажет, — сказал Корин. Она не отреагировала, и он ещё мгновение изучал её профиль, потом понизил голос дальше. — Мне не нужно, чтобы это было правдой прямо сейчас. Мне нужно знать, что все в этом зале считают возможной правдой, потому что они уже меняют поведение рядом с ним. Так чем его называют?
Васк ответил прежде неё. Он шагнул ближе к столу, служитель отступил к краю помоста.
— Следующий лот не входит в опубликованную продажу, — сказал он. И Корин впервые за вечер услышал в отточенном голосе аукциониста тень напряжения. По залу прошёл ропот, но Васк дал ему выдохнуться, прежде чем продолжить. Кончики пальцев он держал на краю трибуны — нигде рядом с предметом. — Его включение запрошено после печати частным доверителем, чьё имя останется закрытым. Дом не делает никаких заявлений о возрасте, происхождении, составе, религиозной принадлежности или предполагаемых свойствах. Покупатель будет обязан подписать признание этих условий до передачи владения.
Корин поднял брови, пока накапливался юридический язык. Лорд рядом издал брезгливый звук и пробормотал что-то о трусости в торговле.
— Вот это, — прошептал Корин женщине, — замечательная сделка. Он переложил весь неизвестный риск на покупателя, не уступив ни единой монеты потенциальной стоимости. И всё равно получит своё, если вещь разорит того, кто унесёт её домой. Мне не нравится, насколько я этим восхищаюсь.
Когда она тихо сказала, что ему следует уйти, Корин впервые с момента появления предмета повернулся к ней как следует.
Она всё ещё смотрела на помост, а не на него. Плечи держала слишком аккуратно, пальцы побелели на бокале. Всякая весёлость, которую она находила в краже, исчезла.
— Вы это серьёзно, — сказал Корин, глядя ей в глаза. — У вас нет причин меня защищать, а вы всё равно говорите мне уходить. Значит, риск достаточно реален, чтобы перевесить то, что привело сюда вас. Я отнесусь к предупреждению серьёзно. Но не слепо. Скажите, что вы знаете такого, отчего уйти — более выгодная сделка.
— Не льстите себе. — Она наконец посмотрела на него, и Корин увидел под раздражением, которым она прикрывалась, страх. — Я говорю это потому, что вы ровно тот идиот, который видит зал разумных людей, отступающих от чего-то, и решает, что ему оставили вид получше.
Корин подумал было возразить, потом глянул на помост и обнаружил, что трое покупателей в первом ряду действительно отодвинули кресла назад.
— Отодвинули. И что важнее: они отходят, не объявляя вещь бесполезной и не требуя денег назад. Они её боятся и всё равно считают, что она имеет значение. Это куда худшее сочетание.
Она на полвдоха прикрыла глаза и выдохнула через нос — с выражением человека, сожалеющего о каждом решении, приведшем к нынешней рассадке.
— Кровью богов, вы и вправду так плохи, как говорят.
— Обычно так говорят после того, как я отказываюсь оставить ценную вещь в покое. — Корин свободно положил предплечья на колени и снова посмотрел на тёмный предмет. Вокруг него зал стал на удивление трудно удерживать во внимании. — Иногда люди правы насчёт опасности. Обычно они ошибаются насчёт того, меняет ли знание об опасности цену вещи.
Женщина уставилась на него, настолько ошеломлённая, что страх на миг отступил.
— И что именно, по-вашему, вам это знание покупает?
— Решение получше. Предупреждение неполное. Каждый раз, когда вы велите мне уйти, не объясняя почему, вы подтверждаете: вещь важна и кто-то здесь знает больше меня. — Корин снова посмотрел вперёд, внимание оседало на Сердце. — Если хотите, чтобы я принял то же решение, что и вы, дайте мне сведения, которые к нему привели. Начните с того, чем эта чёртова штука должна быть.
Несколько вдохов она смотрела на него так, будто решала, не безопаснее ли для него остаться в неведении. Потом осторожно поставила бокал под кресло.
— В старых блэкмурских историях есть кое-что под названием Сердце Азоры, — сказала она. Имя выходило неохотно, почти неловко, как детское суеверие, произнесённое в комнате взрослых. — Большинство учёных считают это храмовым фольклором. Жрецы называют это богохульством, когда трезвы, и отказываются обсуждать вовсе, когда пьяны.
