Кайто открыл глаза в ту же самую комнату, увидел те же трещины на потолке, вдохнул тот же спёртый воздух. Но на этот раз не было шока открытия — был шок повторения. Он лежал неподвижно, чувствуя, как реальность давит на грудную клетку тяжёлой, мокрой плитой. Опять. Снова здесь. Как будто ничего и не было.
Он медленно поднял руку. Детскую, с короткими ногтями. Перевернул. Тонкий белый шрам на тыльной стороне бледнел в утреннем свете. Он провёл по нему пальцем. Больно не было. Было неправильно. Как глюк в матрице, который видят только те, кто знает код. Почему он здесь? Его не должно быть. Значит, и всё остальное... неправильное.
Он поднялся с кровати, и мир поплыл. Ноги были ватными, в висках стучало. В зеркале мелькнуло бледное, испуганное лицо мальчика — он зажмурился. Смотреть было все равно что смотреть на призрака.
На кухне царил знакомый хаос. И запах — кофе, подгорелый хлеб, сладкий аромат какого-то крема. И она.
Сатоми. Мама. Он застыл в дверном проёме, глядя, как она торопливо намазывает тост. Её чёрные волосы, такие же, как у него, были собраны в небрежный узел, одна прядь касалась щеки. Когда она подняла на него глаза — большие, карие, усталые — в его горле встал ком.
— Кайто-чан? Ты как? — её голос прозвучал так близко и так по-матерински озабоченно, что ему захотелось закричать.
— Ничего... — прохрипел он, отводя взгляд к холодильнику. — Всё нормально.
— Ты очень бледный. Может, не пойдёшь сегодня? Первый же день...
— Нет! — вырвалось у него резче, чем он хотел. Он увидел, как она вздрогнула. Ему стало дико стыдно. Этот стыд был новым, острым. В будущем он бы огрызнулся. Сейчас он промолчал, чувствуя, как жжёт щёки.
— Ладно... Рюкзак собрал?
— Угу.
Он съел тост, почти не чувствуя вкуса. Каждое её движение, каждый вздох отдавались в нём болезненным эхом. Она же не знает. Она думает, что это просто утро. А я... я знаю, что мы оба в ловушке, только я один это помню.
Он выбежал из дома, словно убегая от самого себя.
Улица встретила его не кристальной ясностью, а размытой акварелью. Звуки — смех детей, гул машин — доносились как из-за толстого стекла. Краски были слишком яркими и в то же время какими-то ненастоящими. Он шёл, не видя дороги. Ноги несли его сами по старой, вбитой в подкорку колее. Он не составлял карту. Он плыл, отключив сознание, надеясь, что автопилот вывезет.
Их голоса врезались в этот туман, как нож в масло.
— Кайто! Эй, ты очнись!
Тяжёлая рука шлёпнула его по спине так, что он едва не споткнулся. Кайто обернулся. Перед ним стояли три фигуры. Лица были знакомыми до боли, но имена в голове всплывали с трудом, как обрывки страшного сна.
Тэцуя. Тот, что всегда ухмыляется. Кэнди. Тот, что вертится рядом. Рюдзи. Тот, что молчит.
Сердце Кайто забилось где-то в горле. Старая, животная часть мозга завыла тревогой: Опасность. Эти люди — опасность. Но более новая, запутанная часть прошептала: Но они... твои. Твоя стая. Надо вести себя как обычно.
— Чё ты, как сонная муха? — Тэцуя скривил губы, разглядывая его.
— Я... просто задумался, — выдавил Кайто, пытаясь растянуть губы в улыбку. Получилась жалкая гримаса.
— Ладно, пошли, а то опоздаем на раздачу порций, — Тэцуя хохотнул своему же глупому шутку и тронулся вперёд.
Кайто пошёл рядом, чувствуя себя марионеткой. Он кивал, когда казалось, что нужно кивать. Мычал что-то в ответ на их болтовню. Внутри всё было пусто и холодно. Единственная мысль, которая крутилась на повторе: «Просто плыви. Не выделяйся. Переживи этот день. И всё... всё как-нибудь образуется.»
Они подошли к школе. И тут он увидел.
У дальних шкафчиков, стараясь стать частью стены, стоял Юма. Щуплый, в очках, он лихорадочно запихивал свои уличные кроссовки в пакет. Его движения были резкими, птичьими.
И мир для Кайто резко щёлкнул, как плохо настроенный канал. Шум приглушился. Всё остальное расплылось. Остался только он — и этот мальчик. И в груди у Кайто вспыхнуло что-то уродливое и жгучее. Не злость. Не ненависть. Стыд. Чистый, неразбавленный, удушающий стыд. Откуда он взялся — он не понимал. Но он был реальнее всего вокруг.
