Утро третьего сентября не пришло — оно навалилось. Кайто проснулся не от будильника, а от чувства, будто на груди у него всю ночь лежал холодный камень. Он открыл глаза в ту же комнату, увидел те же трещины на потолке, и не было в этом ничего сюрреалистичного. Была только усталость. Глубокая, костная усталость существа, застрявшего в лифте между этажами ада.
Он одевался на автомате, глотал завтрак, не слыша слов матери. Его тело двигалось, но сознание висело где-то сзади и сверху, наблюдая за этой куклой в его коже. По дороге в школу мир был вымыт до стерильности. Звуки — смех, гул машин, птичий щебет — доносились приглушённо, словно через толщу воды. Он не боялся встречи с Тэцуей. Он ничего не боялся. Внутри была только тягучая, зловонная тишина после бури.
Именно поэтому, когда он вошёл в класс, пустота ударила его не сразу.
Он прошёл к своей парте, сбросил рюкзак, сел. Рутинные движения. И только когда он поднял голову, чтобы бессмысленно скользнуть взглядом по рядам, он её увидел. Вернее, не увидел.
Парта Юмы.
Она была не просто пустой. С неё было убрано всё. Ни тетрадок на столешнице, ни пенала в нише, ни знакомого рюкзачка с потёртым углом. Поверхность была чисто вытерта, и на ней лежал одинокий луч утреннего солнца, подчёркивающий её девственную пустоту. Соседняя парта — та, где сидел вечно хихикающий Акира — была отодвинута почти на полметра, создавая вокруг неё заметную, почти ритуальную зону отчуждения. Как будто место было заражено.
Кайто уставился на эту пустоту. Его мозг, заторможенный, отказывался обрабатывать информацию. Он просто смотрел. Пока не начал слышать.
Шёпот. Он полз по классу, как сырой, холодный туман.
«...в больницу, слышал?»
«...рёбра, наверное...»
«...родители в ярости, переводят...»
«...а он тихий был... что ему сделали-то?»
«...после школы, в переулке за гаражами...»
Каждое слово вонзалось в тишину его сознания тонкой, отточенной иглой. «Рёбра». «Больница». «Переводят».
Он не просто не помог. Он позволил случиться тому, после чего человек исчезает. Стирается. Остаётся только чистая парта и шёпот.
В горле у Кайто встал ком. Горький, как пепел. Он попытался сглотнуть, но не смог. Вместо этого из глубины желудка поднялась волна тошноты — острой, панической, физической. Он схватился за край стола, пальцы побелели. Мир поплыл. Он зажмурился, пытаясь вдохнуть, но воздух не шёл. В ушах зазвенело.
Звонок. Резкий, оглушительный. Он вздрогнул, и это спазм вернул его в тело. Он открыл глаза, задыхаясь.
В класс вошёл учитель, Ямада-сенсей, пожилой мужчина с вечно усталым лицом. Он положил на стол стопку тетрадей, журнал. И ещё один предмет.
Кайто замер.
На учительском столе, рядом с деревянной указкой, лежали очки. Очки в тонкой, почти невесомой металлической оправе. Одна линза была разбита — от центра расходилась паутина трещин, как на льду, по которому только что прошёл кто-то тяжёлый. Вторая линза была цела, но царапина пересекала её по диагонали, глубокая и злая. Дужка была погнута.
Это не были просто очки. Это было вещественное доказательство. Телесное, материальное свидетельство вреда. Их нашли. Кто-то подобрал в том переулке и принёс сюда, как улику.
Взгляд Ямада-сенсея скользнул по классу, на долю секунды задержавшись на пустой парте. Потом — медленно, неотвратимо — переместился на Кайто.
Их глаза встретились.
В глазах учителя не было обвинения. Была усталая, тяжёлая печаль. И знание. Знание о том, кто в этом классе раньше был задирой. Кто мог бы что-то видеть. Кто мог бы что-то знать.
Кайто не выдержал этого взгляда. Он опустил голову, уставившись в графическую сетку на обложке своей тетради. Щёки горели огнём, но внутри был лёд.
«Начнём урок, — раздался спокойный, бесцветный голос Ямады. — Откройте учебники на странице пятнадцать.»