Внимание Корина обострилось.
— Это настолько наоборот, что имеет значение. Пьяные обычно становятся менее сдержанны насчёт секретов, не более. Если жрецы делаются осторожнее, когда начинается вино, значит, кто-то их научил, что за это будут последствия.
— Вы мало знали жрецов.
— Я имел дело с достаточным количеством, чтобы знать: доктрина становится удивительно гибкой вокруг денег, секса, собственности и выживания. Если именно эта тема делает их более дисциплинированными, а не менее, я готов поверить, что страх подлинный.
Она одарила его взглядом, закрывающим тему, и Корин позволил. На помосте Васк начал зачитывать те немногие подробности, которые дом согласился привязать к предмету: изъято из закрытой частной коллекции под Блэкмуром, документально подтверждённое владение всего восемьдесят три года, материал не определён, несмотря на осмотр двух ювелиров и металлурга. Ничто в описании не оправдывало реакции зала. И всё же один из переодетых жрецов в нескольких рядах впереди перестал притворяться кем-либо другим и раз за разом прикладывал два пальца ко лбу в молитве.
Когда Васк объявил, что до продажи прямое обращение с предметом не разрешено, худой человек у центрального прохода рассмеялся достаточно громко, чтобы звук разнёсся по залу, который уже разучился шуметь. Хрупкая самоуверенность в этом смехе немедленно напомнила Корину людей, путающих скептицизм с умом, а громкость — с доказательством.
— Удобно, — крикнул человек, поднимаясь и упираясь рукой в спинку переднего кресла. — Вы показываете нам чёрный камень, привязываете к нему детскую сказку, запрещаете осмотр и ждёте ставок. Титьки Азоры, Васк, даже для вас это бесстыдство.
Несколько человек заметно вздрогнули от этого призыва, включая женщину рядом с Корином. Лицо Васка осталось совершенно неподвижным. Он сообщил мастеру Телрену, что тот волен не торговаться. Но Телрен уже открыл куда более опасное удовольствие — внимание зала — и шагнул в проход.
Женщина рядом с Корином напряглась так, что он ощутил перемену прежде, чем посмотрел на неё. Самоуверенность Телрена продержалась первые несколько шагов, потом почти незаметно ослабла: никто не засмеялся, не окликнул его, не двинулся остановить. Даже охрана смотрела на Васка, а не принимала решение сама. К тому времени, как Телрен дошёл до помоста, у него была застывшая улыбка человека, зашедшего слишком далеко, чтобы отступать достойно. Корин почувствовал неприятное стягивание под рёбрами, пока зал смотрел, как тот превращает представление в обязательство.
— Не надо, — выдохнула женщина рядом. Слово было адресовано ей самой не меньше, чем кому-либо. Телрен положил руку на край помоста и наклонился к Сердцу. Пальцы зависли над тёмной поверхностью на долю секунды, и внимание Корина сузилось до руки Телрена — тот же инстинкт, что вытаскивал его живым из идей и похуже, взял верх. Телрен глянул через плечо на зал. Улыбка ещё держалась, потому что на него смотрела сотня человек. Потом он опустил руку на последний дюйм.
Кончики пальцев коснулись тёмной поверхности. Полвдоха ничего не происходило. Улыбка на его лице расширилась от мгновенного торжества, плечи расслабились, будто он только что разоблачил мошенничество перед всем залом. Он повернул голову к Васку с победным выражением человека, готовящегося стать невыносимым от собственной правоты. А потом его рука прилипла к Сердцу. Пальцы распластались, а не сжались, мышцы вдоль предплечья напряглись под рукавом так, что вены резко проступили на коже. Телрен попытался засмеяться, выдал только что-то хрупкое и начал объяснять, что механизм, устроенный Васком, очень остроумен, — прежде чем дыхание оборвалось на середине фразы.
Корин выпрямился в кресле. Женщина рядом вцепилась в край сиденья. Глаза Телрена расширились с тем внезапным внутренним фокусом, с каким человек слушает звук, которого никто другой не слышит. Дрожь прошла от запястья в плечо, потом растеклась по груди. Один служитель потянулся к нему, но Васк рявкнул: «Не трогать его!» — с такой силой, что трещина прошла по тишине и служитель замер на полушаге. Корин впервые за вечер услышал в голосе Васка что-то похожее на страх. И это убедило его сильнее всех предупреждений, привязанных к продаже.