Тэцуя тут же толкнул его локтем в бок, наклонился и прошипел с подмигиванием:
— О, смотри-ка, наш червячок уже тут! Готов к новому учебному году? Ха! Думаю, ему нужно... освежить в памяти правила поведения.
Кайто ничего не ответил. Он не мог оторвать взгляд от Юмы. А тот, почуяв взгляд, поднял голову.
Их глаза встретились.
В глазах Юмы был привычный ужас. Ожидание удара. Но в глубине, на самое короткое мгновение, мелькнуло что-то ещё — смутное, вопросительное. Может... может, сегодня будет по-другому?
Этот взгляд пронзил Кайто насквозь. Ему стало физически плохо. Желудок сжался в тугой узел. Он дёрнуто, почти с паникой, отвёл глаза, уставившись в грязный линолеум пола. Он чувствовал себя не просто трусом. Он чувствовал себя гнилым. И в этот миг смятения, в эту пустоту, ворвалась мысль. Не из памяти. Из самого страха и желания, чтобы всё это прекратилось.
«Всё понятно. Я здесь, чтобы исправить ошибки. Значит, главная ошибка — это то, что я его травил. Значит, решение — просто не делать этого. Ничего не делать. Не участвовать. Если я не буду его трогать, всё станет лучше. Всё исправится само.»
Мысль была простой, как детский рисунок. И от этого она казалась гениальной. На его лице даже мелькнуло подобие облегчения. У него появился план. Примитивный, пассивный, но план. Ему не нужно было ничего геройского. Нужно было просто не делать.
— Чего вжался? — Тэцуя грубо толкнул его в сторону раздевалки. — Пошли, а то этот заучка всё равно никуда не денется.
Кайто позволил себя вести. Он вошёл в школу, в гулкий, пахнущий краской и потом коридор. Стены смыкались вокруг, но он уже почти не боялся.
Он зашёл в класс, нашёл своё место и сел. Первый звонок оглушительно прозвенел над головой.
Всё просто, — думал он, глядя в окно на беззаботное сентябрьское небо. Я не буду этого делать. Я просто пережду. И тогда... тогда всё изменится. Петля закончится.
Он был абсолютно уверен. Это и было самой страшной его ошибкой.
Звонок на большую перемену прозвенел, как сирена, возвещающая начало неизбежного. Кайто вышел в коридор, и его сразу же накрыла волна шума — крики, смех, топот сотен ног. Он стоял, прислонившись к стене у своего класса, и старался дышать ровно. Его план, такой простой и ясный утром, теперь казался хрупким бумажным корабликом в этом бушующем море.
Он увидел, как Тэцуя, Кэнди и Рюдзи, перемигиваясь, направились к дальнему концу коридора, туда, где были туалеты и редко ходили учителя. И он увидел, как туда же, опустив голову, почти бегом, пытаясь стать невидимым, проследовал Юма.
Сердце Кайто ёкнуло. «Вот оно.»
Старая часть мозга завыла: «Иди за ними. Будь со своими. Не выделяйся.» Новая, испуганная, но упрямая часть нашептывала: «Нет. Просто не иди. Останься здесь. Ты не делаешь ничего плохого. Ты исправляешься.»
Он сделал шаг. Не вперёд, к ним, а вдоль стены, оставаясь на почтительном расстоянии. Он стал наблюдателем. Так, наверное, чувствуют себя учёные, изучающие хищников в дикой природе — отстранённо, с холодным интересом, приглушив все остальные чувства.
Они загнали Юму в тупик между шкафчиками и стеной. Тэцуя, широко расставив ноги, заслонил собой выход. Голос его, обычно громкий и натужно-весёлый, теперь звучал тихо, с шипящими нотками.
— Ну что, Юма-кун, как лето провёл? Книжки читал? — Тэцуя ткнул его пальцем в грудь. Юма молча отпрянул, прижав к себе портфель.
— О, смотрите, он с портфелем обнимается! Может, у него там спрятана девчонка? — верещящим голосом вставил Кэнди.
Кайто стоял в пяти метрах. Он не смеялся. Он просто смотрел. Внутри было пусто. «Вот. Я не участвую. Я исправляю ошибку. Может, они сами устанут? Может, сейчас прозвенит звонок...»
Но звонка не было. Тэцуя, не добившись ожидаемой реакции, обернулся. Его взгляд нашёл Кайто в толпе. На лице мелькнуло раздражение.
— Эй, Кайто! Чего молчишь, как рыба? — крикнул он. — Небось, тоже хочешь посмеяться? Держи, развлекайся! — И он резким движением вырвал у Юмы из рук потрёпанный портфель и швырнул его. Тот с глухим шлепком приземлился прямо у ног Кайто, расстегнувшись. На грязный линолеум высыпались учебники, тетради и рассыпавшаяся пеналом горсть цветных карандашей. Они покатились во все стороны, яркие и беспомощные.
