
Прошло шесть с половиной лет со дня гибели Желто-Зубого.
Самопровозглашённое королевство Эйвшария встречало свою королеву таким гулом, какого столица не слышала уже несколько месяцев. Ещё ранним утром дозорные на западной башне заметили длинную полосу пыли, растянувшуюся вдоль тракта, а к полудню над городской стеной уже различались первые знамёна возвращавшейся армии. Колокола ударили почти одновременно, один за другим, и звук прокатился над тесными улицами, лавками, кузницами и дворами. Люди бросали работу и стекались к главной дороге. Торговцы высовывались из окон вторых этажей, дети забирались на заборы и телеги, старики щурились от пыли, пытаясь первыми разглядеть королевский штандарт. Кто-то кричал имя Миры Эйвшар, кто-то просто приветствовал солдат, а кто-то стоял молча, не решаясь радоваться слишком громко. У молодой Эйвшарии уже хватало как сторонников, так и людей, которые называли её королевством лишь потому, что за неправильное слово можно было получить неприятности.
Первыми под тяжёлую каменную арку вошли разведчики и конные воины. За ними потянулись обозы, телеги с ранеными, пехота и погонщики боевых животных, а затем улица дрогнула под тяжёлыми ударами множества членистых лап. Огромные скорпионы двигались медленно и размеренно, царапая каменную мостовую чёрными когтями. Одни были почти угольно-чёрными, другие буро-красными, а на широких панцирях у многих ещё виднелись белёсые царапины от стрел и копий. Над их спинами покачивались поднятые хвосты с массивными жалами, поэтому зрители старались держаться подальше от дороги, даже понимая, что животных ведут опытные погонщики. Дети всё равно визжали от восторга, а несколько особенно храбрых мальчишек пытались бежать следом, пока матери не хватали их за ворот и не затаскивали обратно в толпу.
Всего в столицу возвращалось около десяти тысяч воинов, и выглядели они совсем не так, как армия, уходившая отсюда полтора года назад. На щитах появились вмятины, плащи выцвели, на лицах мужчин и женщин лежала дорожная пыль, а некоторые пустые седла слишком хорошо объясняли, почему строй стал короче. Люди в толпе приветствовали победителей, но сами солдаты отвечали далеко не всегда. Одни улыбались, другие искали глазами родных, третьи ехали с таким отсутствующим выражением, словно всё ещё видели перед собой стены Горной Долины, а не родной город.
Мира Эйвшар ехала впереди.
За прошедшие полтора года война не успела состарить её, но сделала заметно жёстче. Тёмные волосы были стянуты на затылке так, чтобы без помех помещались под шлемом, на левой щеке остался тонкий светлый след от старого пореза, а походный доспех потерял почти весь прежний блеск. Мира не переодевалась перед въездом в столицу специально. На нагруднике оставались царапины, края плаща были обожжены, а на одной из металлических пластин виднелась глубокая вмятина. Ей хотелось, чтобы город видел не парадную королеву с церемониальных монет, а женщину, которая действительно была там, куда отправляла солдат.
Она лишь изредка поднимала руку в ответ на приветствия. Взгляд скользил по окнам, крышам, боковым улицам и лицам в толпе почти автоматически. Полтора года среди засад приучили искать стрелка даже там, где его быть не должно. Мира замечала движение шторы на третьем этаже, слишком долго стоящего возле стены мужчину, незапертую дверь лавки и солдата, у которого плохо закреплена перевязь. Даже оказавшись дома, она ещё не умела до конца возвращаться из похода.
Во внутреннем дворе замка её встретили советники, командиры гарнизона и несколько чиновников, которым, по мнению Миры, совершенно не следовало существовать в таком количестве. Первые несколько часов после возвращения прошли не в объятиях мужа и даже не в горячей ванне, о которой она мечтала последние дни пути, а за длинным столом в совещательной комнате. Ей докладывали о запасах зерна, о погибших скорпионах, о людях, которых нужно было заменить на пограничных постах, о повреждённых дорогах и городах, где налоговые сборщики снова получили по голове. На одном конце стола лежали отчёты о новых землях, на другом — список потерь, и Мира всё чаще ловила себя на том, что один и тот же город встречается сразу в обоих документах.