Голос звучал так, будто ничего не произошло. Как будто в комнате не лежали сломанные очки и не зияла пустота на месте человека.
Но Кайто знал. Теперь он знал. Его грех перестал быть абстракцией, смутным чувством вины из другого времени. Он приобрёл форму. Форму пустой парты. Форму разбитого стекла.
И от этой формы не было спасения.
Школьный день тянулся как тягучая, серая жвачка. Кайто сидел, не слыша голоса учителей, не видя текста в учебниках. Перед его внутренним взором стояли только два образа: пустота и паутина трещин. Они пульсировали в такт его собственному, слишком громкому сердцебиению.
Когда прозвенел последний звонок, он собрал вещи медленнее всех, надеясь, что все разойдутся. Но судьба, или петля, были безжалостны.
— Сато-кун, — раздался у него за спиной мягкий, но не допускающий возражений голос. — Задержись на минутку.
Это была их классная руководительница, Кобаяси-сенсей. Молодая, обычно улыбчивая женщина сейчас выглядела серьёзной, даже строгой. Она жестом пригласила его в пустой кабинет напротив.
Он вошёл, чувствуя, как ноги стали ватными. Кабинет пахнет мелом и старой бумагой. Она закрыла дверь, негромко щёлкнув замком. Звук был оглушительным.
— Садись, — сказала она, сама оставаясь стоять у окна.
Он опустился на стул, положив руки на колени, чтобы скрыть дрожь.
— Кайто, — начала она, выбирая слова. — Ты вчера... не видел, что происходило с Юмой-куном после школы?
Вопрос повис в тихом воздухе. Кайто почувствовал, как всё внутри него сжалось в один тугой, болезненный узел. Он мог. Прямо сейчас. Он мог всё рассказать. Назвать имена, описать переулок, признаться в своём бездействии. Горло свело судорогой, язык прилип к нёбу.
Он видел перед собой лицо Тэцуи. Услышал его шипящий шёпот: «Молчи». Увидел холодное презрение в глазах Юмы. Почувствовал тот всепоглощающий, животный страх, что заставил его отвернуться.
Страх оказался сильнее.
Он покачал головой, уставившись в узор на линолеуме. Движение было крошечным, едва заметным. Но это был выбор. Не пассивность. Активная, сознательная ложь.
— Вы... с ним не пересекались? — продолжила Кобаяси, и в её голосе прозвучала едва уловимая нота — не обвинения, а... надежды? Надежды, что хоть кто-то проявит человечность?
Он снова покачал головой. Сильнее сжал колени. Внутри что-то рвалось и кричало, но снаружи он был лишь статуей стыда и молчания.
Кобаяси-сенсей вздохнула. Длинный, усталый выдох, в котором угасла последняя искра ожидания.
— Ясно, — сказала она тихо. — И так всегда. Никто ничего не видел. Никто ничего не слышал.
Эти слова, произнесённые без злобы, с горьким принятием, стали приговором. Он был не просто трусом. Он был частью этой системы молчания. Частью машины, которая перемалывает слабых и выдаёт на выходе чистые парты и тихие вздохи учителей.
— Можешь идти, — сказала она, отворачиваясь к окну.
Он поднялся, его ноги едва держали. Повернулся к двери, рука потянулась к ручке.
И когда он вышел в коридор, прямо перед ним, прислонившись к стене, стоял Тэцуя. На его лице играла та же знакомая, хищная ухмылка.
— Ну что, герой? Допрашивали? — Тэцуя фальшиво сочувственно цокнул языком.
Кайто попытался пройти мимо, но Тэцуя ловко шагнул, преградив путь, и шлёпнул его по плечу. Удар был дружески-тяжёлым, полным отвратительного товарищества.
— Молодец, что не наябедничал, — прошипел Тэцуя, наклонившись так близко, что Кайто почувствовал запах его дыхания — сладковатый, от чипсов. — Тихо, но понятно. Значит, ты с нами. Всё в порядке.
Он хлопнул его по плечу ещё раз, развернулся и пошёл прочь, насвистывая.
