Был тёмный вечер, шёл сильный ливень. Под дождём стояли две фигуры в балахонах — инквизиторы Культа Белого Ока, прибывшие по заявлениям местных жителей. Заявления поступали и раньше, но искренне разбираться в них никто не хотел — и не потому, что всё это казалось бредом. Напротив: культ искренне желал, чтобы это оказалось ложью.
Один из инквизиторов, по имени Игнис, вспоминал все документы и рассказы жителей — как всё началось ещё полтора года назад. Тогда жители сообщили, что женщина, славившаяся добрым характером, но страдавшая от страха прикосновений и питавшая любовь к животным, однажды вернулась с прогулки к реке в сильной панике. Разрываясь на части, она твердила жителям, что помогла белой змейке, а после сквозь всхлипы забормотала что-то, из чего те разобрали лишь имя «Диспатер» и слово «изнасилование». Это сразу заставило жителей замолчать, оборвав встревоженное обсуждение, — но вскоре они просто решили всё рационализировать. Они рассудили, что её изнасиловал какой-то мужчина, а Диспатера, ужасного монстра, она в панике просто выдумала — из-за своего страха к контакту. Её напоили чаем с успокоительным, и она уснула. Осмотревший её лекарь вынес вердикт: глубокие рассечения на спине и животе, вдобавок обожжённые огнём — потому смерти от кровопотери не случилось; синяки на плечах, будто её сжали или ударили с огромной силой; на правой ноге — симметричные синяки и царапины, как от хвоста, что обвился вокруг неё; явные травмы мышц от непривычной растяжки и очевидное тяжёлое насилие, на которое не способен даже крупный мужчина. Впрочем, даже лекарь допускал, что это, скорее всего, сделал зверолюд, а не обязательно сам Диспатер, — и потому именно с такой формулировкой он отправил донесение в церковь: девушка изнасилована неким зверолюдом или, как выразилась она сама, «Диспатером»; культ Белого Ока просили прибыть и проверить всё ради безопасности деревни, а по возможности — изловить зверолюда. Но культ счёл сообщение несущественным: у них попросту нет возможности гоняться по лесам за обычными насильниками, тем более за дикарями. Пусть обращаются напрямую к империи.
Дальше Игнис вспомнил второе донесение: та же женщина забеременела и стала всё реже выходить из дома, отказываясь от любого общения, в полной панике нападая на каждого, кто пытался ей помочь и первым шёл на контакт. И снова культ Белого Ока отказал, заявив, что травмированную женщину трогать не следует — пусть спокойно живёт своей жизнью, раз не представляет опасности, оправдывающей заточение.
Но последней каплей стало то, что случилось, когда жители, давно не видевшие её на улице, вошли в дом. Там их встретило измождённое мёртвое тело женщины, сидевшей на стуле, — она была мертва уже около четырёх дней, погибнув от сильного стресса. Рядом, на кровати, лежала истощённая новорождённая девочка, каким-то образом прожившая эти четыре дня без воды и еды. Одного взгляда на неё хватило, чтобы жители в спешке покинули дом и объявили: это дитя Диспатера. Этого Культ Белого Ока стерпеть уже не мог.
Игнис брёл по размокшей тропе, и хлюпанье грязи под ногами тонуло в ритмичном стуке дождя. Сырость пропитала его балахон насквозь, сделав ткань тяжёлой и холодной, но он почти не замечал этого. Внутри него боролись две противоположные истины: долг служителя Культа Белого Ока и голос рассудка, отчаянно цепляющийся за надежду.
Он надеялся, что всё это — лишь ошибка. Что женщина, обезумевшая от страха, просто стала жертвой насилия, а родившееся дитя — обычный ребёнок от обычного смертного ублюдка. Игнис до боли хотел верить в эту банальность, ибо альтернатива казалась ему непосильной ношей. Он не желал, как остальные, поддаваться паранойе и видеть в каждом тёмном пятне мира отголосок прошлого кошмара. Он убеждал себя, что перед ним просто подопечная, очередная сирота, которую надлежит приютить и воспитать в лоне церкви. Легче было принять случайность, чем признать причастность Того, чьё имя произносили лишь шёпотом.