Она держалась терпеливо, задавала короткие вопросы, уточняла цифры и ставила подписи там, где без неё никто не решался принять решение. Но когда один из советников в третий раз начал объяснять разницу между двумя почти одинаковыми видами налога на зерно, Мира медленно подняла глаза и поняла, что ещё несколько минут такого разговора закончатся убийством государственного служащего.
— Остальное завтра, — сказала она, закрывая папку.
Советник возле края стола нервно кашлянул.
— Ваше величество, осталось ещё донесение с южной...
Мира посмотрела на него без раздражения, но достаточно выразительно.
— Завтра.
Мужчина быстро собрал бумаги.
— Разумеется.
Когда двери совещательной комнаты наконец закрылись за последним человеком, Мира ещё несколько секунд стояла у стола, упираясь ладонями в деревянную поверхность. Война была проще. Там если перед тобой стоял противник, его хотя бы не нужно было выслушивать четверть часа, прежде чем понять, чего он хочет.
Она выпрямилась, поправила волосы и пошла в другое крыло замка.
Кабинет Торвила находился недалеко от старой королевской библиотеки. Двое стражников возле двери вытянулись при её появлении, один уже открыл рот, собираясь объявить королеву, но Мира лишь подняла ладонь и сама толкнула створку.
Торвил сидел за широким письменным столом, практически погребённым под бумагами. Карты новых земель занимали половину столешницы, на краю лежала раскрытая книга счетов, между письмами стояла давно остывшая чашка вина. Полтора года назад Мира оставляла здесь молодого мужчину, который всё ещё слишком часто выглядел сыном Минакса Эйрхорна, даже когда сидел в королевском кресле. Сейчас перед ней находился уже совсем другой человек.
Он почти не брился. Густая тёмная борода закрыла подбородок и сделала лицо тяжелее, волосы отросли, плечи стали шире, а в уголках глаз появились едва заметные морщины, каких прежде не было. Даже сидел Торвил теперь иначе. Не как человек, старающийся соответствовать полученному титулу, а как тот, кто настолько привык распоряжаться чужими жизнями, что уже перестал замечать вес собственного кресла.
Он поднял взгляд от письма.
На несколько мгновений ни один из них не произнёс ни слова.
Мира закрыла дверь за спиной и прислонилась к ней плечом.
— Ну здравствуй, король.
Торвил медленно поднялся, и суровость, с которой он только что смотрел на бумаги, исчезла почти сразу.
— Ну здравствуй, королева.
Она направилась к нему не торопясь. В походе Мира почти всегда двигалась быстро и экономно, не тратя лишних сил ни на один жест, но теперь будто намеренно растягивала эти несколько шагов. Торвил следил за ней с улыбкой, в которой постепенно становилось всё меньше короля и всё больше мужчины, полтора года не видевшего жену. Когда между ними осталось совсем немного места, Мира подняла руку и провела пальцами по его бороде.
— Зарос.
— Некому было следить.
— Королевство огромное, а брадобрея не нашли?
— Королевство оказалось куда бесполезнее, чем я рассчитывал.
Мира тихо рассмеялась, схватила его за ворот рубахи и притянула к себе.
Дальше слова действительно стали лишними. Полтора года разлуки, письма, которые приходили через недели после отправки, постоянный страх однажды получить вместо очередного послания известие о смерти — всё это исчезло в первом поцелуе. Торвил обнял её так крепко, словно хотел убедиться, что она действительно вернулась, Мира ответила с той же жадностью, и через несколько минут они уже забыли и о картах на столе, и о коронах, и о тысячах людей, которые ждали их решений за стенами комнаты.
Торвил поднял её одним движением — легко, словно она ничего не весила, и она действительно почти ничего не весила, похудев за время разлуки, — и перенёс к широкому дивану. Лёгкая походная корона с двенадцатью зубцами свалилась с её головы, покатилась по полу, звякнула о камень. Мира не заметила. Его ладони скользнули по разрезу платья — до середины бедра, — ткань его штанов задрала подол, и она почувствовала его коленом, жёстко, между ног. Воздух вышел из неё коротким, рваным выдохом.