Кайто остался стоять. Место, куда пришлась эта «похвала», горело. Не от удара. От ожога. Его только что официально признали «своим». Палачи поблагодарили соучастника за хорошую работу.
Он почувствовал, как подкатывает новая, ещё более сильная волна тошноты. Он был не просто виноват. Он был запачкан. И грязь эта въелась так глубокло, что её уже не отмоешь.
Спортзал «Старт» встретил его тем же гулом, тем же запахом пота и мастики. Раньше эти звуки и запахи были наркотиком, заглушающим всё. Теперь они казались фальшивыми, как декорация.
Кайто переоделся и вышел на паркет, надеясь, что физическая нагрузка сотрёт хоть что-то. Хоть на время.
Он ошибался.
Мяч, который вчера хоть как-то слушался его после урока Рю, сегодня стал враждебным, неловким предметом. Он летел мимо его сложенных для приёма рук, отскакивал криво, бил его по запястьям и предплечьям с глухими, унизительными шлепками. Каждое неудачное движение отдавалось в нём внутренним вздрагиванием. Он ловил на себе взгляды — не злые, просто странные, — и ему казалось, что все они видят. Видят пятно на нём. Видят пустую парту и сломанные очки сквозь его кожу.
Он пытался затеряться в задней линии, но тренер свистнул и жестом позвал его к сетке на отработку атаки. Кайто подошёл, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Связующий выбросил ему пас — высокий, красивый, прямо на удар. Кайто разбежался, оттолкнулся... и в момент прыжа его сознание, против воли, выхватило из темноты воспоминание.
Не своё. Воображаемое. Юма, падающий на колено в тёмном переулке. Тихий стон.
Траектория прыжа сломалась. Он промахнулся мимо мяча на полметра, неуключе приземлившись на одну ногу и едва не упав. В зале на секунду воцарилась тишина, затем кто-то сдержанно хихикнул.
— В порядке, Сато? — прокричал тренер, но в его голосе уже звучало раздражение.
Кайто, не отвечая, просто кивнул, отвернувшись. Его щёки пылали. Он украдкой посмотрел на Рюносукэ. Тот стоял на другой стороне сетки, наблюдая. Его лицо было спокойным, но в глазах — та самая оценивающая ясность, которая вчера казалась полезной, а сегодня резала, как лезвие.
Как он может быть таким? — пронеслось в голове Кайто. Таким... цельным. Чистым. Он просто играет. А я... я принёс сюда всю свою грязь.
Через несколько минут Рю сам подошёл к нему во время перерыва, вытирая лицо полотенцем.
— Ты сегодня какой-то рассеянный, — констатировал он просто, без упрёка. — Всё в порядке?
Вопрос был искренним. И от этой искренности Кайто стало ещё больнее. Он не заслуживал такого тона. Он заслуживал презрения, как от Юмы. Или товарищеского похлопывания по плечу, как от Тэцуи.
— Устал, — выдавил Кайто, глядя куда-то мимо Рю, на яркий прожектор. — Просто... устал.
Рю чуть прищурился, изучая его. Он, конечно, ничего не знал. Но он видел — видел внутренний разлад, диссонанс. И его прямой, простой ум не знал, что с этим делать.
— Ладно, — наконец сказал Рю, пожимая плечами. — Главное — не забивай. Игра должна приносить кайф.
Кайф. Слово прозвучало как насмешка. Кайф от чего? От того, чтобы быть сильным, пока другие падают на колени в тёмных переулках?
Кайто не выдержал. Он кивнул, пробормотал что-то невнятное и пошёл к скамейке. Не к выходу — ещё нет. Он просто сел, опустив голову на сложенные на коленях руки. Шум зала, крики, удары мяча — всё это обрушилось на него тяжёлой, бессмысленной лавиной. Это место, единственное, где он вчера почувствовал проблеск иного пути, стало клеткой. Он принёс сюда свою вину, и вина отравила всё.
Он не дождался конца тренировки. Когда тренер снова собрал всех в круг, Кайто тихо встал и побрёл в раздевалку. Он слышал, как за его спиной стихают голоса, но не обернулся. Место спасения перестало существовать. Он сам его уничтожил.