Но воспоминания о Диспатере были въедливы. Они жили в старых хрониках, в обрывках легенд и в самом воздухе мира, который так и не зажил до конца после его бесчинств. Игнис прокручивал в голове всё, что было о нём известно, — об этом абсолютном зле, лишённом мотивов.
В мире бесчисленное множество демонов. Их порождают пороки людей, хаос дикой природы или отголоски древних проклятий. Но Диспатер стоял особняком. Он не был порождением злобы или следствием греха. Его появление не было предсказано, его приход не был частью какого-либо великого замысла. Он родился случайно — как биологическая погрешность, как раковая опухоль мироздания, впитавшая слишком много Эфиртропии.
Итогом этого непорочного зачатия стало существо с идеально белыми волосами, пронзительно-красными глазами и длинным змеиным хвостом — существо, которое с первого мгновения осознания себя возненавидело всё сущее. Нерационально, без причины, просто потому что могло.
Игнис сжал кулаки под полой плаща. Он вспоминал истории: мать Диспатера была доброй женщиной, она пыталась дать ему тепло, дарить любовь, говорить с ним по душам, несмотря на его пугающую внешность. Она игнорировала его природу, надеясь победить зло добром, — и заботилась о нём лучше, чем заботятся о любом другом ребёнке. Но едва он научился ходить и обрёл свободу действий, он сделал выбор: убил её, не проявив ни капли сомнения или жалости. Доброта его не тронула, ибо он презирал саму концепцию жизни.
Он стал ужасом, что не нёс ничего, кроме разрушения ради разрушения. Диспатер не хотел власти, не желал править или создавать что-то новое. Он отрицал даже эгоизм в привычном понимании: считая себя венцом творения, он тем не менее презирал поклонение. Для него восхищение было формой рабства, попыткой навязать ему жалкие рамки человеческих ценностей. Он убивал тех, кто им восхищался, так же легко, как и тех, кто ему противостоял. Демоны, предлагавшие союз, и случайные путники, встреченные на пути, — все они были одинаково ничтожны в его глазах.
Эти сцены бессмысленных пыток ради самих пыток, ради разрушения, что нёс Диспатер, витали в голове Игниса, — и от мыслей его отвлёк голос наставника:
— Прибыли. Вот тот самый дом.
И действительно, это был обычный домик в обычной деревне. Войдя, они увидели всё в точности как описано: измождённый труп женщины, на чьём лице читалась мучительная дилемма, — будто она хотела убить своё дитя, но не смогла, как мать. Игнис и его наставник тотчас поняли причину этой раздвоенности: перед ними лежала девочка с серо-таупового цвета волосами и чёрными пятнами, похожими на окрас совы, с кисточками совы на голове и хвост — хвост был змеиным, но уже покрытым мехом и перьями. Всё это само по себе выглядело странно, но неоспоримым было главное: её лицо напоминало черты Диспатера.
Игнис тотчас выхватил ритуальный кинжал и нанёс удар — но попал в нечто иное: в собственного наставника, успевшего заслонить девочку рукой. Игнис побледнел от того, что натворил, — он ранил человека, которого искренне уважал, — и лишь еле слышно прошептал:
— Наставник... зачем?
Наставник, сохраняя спокойствие, просто отвёл руку, забрал у него кинжал, которым отрезал полосу от своего балахона, и спокойно перевязал рану, говоря:
— Не волнуйся. Я защитил тебя от куда более ужасного поступка.
— Какого поступка? — спросил Игнис. — Я исполнял долг.
— Какой долг? — ответил наставник. — Разве можно судить её за то, что её отец — монстр? Разве наши догмы учат убивать невинных детей, изнемождённых голодом и жаждой? Чем ты тогда лучше демона?