Он целовал её шею — медленно, влажно, с прикусом, и каждый раз, когда его зубы сжимались на коже, она выгибалась, и её пальцы сжимались на его плечах, на выступающих мышцах, которые прощупывались сквозь одежду. Он был крепкий, высокий, и это было заметно — но его руки оставались сильными, цепкими, и когда он стянул с неё платье, она увидела, как его серые глаза с жёлтыми крапинками у зрачков потемнели, расширились, и он замер на мгновение, словно спрашивая разрешения. Она ответила, притянув его к себе, и он вошёл в неё — толчком, жёстко, до конца, и она вскрикнула, и звук этот утонул в его рту, в его поцелуе.
Он двигался — медленно сначала, потом быстрее, вгоняя свой напряжённый член в её мокрую, тугую киску, и каждый толчок отдавался в ней волной, и она цеплялась за его спину, за шершавую ткань одежды, и поднимала бёдра навстречу. Его дыхание сбивалось, хрипело, и она слышала, как стучит её сердце — быстро, неровно, в такт с его. Он целовал её грудь — соски, ключицы, впадинку между ними, — и она не хотела, чтобы он останавливался.
— Не останавливайся, — выдохнула она, и голос её дрожал.
Он не остановился. Он вгонял свой член в неё снова и снова, и она чувствовала, как внутри нарастает, сжимается, стягивается в тугой узел, и когда он кончил — горячо, густо, глубоко, заполняя её, — она тоже сорвалась, и тело её выгнулось, и губы раскрылись, и звук, который она издала, был не стоном, а чем-то большим, чем-то, что не имело названия.
Когда спустя долгое время они наконец успокоились, за окном уже заметно изменился свет. Мира лежала на широком диване, укрывшись лёгким покрывалом и положив голову на подлокотник. Волосы рассыпались по плечам, щёки сохраняли лёгкий румянец, а усталость впервые за многие месяцы была приятной. Торвил сидел рядом, тяжело опираясь локтями на колени, и пытался восстановить дыхание.
Мира лениво повернула голову в его сторону.
— Сегодня быстро управился.
Он посмотрел на неё с недоверием.
— Полтора года тебя не видел.
— Жалкое оправдание.
— Хочешь, исправлю?
Она чуть приподняла бровь.
— Позже. Сначала рассказывай, что ты успел разрушить, пока меня не было.
Торвил поднялся, подобрал с пола длинный домашний халат и, запахнув его, вернулся к столу. За время отсутствия Миры он настолько привык решать государственные дела один, что даже сейчас машинально взял верхний лист из стопки и некоторое время смотрел на строки, прежде чем заговорить.
— Новые земли всё чаще отказываются платить налоги. На западе хуже всего. В нескольких поселениях наших сборщиков избили, в двух городах сняли знамёна со стен и сожгли на площади. Я отправлял гарнизоны, но стоит солдатам уйти, через месяц всё начинается снова.
Мира потянулась к столику возле дивана, где ещё до её прихода кто-то оставил блюдо с фруктами, оторвала от грозди виноградину и спросила:
— И что придумал наш великий король?
— Земли особенно упрямых общин отдаю солдатам под временный залог. Пока служат короне, собирают там часть налогов себе.
Она задумчиво разжевала ягоду.
— И теперь солдаты очень любят новые земли?
— Солдаты — да. Жители несколько меньше.
— Что они там творят?
Торвил не сразу ответил. Он переложил один документ поверх другого, хотя никакой необходимости в этом не было.
— Забирают имущество. Живут там, где захотят. Могут избить человека за неповиновение, могут ограбить дом. Бывают случаи насилия. Убийства я запретил, и за них наказывают строго.
Мира перестала тянуться за следующей виноградиной.
— «Бывают случаи насилия» — очень удобные слова.
Торвил поднял глаза.
— Знаю.
— Ты их наказываешь?
— Когда удаётся доказать.
— А когда не удаётся?
— Тогда ничего.
Мира некоторое время смотрела на него, после чего всё же взяла ещё одну ягоду.