Все замерли. Взгляды Тэцуи, Кэнди, даже молчаливого Рюдзи, уставились на Кайто. И взгляд Юмы — полный немого, животного ужаса.
Момент выбора.
Ноги Кайто будто вросли в пол. Старая привычка, выдолбленная годами, яростно стучала в висках: «Пни его! Растопчи карандаши! Засмейся громче всех! Будь своим!» Его новый, хрупкий план шептал: «Не трогай. Просто стой. Не делай ничего.»
Он выбрал план. Он не пнул портфель. Но он и не наклонился, чтобы помочь. Он просто отступил на шаг назад, словно от чумного одеяла. Его лицо было каменной маской. Он молчал.
Тишина, наступившая в их маленьком углу коридора, была оглушительной.
Тэцуя медленно подошёл ближе. Его лицо исказилось от недоумения и злости.
— Ты чего, Кайто? — спросил он тихо, но так, что слышно было каждое слово. — Сдулся? Или ты... с ним?
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и ядовитые. Кэнди хихикнул, но тут же замолк.
И тут Тэцуя, пытаясь вернуть контроль, грубо хохотнул.
— А помнишь, как ты в прошлом году его тапки в унитаз спускал? — Он обернулся к Юме, но говорил для Кайто. — Вот это было весело! Он потом пол-урока в носках мокрых просидел! Ха!
У Кайто схватило живот. Не от слов Тэцуи. От того, что за ними последовало.
Он не просто вспомнил. Он увидел.
Холод кафеля в раздевалке после физры. Липкий запах пота. Он крадётся, сжимая в руке дешёвые, ещё почти новые кеды Юмы. Чувство — не злорадства, а мелкого, гадкого торжества. Он что-то доказывает. Не Юме. Им. Себе. Звон воды, когда он спускает бачок. Оглушительный хохот его тогдашних «друзей» за спиной. И потом... потом он видит лицо Юмы. Тот стоит в дверях, босиком, и смотрит не на него, а куда-то сквозь. В его глазах нет злости. Там — полная, безысходная растерянность. Как у щенка, которого пнули, а он не понимает, за что.
Флешбэк был настолько ярким и стыдным, что реальность поплыла. Кайто почувствовал, как кровь отливает от лица. Во рту стало сухо и горько. Его тошнило. Он не мог вымолвить ни слова.
Тэцуя увидел эту бледность, этот испуг в глазах, и принял его за слабость. Он плюнул почти у самых ног Кайто.
— Ладно, раз наш «защитник» притих, сами разберёмся. — Он повернулся к Юме, но уже без прежнего азарта. — Скучный ты стал, Кайто. Иди отсюда, портишь всё веселье.
Это было приговором. Кэнди и Рюдзи переглянулись. Их взгляды, обычно дружелюбно-подхалимские, стали оценивающими, холодными. Кайто перестал быть своим. Он стал проблемой. Ненадёжным элементом.
А потом Кайто поймал взгляд Юмы. Тот смотрел на него, прижавшись к стене. Но в его глазах уже не было прежнего, привычного страха перед Кайто-забиякой. Там было что-то новое. Презрение. Холодное, безразличное, леденящее презрение. Молчание Кайто, его отступление, его трусливая неподвижность — всё это оказалось хуже любого удара. Это значило, что он даже не стоит того, чтобы его били. Он — пустое место. Трус, который боится даже присоединиться к своим же палачам.
Травля как-то сама собой затухла. Может, потому что пропала энергия, может, потому что звонок вот-вот должен был прозвенеть. Тэцуя с дружками, бурча что-то, пошли прочь, даже не взглянув на Кайто.
Коридор опустел. Остались только Кайто, да Юма, который молча, торопливо и дрожащими руками стал собирать свои вещи обратно в портфель. И рассыпанные карандаши. Десятки ярких, цветных палочек, разметавшихся по грязному полу.
Юма собрал учебники, схватил портфель. Он встал, бросил последний взгляд на карандаши, потом — на Кайто. В этом взгляде не было просьбы о помощи. Было окончательное отречение. Потом он развернулся и почти побежал, оставляя своё имущество на разграбление.
Кайто стоял один. Шум коридора обрушился на него с новой силой, но он его не слышал. Он смотрел на эти карандаши. Красный, синий, зелёный, жёлтый. Кто-то, наверное, их ему купил. Мама. Он, наверное, аккуратно их точил, раскладывал по порядку. А теперь они валялись в грязи и пыли, и никто не собирался их поднимать.