— Кровью богов, — прошептала женщина. Телрен пытался отнять руку и обнаруживал, что то, что его держит, не заинтересовано в переговорах. Она подалась вперёд, не заметив, что двинулась, глаза прикованы к его запястью, пока свободная ладонь Телрена била по столу достаточно сильно, чтобы качнуть лампы. — Он не может отпустить.
Корин положил локти на колени и смотрел, хотя каждый полезный инстинкт говорил отодвинуться дальше, а та часть его, что отвечала за большую часть жизни, требовала посмотреть поближе.
— Нет. Смотрите на пальцы. Он больше не держится, не намеренно. Он тянет достаточно сильно, чтобы двигать плечом, а рука всё ещё принадлежит этой чёртовой штуке, — пробормотал он. Она повернулась к нему с открытым недоверием, и он поднял руку, прежде чем она успела перебить. — Я смотрю. Паника полезна, когда бежать — единственное оставшееся решение. Я не уверен, что мы там. Если у этой вещи есть правила, я предпочту выучить одно, прежде чем сотня испуганных идиотов растопчет меня по дороге к двери.
— Вы думаете, это смешно? — спросила она, наклонившись ближе так, что страх обострил, а не повысил голос.
— Нет. Я думаю, уродливый камешек, возможно, только что решил, что Телрен принадлежит ему. — Искренности в ответе Корина хватило, чтобы гнев в её лице чуть сместился. Он снова глянул на Телрена и продолжил: — Я пытаюсь понять, принадлежит ли это правило ему, Сердцу или любому, кто достаточно глуп, чтобы его коснуться. Если я кажусь спокойным, то потому, что паника бесполезна, пока я не знаю, какая из проблем на самом деле моя.
Женщина секунду смотрела на него, потом снова повернулась к помосту, сжав край кресла. Корин не отводил взгляда от Телрена.
— Смотрите на его руку. Что бы эта вещь ни делала, она делает это через контакт. И Телрен, проваливаясь, рассказывает о ней больше, чем Васк за весь вечер, — сказал он.
Не успел никто ничего добавить, как Телрен издал звук, вырвавший из зала остатки воздуха.
Началось со сдавленного хрипа, продранного сквозь стиснутые зубы достаточно сильно, чтобы мышцы на челюсти Телрена запрыгали. Потом разорвалось во что-то более сырое, когда спина выгнулась над столом. Рука осталась приклеенной к Сердцу, а вторая вслепую прошлась по записям Васка и ударила латунную лампу с такой силой, что та накренилась к бархату. Один охранник бросился вперёд и поймал её прежде, чем пламя дотянулось до чего-нибудь достаточно дорогого, чтобы стать историческим. Почти в тот же момент под левой ноздрёй Телрена показалась тонкая струйка крови, потом под правой. Корин смотрел на обе с неприятной сосредоточенностью человека, пытающегося понять, к чему относится увиденное: к медицине, магии или к куда более обширной категории дерьма, в которое он предпочёл бы не верить. Кровь тут же стала гуще, побежала по губам и подбородку, глаза Телрена закатились, мышцы на шее напряглись так, что проступили под кожей.
Люди вокруг начали вставать — не вместе и не изящно, а вразнобой, как богатые мужчины и женщины, решившие, что достоинство стало менее важно, чем расстояние. Кресла скребли камень, программки падали на пол, кто-то у переднего ряда выругался так, что оскорбил три религии разом, а Лорд Налогов поднялся так резко, что колено врезалось в бок кресла Корина. Заодно он глянул на собственную руку и увидел пустое место, где был перстень. Но Корин уже смотрел на Телрена. Что бы лорд ни собирался делать с кражей, это могло подождать, пока Сердце ещё показывает, что делает с человеком, который к нему прикоснулся. Если в провале Телрена было правило, это мог быть единственный чистый шанс его увидеть, пока лекари, охрана и паника не закопали доказательство.