— Когда люди ненавидят твою власть, а ты отправляешь к ним тех, кто заставляет ненавидеть её ещё сильнее, это обычно плохо заканчивается.
— Они ненавидели нас ещё до этого.
— Значит, не нужно помогать им в этом деле.
Торвил усмехнулся без особого веселья.
— Полтора года тебя не было, а спорить ты не разучилась.
— Потому и выжила.
Он сел в кресло и откинулся назад.
— Приходил ещё один человек. Работорговец. Очень убедительный ублюдок. Предложил всех мятежников и их семьи обращать в рабство. Говорит, рудники пустуют, дороги строить некому, а мы вместо этого кормим людей, которые нас ненавидят.
— И?
— Выгнал его.
В этот раз Мира явно удивилась.
— Даже не подумал?
— Подумал. Поэтому и выгнал. Люди несколько поколений жили в рабстве у других рас. Если первое новое человеческое королевство за двести лет начнёт с того, что снова наденет на них цепи, отец вылезет из могилы только для того, чтобы посмеяться надо мной.
Мира слегка улыбнулась.
— Иногда в тебе всё-таки просыпается хороший человек.
— Иногда?
Она медленно снимает с ветки ещё одну виноградину — тёмную, плотную, с тонкой кожицей, блестящей от вечернего света. Она отправляет её в рот, не отводя взгляда от Торвила. Зубы прокусывают кожицу с тихим хлопком, сок собирается на языке, и она проглатывает, чуть дольше задержав ягоду у губ.
Торвил несколько секунд молча наблюдает. Его пальцы сжимают подлокотник кресла, костяшки белеют. Он не моргает.
— Ты ведь специально, — произносит он негромко, голос хрипловатый, с нажимом.
Мира чуть наклоняет голову, и тёмные пряди скользят по обнажённому плечу.
— Что?
— Ничего.
Он поднимается из кресла одним плавным движением — так поднимается хищник, которому надоело выжидать. Два шага к дивану. Мира откидывается на спинку, вытягивает ноги, и на её губах распускается улыбка — медленная, предательская, раньше любых слов. Она делает вид, будто совершенно не понимает его намерений, но изгиб рта выдаёт её с головой.
Торвил наклоняется над ней, и его ладони перехватывают её запястья — плотно, жёстко, — прижимая их к мягкой обивке дивана. Пальцы Миры разжимаются, и ветка винограда падает на пол. Её грудь поднимается чаще.
— Второй заход? — шепчет он, и в его голосе — вызов, насмешка, нетерпение.
Она поворачивает голову, приближается к его уху. Её дыхание касается кожи, горячее, влажное.
— Да.
Торвил целует её — долго, жёстко, вдавливая в диван. Его язык входит в её рот, и она встречает его своим, переплетаясь, соса, кусая. Он прикусывает её нижнюю губу — не нежно, до боли, до тихого стона, который вырывается из её горла. Его руки держат её запястья, прижатые к обивке, и она не может вырваться — не пытается, только выгибается навстречу, толкаясь грудью в его грудь.
Он отстраняется от её губ и опускается ниже — целует подбородок, шею, ключицу. Его язык обводит круг вокруг соска, потом он втягивает его в рот, покусывает, тянет зубами. Мира стонет, её пальцы сжимаются в кулаки, прижатые к дивану. Он облизывает ложбинку между грудями, спускается к животу, ведёт языком по линии от пупка вниз, и её бёдра раздвигаются сами.
Торвил опускается на колени перед диваном, перехватывает её ноги за лодыжки и закидывает себе на плечи. Его рот находит её киску — горячую, мокрую, уже пульсирующую. Он проводит языком по набухшим губам снизу вверх, медленно, давя, и Мирина спина выгибается дугой. Он обводит клитор, сосёт, втягивает, потом снова облизывает — кругами, вверх-вниз, — и её стоны становятся рваными, частыми. Два пальца входят в неё, и он двигает ими, не переставая работать языком, сгибая, нажимая на переднюю стенку. Мира дрожит, её бёдра толкаются ему в лицо, и он держит её крепче, прижимая к себе, не давая отодвинуться.