«Я... я ничего не сделал, — пронеслось в его голове, тупое и беспомощное. — Но почему стало только хуже? Почему они на меня злятся? Почему он... смотрел на меня, будто я самое гадкое здесь существо?»
План — простой, красивый план «не делать» — лежал перед ним вдребезги, разбитый вдребезги, как хрупкий пластик этих карандашей. Он ничего не исправил. Он лишь сделал хуже.
Он медленно наклонился. Поднял один карандаш — зелёный, как его собственные глаза. Зажал его в кулаке. Пластик был гладким и холодным. Он сжал сильнее, так, что тупой конец впился в ладонь. Боль была тупой, далёкой, но реальной.
Он разжал пальцы. На детской ладони остался красный, чёткий след.
«Значит, просто «не делать» — недостаточно, — подумал он, глядя на след. — Но что же... что нужно ДЕЛАТЬ?»
Вопрос висел в пустоте его сознания, не находя ответа. Звонок с урока, оглушительный и безразличный, прогнал его прочь от этого места. Он пошёл на следующий урок, сжимая в кармане зелёный карандаш, как единственное доказательство того, что этот кошмарный перерыв вообще был.
Последний звонок прозвенел, как отбойный колокол, объявляющий конец пытки. Кайто сидел за партой, пока класс пустел вокруг него. Звуки — скрип стульев, смешки, хлопанье учебников — доносились до него приглушённо, как из-за толстого стекла. Он был отрезан от этого мира стыдом, который лежал в желудке холодным, тяжёлым камнем.
Он встал, когда в классе уже никого не осталось, кроме дежурной, смотревшей на него с лёгким недоумением. Он собрал рюкзак медленно, будто каждое движение требовало нечеловеческих усилий, и вышел в коридор.
Там было пусто. Но он чувствовал взгляды. Они жгли ему спину, впивались в затылок. Он слышал шёпот, которого, возможно, и не было: «Смотри, это он...», «Тихий стал...», «С Тэцуей поссорился, наверное...» Неважно, реальны они или рождены его паникой — они жили в нём, как паразиты. Он шёл, глядя строго перед собой в пол, ускоряя шаг, пока не перешёл почти на бег.
Улица встретила его резким ветром и косыми лучами заходящего солнца. Утром мир казался размытым. Теперь он был гиперреален, почти враждебен. Каждая трещина на асфальте, каждый крик ворона на проводе, каждый взгляд случайной прохожей тётки — всё казалось намёком, укором, частью заговора против него.
Он ворвался в дом, с силой захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, тяжело дыша. Тишина. Глухая, давящая тишина опустевшей квартиры. Она не принесла облегчения. Она сгустила весь ужас дня в одну точку, прямо у него в груди.
Он сбросил рюкзак и рухнул на кровать лицом в подушку. Запах стирального порошка и детства ударил в нос. И тут внутри него сорвало плотину.
Этого не может быть!
Мысль пронеслась, яростная и бессильная.
Это сон! Кошмар! Самый долгий и подробный кошмар на свете! Я сейчас проснусь! Я проснусь в своей квартире, мне будет двадцать, и всё это окажется просто... просто дурным сном из-за несварения!
Он зажмурился изо всех сил, пытаясь силой воли прорваться сквозь ткань этой реальности. Но под веками не было темноты — там плясали яркие пятна: рассыпанные карандаши, презрительный взгляд Юмы, ухмылка Тэцуи. Он почувствовал шрам на ладони, тупую боль от впившегося карандаша. Услышал собственное свистящее дыхание. Учуял пыль.
Всё было слишком реально. Слишком осязаемо. Слишком прочно.
Он попытался закричать. Из его горла вырвался лишь сдавленный, хриплый стон, который затерялся в подушке. Он был в ловушке. Не только в петле времени. В ловушке собственного бессилия, позора и полного непонимания правил игры.
И тогда, как спасательный круг, брошенный с неведомого берега, прозвучал голос.
— Кайто-чан? Ты дома? — из-за двери донёсся голос матери. — Не забудь, у тебя же сегодня секция!
Секция.
Слово повисло в тихом воздухе комнаты, словно ключ, подброшенный к замку. Кайто замер. Какая секция? Память выдавала кашу из обрывков. Потом, сквозь туман, всплыл образ: паркетный пол, белая сетка, оранжевый мяч. Волейбол.
Волейбол.
Паника сменилась новой — растерянной. Где? Адрес? Куда идти? Он не помнил. Его разум, перегруженный стыдом, стёр такие мелочи.
И тут он вспомнил. Старую, почти забытую привычку из того времени, когда мир ещё казался упорядоченным. Записывать всё в телефон. Каждую встречу, каждый адрес, каждую глупую мысль.