Идти домой было невозможно. Дом — это комната с плакатами, это мамин ужин, это нормальная жизнь, в которую он больше не вписывался. Его ноги, будто обладая собственной волей, понесли его не налево, к своему дому, а прямо, в спальный район, в лабиринт тихих улиц, которые он когда-то изучал не из любви к географии.
Он знал адрес. Знание хулигана, отпечатавшееся в памяти намертво. Чтобы знать, где живёт твоя жертва. Чтобы иногда, проходя мимо, испытывать мелкое, гадкое чувство власти.
Теперь это знание обернулось против него.
Он остановился на противоположной стороне узкой улочки, в глубокой тени между двумя гаражами. Перед ним был ничем не примечательный двухэтажный дом, один из многих. Но для него он был эпицентром катастрофы.
В одном из окон на втором этаже горел свет. Жёлтый, тёплый, домашний. Кайто уставился на это окно, и воображение, отравленное виной, принялось рисовать картины.
За этим стеклом сейчас он. У него, наверное, перебинтована грудь. Дышит больно. Глаза закрыты. Родители говорят вполголоса на кухне: «Переведём. Немедленно. В любую другую школу.» Его вещи уже собраны в коробки. А он лежит и думает... думает о том, что все на свете — сволочи. И я — первый в этом списке. Потому что я видел. И ушёл.
Он стоял, прижавшись спиной к холодному бетону гаража, и сознательно вгонял в себя эти образы, как нож. Он заслуживал этой боли. Заслуживал того, чтобы его внутренности скручивало от стыда, а в горле стоял ком. Это была единственная справедливость, которую он мог себе позволить.
Дверь дома скрипнула и открылась.
Кайто замер, вжавшись в тень. На порог вышла женщина. Невысокая, с уставшим, опущенным лицом. Мать. Она несла в руках мусорный пакет. Её движения были медленными, будто каждое причиняло боль — не физическую, а ту, что сидит глубоко внутри.
Она сделала несколько шагов к контейнеру, выбросила пакет. И замерла. Подняла голову. И посмотрела прямо в его сторону.
Их взгляды не встретились. Она смотрела сквозь вечерние сумерки, сквозь тень, не видя его. Её глаза были пустыми, выгоревшими. В них не было ни злости, ни вопроса. Только бесконечная, всепоглощающая усталость от мира, в котором такое возможно.
Но Кайто почувствовал, будто она видит. Видит призрака, стоящего в тени. Видит соучастника, пришедшего полюбоваться на последствия. Он был вампиром, который не пьёт кровь, а питается чужим горем, чтобы усилить своё самоистязание.
Он не дышал. Сердце стучало где-то в горле, громко, предательски громко. Ему казалось, что она услышит этот стук.
Женщина постояла ещё мгновение, потом медленно, будто против воли, повернулась и ушла в дом. Дверь закрылась с тихим щелчком.
Только тогда Кайто выдохнул. Воздух вышел из него с хрипом. Ноги подкосились, и он сполз по стене гаража, едва не оседая на холодный асфальт. Он сидел, обхватив голову руками, и трясся. Не от холода. От осознания.
Он перешёл грань. Он был не просто виноватым подростком в петле времени. Он стал чем-то отвратительным. Монстром, который причиняет зло, а потом приходит посмотреть на шрамы. Его вина перестала быть внутренней. Она вышла наружу, в этот мир, и воплотилась в усталом взгляде матери из разбитого окна.
Он больше не мог здесь находиться. Он поднялся, пошатываясь, и почти побежал прочь, оставляя за спиной тёплый свет в окне, который теперь будет гореть в его кошмарах.
Город встретил его безразличными огнями. Он шёл без цели, просто двигая ногами, тело вело его само по знакомым, но ничего не значащим маршрутам. Звуки — гул машин, смех из открытых дверей кафе, музыка из наушников прохожего — доносились до него приглушённо, как из соседней вселенной. Его собственная вселенная сжалась до размеров чёрной дыры, которая сидела у него в груди и пожирала всё: мысли, чувства, желания.
Он не думал о будущем. Будущего не было. Было только настоящее — тягучее, вязкое, отравленное. И стыд. Всепоглощающий, удушающий стыд, который был теперь единственным, что он мог чувствовать.