— Мой зверь, — вырывается у неё, и её кулаки бьют по обивке.
Он поднимается, вытирая рот тыльной стороной ладони, и смотрит на неё сверху вниз — на её разгорячённое лицо, на грудь, что ходит ходуном, на разведённые бёдра. Его глаза тёмные, блестящие, голодные. Он развязывает халат, и его член — твёрдый, толстый, стоящий — упирается ей в бедро.
Торвил входит в неё одним толчком, до конца, и Мира вскрикивает — резко, громко, хватая ртом воздух. Он не даёт ей привыкнуть. Он трахает её жёстко, ритмично, вбиваясь в киску так, что диван скрипит и едет по полу. Его руки перехватывают её запястья снова, прижимают к обивке над головой, и он держит её — зафиксированную, неподвижную, принимающую каждый толчок. Её ноги обхватывают его талию, пятки впиваются в ягодицы, и он двигается — быстро, глубоко, с рычанием, которое рождается где-то в груди.
Час. Два. Он не останавливается. Меняет ритм — то быстрыми короткими толчками, то медленными, глубокими, до самой шейки матки, от которых она скулит и царапает ногтями обивку. Он переворачивает её на живот, входит сзади, хватает за волосы, тянет голову назад, и её стоны становятся громче, рвутся из горла. Он шлёпает по ягодице — звонко, красный след проступает на коже. Потом снова на спину, ноги на плечи, и он вбивается в неё, глядя в лицо, в её закушенные губы, в полуприкрытые глаза.
— Кончаю, — хрипит он, и его толчки ускоряются, теряют ритм.
Он врывается в неё и замирает, прижимаясь всем телом, и его член пульсирует, выплёскивая горячую сперму глубоко в её киску. Мира вскрикивает, её тело содрогается, мышцы сжимаются вокруг него, и она кончает следом — с протяжным стоном, выгибаясь под ним.
Они лежат, переплетённые, мокрые, дышащие тяжело. Через минуту Мира отстраняется, толкает его на спину и садится сверху. Его член, ещё не до конца опавший, оказывается между её ягодицами. Она двигает бёдрами, трётся о него, и он снова твердеет — медленно, но неуклонно. Мира обхватывает его рукой, направляет к своему анусу, и опускается — медленно, по миллиметру, принимая его внутрь. Её лицо искажается — боль и наслаждение одновременно, — и она стискивает зубы, опускаясь ниже.
Когда он входит до конца, она начинает двигаться. Сначала медленно, потом быстрее, насаживаясь на его член, контролируя глубину и ритм. Её ладони упираются ему в грудь, и она доминирует — задаёт темп, решает, как глубоко. Торвил хватается за её бёдра, помогая, но она отталкивает его руки, и он подчиняется, запрокидывая голову, стискивая зубы.
— Как тесно, — выдавливает он сквозь зубы.
Она не отвечает — только стонет, ускоряя движения. Её стоны становятся громче, рвутся из груди, и она кончает снова — с дрожью, с всхлипом, сжимаясь вокруг него так, что он рычит от боли и удовольствия. Он не выдерживает, хватает её за бёдра, вбивается снизу — жёстко, быстро, — и кончает в её анус, заполняя горячей спермой, с протяжным рычанием. Мира вскрикивает, её тело содрогается, и экстаз накрывает её волной, оставляя дрожащей, безвольной.
Потом — тишина, прерываемая только их хриплым дыханием. Мира соскальзывает с него, и его член выходит из неё с влажным звуком. Она опускается на колени перед диваном, между его раздвинутых ног, и её пальцы обхватывают его член — скользкий, чувствительный, ещё полутвёрдый. Она гладит его медленно, проводя большим пальцем по головке, распределяя смазку и остатки спермы по стволу.
Торвил стискивает зубы, его бёдра дёргаются — слишком чувствительно, почти больно. Но Мира не останавливается. Её рука ускоряется, двигается интенсивно, плотно обхватывая ствол, и её вторая рука массирует яйца, сжимая, перекатывая. Она смотрит ему в глаза — снизу вверх, — и её губы приоткрыты, язык облизывает нижнюю.