Он скатился с кровати, нащупал на столе холодный корпус раскладушки. Пальцы дрожали. Он пролистывал меню, утыкаясь в старые, наивные заметки, пока взгляд не упал на запись с сегодняшней датой. «Секция. Волейбол. 18:00.» И ниже — название спортзала и улица.
Нашёл...
Облегчение, острое и короткое, как укол, пронзило грудь. Это было направление. Пусть крошечное, пусть ведущее не к решению его главной проблемы, но это было действие. Место, куда можно прийти и что-то делать. Где, возможно, не будет Тэцуи, Юмы и этого давящего стыда.
Он вскочил, уже на ходу натягивая спортивные штаны. Состояние было всё ещё подавленным, тусклым, как выцветшая фотография. Но сквозь эту пелену пробивалась другая мысль, слабая, но упрямая: «Волейбол... там можно бить по мячу. Можно бегать. Можно не думать. Может... может, хоть немного развеется.»
Он выскочил из дома, даже не ответив матери. Воздух снаружи уже не казался враждебным. Он был просто холодным. Он пошёл. Не бежал, как от школы, а шёл — с конкретной, пусть и призрачной, целью.
И случилось странное. Он не вспоминал адрес. Но ноги сами понесли его по знакомому маршруту. Поворот за пекарней, где пахло ванилью. Светофор у старой аптеки с потёртой вывеской. Синяя неоновая вывеска круглосуточного магазина. Мышечная память города. Его тело, тринадцатилетнее, помнило дорогу, которую оно исходило сотни раз за те годы, что его разум сейчас пытался забыть. Это успокаивало. Что-то в этом безумном мире всё ещё подчинялось старым, простым правилам.
И с каждым шагом, с каждым знакомым поворотом, тяжёлый камень стыда в его груди становился чуть легче. Его не растаял. Но его уже не давил всей своей массой.
Вскоре он увидел знакомое невзрачное одноэтажное здание из серого бетона — спортзал «Старт». Из-за неплотно прикрытой двери доносились приглушённые, но ритмичные звуки: глухие удары мяча о пол, отрывистые крики, резкий свисток тренера.
Кайто остановился перед дверью. Рука сама потянулась к холодной железной ручке, но он замер. Старая неуверенность, приправленная сегодняшним провалом, шепнула: «А что, если и здесь ты всё испортишь? Что, если не сможешь играть? Что, если они все увидят, какой ты ненадёжный...»
Он сжал ручку так, что костяшки побелели. За спиной оставался только день позора и пустая комната. Впереди — шум, движение, простые правила игры, в которой он когда-то был хорош.
Отступать было некуда.
Он глубоко вдохнул, пахнущий пылью и потом воздух из-за двери, и толкнул её.
На него обрушилась стена звука и запахов: рёв голосов, свист, звонкий удар по коже мяча, едкий запах пота и натёртого мастикой деревянного пола. В ярком свете прожекторов мелькали фигуры в майках, взлетал и падал жёлто-синий шар.
Он стоял на пороге, ослеплённый и оглушённый, последний островок тишины и стыда в бушующем море чужой, но такой знакомой активности.
Спортзал гудел, как гигантский раскалённый улей. Свет прожекторов бил в глаза, выхватывая из полумрака взмывающие фигуры, брызги пота на паркете, жёлтую молнию мяча. Кайто стоял в углу, за грудой матов, чувствуя себя незваным гостем на чужом пиру.
Его тело помнило. Оно помнило упругую отдачу мяча в ладонях, пружинистость паркета под кроссовками, сладкую усталость в мышцах после хорошей игры. Но между памятью тела и его волей лежала пропасть из стыда и растерянности. Руки, которые должны были сложиться в идеальную платформу для приёма, были деревянными. Ноги, которые должны были легко перемещаться, вросли в пол.
Он взял один из запасных мячей, подбросил его и попытался сделать верхнюю передачу самому себе. Мяч, вместо того чтобы взлететь ровным колоколом, ударился о сложенные кое-как пальцы и отскочил в сторону, ударив его же по запястью. Боль была слабой, но унизительной. Он подобрал мяч, попробовал снова. Результат тот же — кривой, неуверенный полёт.
Раньше... раньше это получалось, — тупо думал он, глядя на отскакивающий мяч. Руки сами знали. А теперь... теперь я даже мяч поймать не могу. Как и всё остальное. Он украдкой посмотрел в сторону тренера — тот что-то кричал основной группе. Подойти, представиться, попроситься в игру... Мысль об этом вызывала приступ той же паники, что и взгляд Юмы. Он остался в своём углу, делая неуклюжие, жалкие движения, которые лишь подчёркивали его чужеродность.
И тут к нему подошла тень.
— Новичок?