Рядом женщина издала беззвучный вдох, когда пальцы Телрена наконец оторвались от Сердца — всё тело свело назад, его сбросило с помоста с такой силой, что плечо ударилось о камень со звуком, который Корин почувствовал зубами. Служители бросились к нему, Васк кричал лекаря, охрана пыталась расчистить место, которое никто и так не хотел занимать. На несколько секунд аукционный зал распался на шёлк, сапоги, опрокинутые кресла, противоречивые приказы, молитвы и удивительно универсальный человеческий инстинкт ставить кого-нибудь другого между собой и необъяснимым.
Корин должен был встать вместе со всеми. То, что он не встал, первым заметила женщина рядом. Мгновением позже это заметил и он сам.
Она схватила его за рукав и дёрнула достаточно сильно, чтобы смять камзол. Глаза расширились, прикованные к нему, а не к Сердцу.
— Что вы делаете? — потребовала она, наклоняясь так близко, что её волосы задели его плечо, когда мимо спотыкаясь прошёл ещё один покупатель. Корин посмотрел на ближайший выход, прикинул количество испуганных тел, уже стекающихся к нему, потом обратно на Сердце.
— Пытаюсь решить, разумно ли уходить. И чего мне это будет стоить, если я уйду. Выходы уже забиты, Васк вот-вот закроет зал, и все, кто действительно знает, что это за вещь, остались внутри, — сказал он. Она ответила, что это же очевидно, и он не отвёл внимания от Сердца. — Знаю. И не спорю с опасностью. Все разумные люди одновременно бросают одни и те же сведения. Я хочу узнать, что они оставляют, прежде чем решу, что риск слишком дорог.
Она назвала его по имени. Не с раздражением — с искренней тревогой, от которой Корин посмотрел на неё как следует. Страха в её лице должно было хватить, чтобы он сдвинулся. Она больше не считала кольца и не проверяла его логику. Она хотела, чтобы он вышел из зала. Он почти встал.
А потом тепло собралось под грудиной и медленно растеклось по груди — густое и мгновенное, как крепкий напиток, влитый в холодную кровь. И всякая мысль об уходе просто потеряла срочность.
Ощущение было не просто приятным. Это было бы легче отбросить. Старое напряжение между плечами исчезло, пульс выровнялся, вместо того чтобы частить, и зал обрёл резкость вокруг него с невозможной ясностью: царапины на чёрном дереве под Сердцем, засохшая кровь на манжете лекаря, отдельные волокна, вытянутые из бархата там, где рука Телрена протащилась по нему. Вокруг люди отступали от помоста, молились, ругались или всё отчаяннее пытались уйти. А Корин сидел посреди этого и чувствовал себя лучше, чем когда вошёл в здание. Это несоответствие тревожило его сильнее, чем кровь Телрена.
Рука легла на грудь. Женщина заметила сразу, пальцы сжали рукав, пока она искала его лицо.
— Что? — спросила она, глядя с его руки на глаза, потом на помост, будто ждала увидеть написанным там то, что только что в нём изменилось. Корин открыл рот, обнаружил, что правда звучит идиотски даже по его меркам, и закрыл снова. Телрен слабо дёргался на полу, один из переодетых жрецов в нескольких рядах впереди начал шептать молитвы так быстро, что слова путались. Несколько вдохов Корин просто смотрел на Сердце, чувствуя, как тепло отвечает где-то внутри с тихой, невозможной уверенностью, пока все остальные в зале, казалось, обнаруживали, как быстро ужас перестраивает общественную иерархию.
— Титьки Азоры, — пробормотал он так тихо, что женщина вздрогнула от богохульства, хотя смотрела на предмет, якобы носящий имя богини. Она проследила за его взглядом к Сердцу, потом обратно к нему, явно ожидая объяснения, почему он вдруг стал очень неподвижен. Глаза Корина вместо этого прошлись по охране, по расстоянию между помостом и ближайшим боковым проходом, по позиции Васка у трибуны и наконец по тёмному предмету, лежащему нетронутым посреди всего хаоса. Старый профессиональный механизм начал проворачиваться в голове ещё до того, как здравый смысл успел получить приглашение на совещание. Женщина сжала рукав крепче и снова спросила, о чём он думает. Корин не отвёл глаз от Сердца.
— Пока ни о чём полезном, — сказал он. — Васк охраняет его так, будто владение всё ещё имеет значение после того, как половина зала от него сбежала. А все, кто его узнал, по-видимому, знали правила, которых никто не потрудился вписать в каталог. Больше всего мне интересно, кто, по их мнению, теперь его владелец.