— Давай, — шепчет она, — залей мне лицо.
Её рука двигается быстрее, её пальцы сжимаются крепче, и Торвил выгибается, хватается за край дивана, и его член дёргается в её руке. Сперма бьёт толстыми белыми струями — на её щёку, на губы, на подбородок, на нос. Она не отстраняется, принимает, прикрывает глаза, и когда последние капли стекают по её пальцам, она подносит их к губам и облизывает — медленно, тщательно, собирая языком каждую каплю. Потом она проводит пальцем по щеке, собирает сперму и отправляет в рот, причмокивая.
Торвил смотрит на неё — на её залитое лицо, на её тёмные глаза, на её язык, собирающий остатки, — и его дыхание ещё не выровнялось. Мира улыбается — той самой медленной, предательской улыбкой, с которой всё началось.
В этот раз к государственным делам они вернулись ещё нескоро. За дверью несколько раз проходили слуги, потом сменился караул, и в конце концов даже самые любопытные научились не задерживаться возле королевского кабинета. Но война всё равно постепенно проникла в их разговор. В коротких передышках Мира рассказывала о Горной Долине, и чем дальше она говорила, тем яснее Торвил представлял, какую цену пришлось заплатить за крепость Кейнаксов.
Полгода горцы держались так, словно сама гора воевала вместе с ними. Они рушили мосты, заваливали ущелья, превращали каждый подъём в ловушку и ночью выходили из замка по тропам, которые захватчики не могли найти даже днём. Мира призналась, что дважды всерьёз рассматривала отступление, особенно после третьего месяца, когда армия начала терять людей не от сражений, а от болезней, холода и постоянных ночных нападений. К пятому месяцу защитники уже голодали, но всё равно не открывали ворота. Только на шестой месяц оборона треснула.
— Гарка нашли? — спросил Торвил.
Мира покачала головой.
— Ни его, ни сыновей. В крепости обнаружили старые проходы к шахтам. Скорее всего, ушли через горы.
— Значит, живы.
— Может быть.
Торвил запомнил эти слова, хотя виду не подал. Люди вроде Гарка редко умели исчезать навсегда.
После Горной Долины Мира не повернула назад. Победа вскружила голову офицерам, солдаты требовали продолжения, а до границы эльфийского леса оставалось достаточно близко, чтобы риск показался оправданным. Армия вошла в приграничные районы, сожгла несколько лесных застав и начала поджигать сам лес, пытаясь вытянуть эльфийские отряды из-под прикрытия деревьев.
— Они отступали? — спросил Торвил.
— Умно отступали. Не бежали. Мы продвигались, они позволяли нам пройти, потом били по обозам и исчезали. Чем глубже заходили, тем дороже становился каждый день.
— Почему вернулась?
— Закончилась еда. Ещё неделя, и мои победители начали бы есть собственных скорпионов.
Торвил рассмеялся.
Мира прижалась к нему и уже тише добавила:
— И я соскучилась.
После этого война перестала их интересовать.
Заснули они прямо на диване, хотя огромная кровать находилась всего в нескольких шагах. Мира устроилась у Торвила на груди, а он ещё некоторое время смотрел в тёмный потолок, слушая её дыхание. В замке постепенно стихали голоса, караул на стенах сменился. Впервые за много месяцев Торвил уснул до того, как успел начать думать о завтрашнем дне.
Утром завтрак принесли прямо в кабинет. Слуги быстро расставили горячий хлеб, яйца, сыр, копчёное мясо, фрукты и мёд, после чего удалились с таким усердием, будто вчерашние звуки из-за двери научили их уважать личное пространство монархов. Мира сидела на диване в длинной рубахе, подобрав одну ногу под себя, а Торвил уже снова держал в руках какой-то отчёт.
Она некоторое время молча мазала мёд на хлеб, потом совершенно буднично сказала:
— Я хочу ребёнка.
Торвил ещё несколько секунд продолжал читать, прежде чем смысл услышанного пробился сквозь цифры. Он медленно опустил лист.
— Что?
— Ребёнка.
— Я услышал.
— Тогда зачем переспрашиваешь?
— Надеялся, что мне показалось.