Кайто вздрогнул и обернулся. Перед ним стоял парень. Светлые, почти каштановые волосы, коротко стриженные, прямой, открытый взгляд. Он не ухмылялся, как Тэцуя, и не ёжился, как Кэнди. Он просто оценивал.
— Руки поставлены вроде верно, но жёстко, — сказал парень без предисловий, как констатируя погоду. — Смотри.
Он взял мяч из рук Кайто и встал в стойку. Его движения были экономичными, лишёнными суеты.
— Держи руки вот так, но расслабь кисти, — он показал, как его собственные пальцы и запястья образовывали гибкую, но упругую чашу. — Мяч не должен отскакивать от досок. Он должен отпружинить. Видишь?
Он мягко подбросил мяч и принял его на пальцы. Мяч на мгновение замер в воздухе, будто прилип к его рукам, а затем плавно, беззвучно взмыл вверх по идеальной траектории.
— Руки сначала поддаются, следуют за ним, впитывают удар, — парень поймал мяч и снова показал медленно, — а потом — выталкивают. Поймай энергию, а потом отдай. Понимаешь?
Кайто кивнул, не в силах оторвать взгляд. Это была не просто техника. Это была философия. Противостоящая всему, что он знал. Не бить, не отталкивать, а принять и преобразовать.
— Я Рюносукэ, — парень представился, легко подбрасывая мяч с руки на руку. — Обычно тут все меня зовут Рю.
Имя ударило Кайто, как обухом по голове. Рю? Рюносукэ? Но... мы же... мы должны были познакомиться только в десятом классе! В старшей школе! Почему он здесь? Почему он... выглядит так? Петля внезапно предстала не просто возвратом в прошлое, а изменённой версией прошлого, где связи возникали в другие моменты. Он застыл, уставившись на Рю, не в силах вымолвить ни слова. Его разум лихорадочно пытался переписать историю.
Рю, видя его остолбенение, принял его за обычную робость новичка. Он просто хлопнул Кайто по плечу — лёгкий, ободряющий удар.
— Ничего, научишься. Главное — не бояться мяча. Он тебя не съест.
В это время с центра площадки донёсся свисток тренера и крик: «Так, собираемся, пробная игра до десяти очков!»
Рю тут же оживился. Его спокойная сосредоточенность сменилась азартным блеском в глазах.
— Удачи, — бросил он на бегу и помчался к сетке.
Кайто не решился присоединиться. Он тихо отступил к скамейке запасных и сел.
Началась игра. Рюносукэ, несмотря на возраст, играл в связке с более старшими и рослыми парнями. Кайто видел, как он коротким жестом попросил у капитана позицию диагонального. И снова щёлкнуло в памяти: «Точно. Рю всегда был диагональным. А я... я был доигровщиком. Мы неплохо играли и в паре. Позже... когда он уже был вот таким... почти как сейчас.»
Он следил за каждым движением Рю. Тот не просто бегал — он скользил по площадке, всегда оказываясь в нужной точке. Его разбег для атаки был стремительным и точным. И вот, после быстрого паса связующего, раздался его чёткий, негромкий, но перекрывающий гул зала голос:
— На меня!
Мяч взлетел над сеткой. Рю взмыл в воздух — выше всех на площадке. Его тело на мгновение замерло в прыжке, как у хищной птицы перед ударом, замах руки был компактным и мощным. Удар. Мяч, словно выпущенный из рогатки, пронзил воздух и врезался в пол на половине соперника по диагонали, отскочив к стене с сухим, звонким шлепком.
Очко.
Удар был ещё не тем сокрушительным монстром, который Кайто видел в будущем, но он уже был не от мира сего. Слишком быстрый, слишком техничный, слишком взрослый для этого зала и этого возраста.
— Ого! Рю, да ты чего! — закричал один из старших.
— Какой нападающий, блин! — засмеялся другой.
— Монстр просто! С таким диагональным нам любая лига по плечу!
Похвала была искренней, без тени подхалимства. Рю лишь коротко кивнул, уже занимая позицию, его лицо было сосредоточенным, но в уголках губ играла едва заметная улыбка — не горделивая, а удовлетворённая. Он сделал свою работу хорошо.
У Кайто в груди сжалось. Это было знакомое чувство — та же зависть, что он испытывал к взрослому Рю. Но сейчас к ней примешивалось что-то новое. Острое, почти болезненное желание. Быть там. Чувствовать этот пол под ногами. Взлетать. Бить. Слышать, как кто-то кричит тебе «Класс!» не из страха, а из уважения.
Тренировка закончилась на этой высокой ноте. Кайто, оглушённый и ошеломлённый, стал собираться. И снова к нему подошёл Рю, вытирая лицо и шею небольшим полотенцем.