Я не могу так жить.
Мысль была не драматичной, а констатирующей, как диагноз.
Я не могу быть этим человеком.
Он подошёл к широкой, оживлённой улице, которая вела к мосту через реку. Светофоры мигали жёлтым, переводя режим на ночной. Машин было мало, но они проносились на высокой скорости, фары выхватывали из темноты клочки асфальта.
Кайто остановился на краю тротуара у пешеходного перехода. Светофор для пешеходов горел красным, большим, бездушным глазом. По другую сторону улицы был спуск к набережной — тёмный, неосвещённый.
Он смотрел на красный свет. Не видел его. Он видел пустую парту. Сломанные очки. Усталое лицо матери. Презрительный взгляд Юмы. И свою собственную спину, поворачивающуюся к переулку.
Так мне и надо, — пронеслось в сознании, холодно и ясно.
Это не было мыслью о суициде. Это было глубинное, экзистенциальное понимание. Он был ошибкой. Грязью. И мир был бы чище, если бы его в нём не было. Он не хотел умирать. Он хотел перестать быть собой. А поскольку это было невозможно, единственной альтернативой было перестать быть вообще.
Светофор сменился на зелёный. Механический человечек замигал, приглашая идти.
Кайто не посмотрел на дорогу. Не повернул головы, чтобы убедиться в отсутствии мчащейся на последнем жёлтом машины. Он просто сделал шаг с тротуара на проезжую часть.
Он шёл через дорогу ровным, неспешным шагом, глядя прямо перед собой в темноту набережной. Мир вокруг застыл, звук ушёл. Он не думал о петле. Не думал, что это «рестарт». Он искренне, всем своим существом верил, что это конец. Заслуженный, логичный финал.
Резкий, пронзительный визг тормозов разрезал тишину где-то сбоку. Свет фар, ослепительно белый, внезапно залил всё вокруг, превратив его в чёткую, контрастную мишень.
В последнее мгновение он всё же повернул голову на свет.
Он увидел решётку радиатора, несущуюся на него. Увидел искажённое за лобовым стеклом лицо водителя — широко раскрытые от ужаса глаза, открытый в беззвучном крике рот.
Удар.
Он не почувствовал боли. Был лишь оглушительный, вселенский грохот, сотрясение всего существа, и ощущение, будто его выдернули из собственного тела и швырнули в чёрную, безвоздушную пустоту.
За что?... — пронеслось в распадающемся сознании.
И тут же, яснее ясного, ответ:
Именно за то.
И — тишина.
---
Тиканье. Настойчивое, металлическое.
Запах. Сладковатый, подгорелый тост.
Свет. Сентябрьское солнце, режущее глаза сквозь щель в шторах.
Он открыл глаза.
Трещины на потолке. Плакат с Наруто. Модели «Гандам» на полке.
Он не вскочил. Не закричал. Не стал метаться по комнате в шоке.
Он лежал. Неподвижно. И знал.
Знал всё, что будет. Знал вкус тошноты при виде пустой парты. Знал тяжесть взгляда учительницы. Знал холод «похвалы» Тэцуи. Знал, как отравляет вина даже игру. Знал леденящий душу взгляд матери из темноты.
Он знал, что такое быть соучастником. Трусом. Монстром.
Петля не просто отмотала время назад. Она взяла его душу, вложила её в этот детский организм и провела через самый чёткий, самый беспощадный мастер-класс по его собственной мерзости. И выпустила на повтор с этим знанием.
Медленно, словно каждое движение давалось огромным усилием, он поднял руку. Детскую руку. Развернул ладонь. Тонкий белый шрам. Глюк. Доказательство.
Он сел на кровати. Одеяло с гоночными машинами сползло. Он уставился в стену, но не видел её.
В его глазах, ещё детских по форме, но старых по глубине, не было страха. Не было паники. Была тяжёлая, холодная, как речное дно, решимость. Решимость отчаяния.
Первый цикл завершился. Полным и безоговорочным поражением. Смертью не тела, а всякой иллюзии.
Теперь всё будет по-другому.
Потому что иначе — нельзя.