Мира недовольно прищурилась.
— Очень лестная реакция.
— Не в этом смысле. Просто вчера ты вернулась с войны, а сегодня уже решила родить наследника. Ты вообще умеешь делать что-нибудь постепенно?
— Могу начать с двух.
— Вот теперь мне страшно.
Она бросила в него кусочком хлеба.
Торвил поймал его и рассмеялся, но затем выражение лица стало серьёзнее.
— Я не против.
Мира сразу смягчилась.
— Правда?
— При одном условии.
Она тяжело вздохнула.
— Вот сейчас всё испортишь.
— На войну больше не возвращаешься.
Мира перестала улыбаться.
— Торвил.
— Я серьёзно.
— Я тоже. Я командовала войсками ещё тогда, когда ты вообще не думал, что когда-нибудь будешь сидеть на троне.
— Именно поэтому ты уже достаточно повоевала.
Она скрестила руки и демонстративно отвернулась, надув щёки с таким выражением, что грозная королева, под командованием которой полгода ломали оборону Горной Долины, внезапно стала похожа на девчонку, которой запретили идти на ярмарку.
Торвил посмотрел на неё и не удержался от улыбки.
— Вот сейчас особенно красивая.
— Отстань.
Он пересел ближе, осторожно взял её пальцами за подбородок и повернул лицо к себе.
— Мира, я не пытаюсь посадить тебя под замок. Ты хочешь детей. Я тоже хочу. Но тогда тебе придётся хотя бы иногда помнить, что твоя жизнь принадлежит не только тебе. Хватит лично проверять каждую эльфийскую стрелу.
Она хотела что-то возразить, но остановилась.
Перед ней сидел уже не тот Торвил, который однажды явился к ней с головой собственного отца в мешке и говорил о завоеваниях так, словно человеческие жизни были просто числами. Полтора года власти и войны сделали его тяжелее, спокойнее, местами опаснее, но сейчас в его взгляде не было ни приказа, ни желания подчинить её.
Он просто боялся её потерять.
Мира медленно положила руку ему на щёку.
— Тогда кто поведёт армию?
— Я.
— Ты?
— Хватит тебе рисковать за нас обоих. Теперь моя очередь.
Она внимательно посмотрела на него, затем поцеловала.
— Если тебя убьют в первом же бою, я лично найду способ воскресить и убить ещё раз.
— Вот теперь узнаю жену.
После завтрака Мира велела ему одеться и следовать за ней. Они спустились в нижнюю часть замка, куда Торвил за всё время своего правления заходил лишь несколько раз. Здесь стены выглядели гораздо старше остальной крепости. Светлые каменные блоки верхних этажей сменились огромными тёмными плитами, ступени были стёрты тысячами ног, а воздух становился холоднее с каждым пролётом. Факелы висели редко, поэтому между ними приходилось идти почти в полумраке.
У одной из дверей стояли восемь вооружённых стражников.
Торвил сразу замедлил шаг.
— Восемь человек для одной двери?
— Там то, что мой дом охраняет дольше, чем существует твоё королевство.
— Наше.
Мира оглянулась.
— Уже научился.
Она подошла к двери и произнесла несколько коротких фраз на эльфийском языке. Торвил не понял ни слова. Стражники обменялись взглядами, после чего двое одновременно повернули ключи в разных замках. Затем открылись ещё несколько засовов, тяжёлая дверь медленно отошла внутрь.
Комната за ней оказалась почти пустой.
На деревянной подставке лежали длинные ножны, рядом покоилась сабля.
Никаких сундуков с золотом, драгоценностей или церемониальных реликвий. Только оружие.
Мира вошла первой и на мгновение стала необычно серьёзной.
— Это принадлежало Эйвшарам задолго до моего рождения. Глава дома передавал её следующему главе, и с ней наш род выиграл больше сражений, чем я могу перечислить. Потом Кейнаксы получили корону и потребовали, чтобы саблю больше не выносили на поле боя.
Торвил приблизился к подставке.
— Почему?
— Одни говорят, что короли начали бояться влияния Эйвшаров. Другие, что сабля приносила слишком жестокие победы. Третьи вообще рассказывают, будто она проклята. Я никогда не знала, какая история правдива.