— Ну что, понял про руки? — спросил он, и в его голосе не было снисхождения, был просто деловой интерес.
— Да... Кажется, да. Спасибо, — пробормотал Кайто, глядя в пол.
— А ты в какой школе? — продолжил Рю, накидывая куртку. — Я вот сюда хожу, потому что у нас в школьной секции — одни слабаки. Толку никакого. А здесь хоть конкуренция есть, есть с кем расти.
Слабаки. Конкуренция. Расти.
Простые слова. Но они как будто были высечены на табличке, описывающей разницу между ними. Рю искал сильных, чтобы стать сильнее самому. Кайто в своём прошлом искал слабых, чтобы на их фоне казаться сильным. Это было настолько очевидно и настолько стыдно, что Кайто лишь пробормотал что-то невнятное о своей школе и поспешно попрощался.
Он вышел из спортзала. Вечерний воздух обжёг лёгкие после спёртой атмосферы зала. В ушах ещё стоял гул, в глазах мелькали вспышки — мяч, сетка, фигура Рю в прыжке.
Он шёл домой в потёмках, и странное чувство жило в нём рядом с холодным камнем дневного позора. Это было воспоминание об удовольствии. О простой, чистой радости от движения, от точного удара, от работы в команде. И ещё — образ. Образ другого вида силы. Не той, что ломает и унижает. А той, что заставляет других ахать, а тебя самого — тянуться выше, быстрее, лучше.
Он... другой, — думал Кайто, засовывая руки в карманы. Не как Тэцуя. Его сила... она не давит. Она... зажигает. Хотел бы я...
Мысль осталась незаконченной. Но внутри, там, где ещё утром была только ледяная пустота, теперь теплился крошечный, неясный огонёк. Огонёк, который говорил, что, возможно, в этом исковерканном прошлом есть не только ловушки и стыд. Возможно, в нём есть ещё и дороги, по которым стоит пройти.
После шума и яркого света спортзала вечерняя улица казалась неестественно тихой. Приятная усталость тянула мышцы, в ушах ещё стояло эхо ударов по мячу и одобрительных криков. Кайто шёл, и на какое-то время ему почти удалось забыть. Забыть утренний стыд, забыть взгляд Юмы. Его мир сузился до жжения в лёгких и памяти о том, как мяч послушно взлетал с его пальцев после совета Рю. «Поймать энергию и отдать». Просто. Ясно.
Он свернул в знакомый переулок — короткий путь, срезающий угол. Здесь всегда было пустынно: глухие задние стены гаражей, разбитый фонарь, который давно не чинили, и груда старого кирпича в углу. В конце тоннеля из темноты виднелся жёлтый квадрат освещённой улицы.
И тут он их увидел.
Сначала — просто тёмные силуэты на фоне того далёкого света. Три фигуры, стоявшие полукругом. Потом он узнал осанку, ширину плеч. Тэцуя. Рядом — сутулая тень Кэнди и плотный, квадратный Рюдзи. А перед ними, прижавшись спиной к шершавой стене гаража, — четвертый, более хрупкий силуэт. Юма.
Кайто замер, как заяц в свете фар. Вся призрачная лёгкость, принесённая тренировкой, испарилась в один миг. Сердце, только что спокойно отстукивающее ритм усталости, рвануло в горло и забилось там дикой, панической дробью.
Опять. Они не успокоились. Они выследили его.
Это была уже не школьная потасовка на людях. Это была целенаправленная, злая расправа в безлюдном месте. Воздух в переулке, и без того холодный, стал ледяным.
Голос в его голове, старый, вызубренный годами, завыл сразу:
«Проходи мимо. Быстро. Сделай вид, что не видел. Они тебя уже не считают своим. Утром ты им не понравился. Если сунешься сейчас — тебя тоже побьют. Ты уже всё испортил сегодня. Не порть и вечер.»
Но тут же, слабо, как отголосок из другого мира, зашевелился другой голос. Тот, что только что слышал чёткие команды в зале и видел, как уверенность рождает уважение, а не страх.
«Но... он же один. Их трое. Это... это уже не просто толкание. Посмотри, он прижат к стене. Надо... надо что-то сделать. Крикнуть? «Эй!»? Позвать на помощь? Побежать за взрослыми?»
Он вспомнил Рю. Его простые, прямые действия. «Поймать энергию и отдать.» Но здесь энергия была злой, тёмной. Как её поймать? Как отдать?
И тогда поднялся третий голос, тихий, вкрадчивый, прикрывающийся маской разума — его «план», его ложное спасение.