Игнис опустил голову, взвешивая эти слова и признавая их мудрость, — но страх внутри него кричал, что мудрость лжёт и нужно действовать. Наставник положил руку ему на плечо и попросил Игниса подойти к ребёнку, дав ему возможность напоить девочку водой, а затем — в качестве епитимьи за едва не свершённый грех — велел Игнису дать ей имя. Держа дитя на руках, Игнис ощущал страх, но одновременно видел просто маленькую милую девочку, слабо смотревшую на них. Неуверенно он произнёс:
— Кеногия...
Наставник усмехнулся.
После этого они забрали Кеногию с собой в главную церковь, где началась тяжёлая дискуссия: наставник спорил с главами Культа Белого Ока за жизнь Кеногии, приводя доводы из догм, тогда как Хелс попросту считал, что эта тварь не заслуживает жизни. Лишь Ирей — единственный голос протеста из троицы — отстояла право Кеногии на жизнь, сославшись на догматы, написанные Са-Харом. Это разозлило Хелса, и он заявил: раз уж жизнь Кеногии сохраняют, значит, кто-то должен умереть в муках — чтобы отпеть её грех и обеспечить ей место в раю, умерев мучеником.
Игнис слышал это обрывками, и всё его тело охватило напряжение — вместе с воспоминанием о том, как он сам когда-то был беспризорником, пытавшимся выжить, воровавшим всё, что мог, пока однажды в потасовке случайно не убил человека ножом — хотя хотел лишь срезать с него сумку с деньгами. Это было самым постыдным поступком в его жизни. Его начали активно искать, и в числе искавших оказался его будущий наставник — тот, кто, увидев в глазах Игниса сомнение и раскаяние, понял: мальчик не хотел убивать. Успокаивая его, наставник сказал, что верит в его невиновность, но кое-что Игнис всё же обязан сделать: посетить могилу погибшего, попросить прощения и помолиться за него. Так Игнис стал членом Культа Белого Ока и нашёл в наставнике фигуру отца.
От этих мыслей его отвлёк голос Хелса, потребовавшего, чтобы он вошёл в комнату. Внутри не осталось никого, кроме самого Хелса — его белые волосы были в пятнах крови, как и рука, которую он отряхивал. Кровь и труп на полу принадлежали наставнику. Игнис бросился к нему, сдерживая подступавшие слёзы, но Хелс ударил его в живот и сказал:
— Слушай меня внимательно, псина. Я не намерен во всём этом разбираться, но раз уж ты был так близок со своим наставником — мы возложим на тебя воспитание отродья Диспатера.
Он придвинулся ближе, шепча прямо в ухо:
— Я знаю, что ты хотел её убить, и, скорее всего, ты её ненавидишь. Но не волнуйся: если с ней что-то случится — умрёт ли она случайно, или ты убьёшь её сам, — тебе за это ничего не будет... А вот со своим статусом попрощайся навсегда. Теперь ты — низший в иерархии культа.
Небрежно вытерев об спину Игниса остатки крови наставника со своей руки, он ушёл. Слёзы текли по лицу Игниса, и он смог выговорить лишь:
— Прости меня, наставник... я не смогу отпеть их грехи...
После него пришла Ирей, державшая Кеногию на руках, — отводя взгляд от стыда и беспомощности за поступок Хелса. Молча передав девочку Игнису, она ушла. Глядя на Кеногию, Игнис был полон горя и подступающей злобы. Он потянулся рукой к её голове, представляя, как отомстит за наставника — за грехи, которые она, как ему казалось, накликала на них обоих. Но из дыма ярости и горя его вырвало прикосновение маленькой руки — напряжённой ладошки, что вот-вот готова была стать жертвой ужасного поступка. Он опустил глаза и увидел, как Кеногия держит его за палец, глядя ему прямо в лицо — будто в самую душу. И тогда до Игниса дошло: перед ним не монстр. Перед ним маленький ребёнок, который, не понимая контекста, просто проявил сочувствие. И Игнис понял: если он её убьёт, это станет издевательством над всем, что его наставник до последнего защищал ценой собственной жизни.