— И поэтому вы заперли её под охраной восьми человек?
— Моя семья предпочитала не проверять.
Она взяла саблю и протянула ему.
Торвил принял оружие обеими руками, медленно извлёк клинок из ножен и сразу почувствовал разницу. Сабля была длиннее привычных образцов, тяжесть распределялась иначе, а рукоять идеально подходила под его большую ладонь. Торвил был почти двух метров, поэтому обычные мечи Эйрхорнов всю жизнь казались ему либо слишком короткими, либо слишком лёгкими. Эту саблю впервые не хотелось перехватить поудобнее.
Он сделал несколько пробных движений, осторожно, чтобы не задеть стены, затем посмотрел вдоль клинка.
— Вот это настоящее оружие.
Мира довольно усмехнулась.
— Значит, оставишь себе?
— Теперь попробуй отнять.
Но сабля оказалась лишь первым подарком.
В соседней комнате ждал комплект доспехов, изготовленный специально по меркам Торвила. В них почти не было декоративной роскоши, которую так любили старые человеческие дома. Никакой позолоты на каждом краю, огромных наплечников или бесполезных выступов. Лучший металл закрывал грудь, плечи, предплечья и голени, а в местах, где тяжёлая пластина мешала бы двигаться, использовали толстую укреплённую кожу и кольчужные вставки. Торвил надел нагрудник, несколько раз повернул корпус, поднял руки, присел и остался доволен. Даже при его росте броня не тянула плечи и позволяла свободно двигаться.
На груди находилось единственное украшение.
Герб был разделён по диагонали. Верхняя часть принадлежала дому Эйвшар, нижняя — Эйрхорнам. На одной половине знак рода Миры, на другой бирюзовое поле с расправившим крылья орлом.
Торвил долго смотрел на него.
Мира подошла ближе.
— Ты можешь быть королём Эйвшарии и носить моё имя рядом со своим. Но я не хочу, чтобы однажды ты начал делать вид, будто появился из ниоткуда.
Её пальцы скользнули по изображению орла.
— Как бы ты ни ненавидел отца, это всё равно твоя кровь.
Торвил опустил взгляд на герб.
— Я не забуду.
Он говорил спокойно, но Мира не стала спрашивать, что именно он имел в виду.
Через несколько дней столица снова провожала армию.
Теперь на стене стояла Мира.
Торвил сидел на огромном тёмном жеребце у начала колонны. Новый доспех почти не блестел и выглядел так, словно действительно предназначался для войны, а не для парада. Сабля Эйвшаров висела у бедра. Позади него выстраивались конные отряды, пехота, обозы и длинные ряды боевых скорпионов. Погонщики проверяли ремни, офицеры перекрикивали шум, животные царапали землю клешнями, а над всей площадью стоял смешанный запах конского пота, кожи, масла, пыли и железа.
Торвил поднял голову к стенам и быстро нашёл Миру среди советников и стражников. Она не стала произносить торжественную речь. Лишь улыбнулась, приложила два пальца к губам и послала ему воздушный поцелуй.
Торвил ответил коротким кивком, хотя сам невольно улыбнулся. Затем развернул коня к дороге. Впереди лежал долгий путь к эльфийскому лесу, куда Мира уже однажды вошла и откуда была вынуждена отступить из-за пустеющих обозов. Теперь армия готовилась лучше. Повозок с зерном стало больше, для скорпионов везли отдельные запасы корма, а вдоль колонны двигались кузнецы, лекари и рабочие, которым предстояло ремонтировать дороги прямо во время похода.
Торвил ещё раз посмотрел вперёд и поднял руку. Командиры повторили сигнал. Колонна пришла в движение не сразу, а словно огромное тяжёлое существо, которое постепенно пробуждалось от сна. Сначала тронулась конница, затем загрохотали колёса обозов, за ними пошла пехота, и наконец десятки гигантских скорпионов двинулись следом, заставляя камни под лапами дрожать.
Гул постепенно уходил от столицы к горизонту. На этот раз Торвил собирался закончить то, что начала его жена.