«Нет. Ты не должен участвовать. Твоя задача — не делать зла. Помни? Если ты вмешаешься, крикнешь, — ты снова станешь частью этого. Ты снова ввяжешься в их игру. Лучше... лучше просто уйти. Юма как-нибудь сам... выкрутится. Может, убежит. Ты не имеешь права...»
Он стоял, парализованный этим трёхголосьем, в десяти метрах от разворачивающейся драмы. Он видел, как Тэцуя что-то говорил, тыча пальцем Юме в грудь. Видел, как Юма мотал головой, прижимая к себе портфель, как щит.
И тогда Тэцуя, не добившись ответа, резко, со всего размаха, толкнул его.
Юма не удержался. Он споткнулся о неровность асфальта и упал на одно колено, уронив портфель. Сдавленный, полный боли и унижения стон вырвался из его глотки и долетел до Кайто.
Этот звук стал спусковым крючком. Ноги Кайто сами, без приказа, сделали резкий, порывистый шаг вперёд. Губы уже готовы были раскрыться, чтобы издать крик — любой крик!
И он силой воли, страшным, мучительным усилием, остановил себя.
НЕТ.
Он не просто замер. Он отвёл взгляд. Повернул голову в сторону, как будто разглядывая граффити на стене. Его сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет из груди. Внутри всё кричало. Но снаружи он был статуей.
И, решив не смотреть, он всё же увидел. Краем зрения. Юма, поднимаясь с колена, поднял голову. И его взгляд, блуждающий в поисках хоть какого-нибудь выхода, найденного в темноте, уперся в Кайто.
Они смотрели друг на друга сквозь вечерние сумерки всего секунду. Меньше секунды.
Но Кайто успел прочесть всё. В тех глазах за толстыми стёклами не было уже ни утреннего страха, ни дневного презрения. Там было понимание. Горькое, окончательное, бесповоротное понимание. Этот парень, который мог быть... не знаю, шансом? Свидетелем? Хоть чем-то... видел его. Видел, как он стоял. Видел, как он отвернулся. И в этом взгляде было написано: «И ты тоже. Ты такой же. Хуже. Ты видел и выбрал не видеть.»
Этот взгляд пронзил Кайто острее любого ножа. Он почувствовал, как по спине побежали ледяные мурашки, а в животе скрутило от такой тошноты, что мир поплыл.
Он не выдержал. Он сорвался с места. Не вперёд, к ним. Назад. Он развернулся и побежал туда, откуда пришёл, в глухую тьму переулка, подальше от этого взгляда, от этого стука своего сердца, от этого тихого всхлипа, который, ему показалось, он слышал за спиной.
Он вылетел на освещённую улицу, как пробка из бутылки, и остановился, упёршись руками в колени, хватая ртом холодный воздух. Он обернулся. Тёмный провал переулка молчал. Ни криков, ни смеха, ни звуков борьбы. Тишина была страшнее всего.
Он медленно выпрямился. Руки дрожали. Он сжал их в кулаки, чтобы скрыть дрожь, и почувствовал, как врезается в ладонь тот самый зелёный карандаш, который он так и не выбросил.
Я... я ничего не сделал. Снова.
Мысль была пустой, как эхо в пещере.
Но теперь... теперь я видел. И я выбрал. Я выбрал уйти. Я... я хуже их. Они хотя бы... честные подонки. А я... я знал. И ушёл.
Он побрёл домой, не чувствуя под собой ног. Краткое, обманчивое тепло после волейбола было растоптано, размазано по грязному асфальту переулка. Его «план» — этот бумажный замок, — рассыпался, обнажив то, что было внутри: трусливое, удобное самооправдание.
Он дошёл до дома, машинально открыл дверь, прошёл мимо удивлённого взгляда матери («Ты чего такой бледный?»), поднялся в свою комнату. Не раздеваясь, не умываясь, он повалился на кровать и уставился в знакомый потолок с трещинами.
Он не просто проиграл день. Он проиграл себя. Ту хрупкую, едва зародившуюся возможность быть кем-то иным, которую он уловил сегодня в спортзале. Он доказал самому себе, что под маской «исправления» скрывается всё та же старая, гнилая сердцевина — трус, который боится даже тени собственного прошлого.
За окном окончательно стемнело. Где-то там, в городе, был Юма, которому, наверное, было очень больно и страшно. Были Тэцуя, Кэнди и Рюдзи, которые, наверное, сейчас делили добычу или просто ржали. А здесь, в этой комнате, лежал он. Кайто Сато. Трус. Соучастник. Никто.
Он закрыл глаза, желая одного — чтобы этот день поскорее кончился. Чтобы наступило завтра. 3 сентября.
Пока же он просто лежал, слушая, как в тишине комнаты отдаётся стук его собственного, предавшего его сердца. И медленно, медленно проваливался в беспокойный, чёрный сон.