Кеногия сидела на пороге внутреннего двора церкви, смотря на белые цветки цветущего дерева и вспоминая те вкусные плоды, что оно приносило. Остальным было плевать на них — напротив, многие раздражались, что дерево осыпает землю плодами, те кто жил в сытости, видели в этом лишь мусор и лишнюю уборку. Дерево ведь было посажено, чтобы радовать глаз, а не рождать хлопоты. Но для Кеногии этот «мусор» был единственной сладостью в её постном рационе с сотней запретов — хоть и не главной радостью в жизни, ведь она помнила, как однажды Игнис принёс ей шоколад, и это оказалось самым вкусным, что она пробовала за всю жизнь.Она подошла ближе к дереву — посмотреть на пчёл, круживших среди цветов, — и вместе с ними всплыли воспоминания, даже болезненные, со слезами: как она однажды пыталась осторожно спасти пчелу от шершня, но была укушена и по неосторожности убила обоих, а Игнису потом долго пришлось её успокаивать.Мысли Кеногии прервало ритмичное шарканье шагов позади. Это был Хелс — своим издевательски-наигранным голосом он произнёс:— Привет, змейка. Что ты тут сидишь?Кеногия сразу напряглась, готовая к оскорблениям, — привычка, навязанная годами, хотя к Хелсу примешивалась ещё и неизвестность: она редко видела его, и он никогда прежде с ней не заговаривал. Довольный её напряжением, Хелс наигранно-высокомерно продолжил:— Ох... бедняжка, не бойся, я пришёл помочь и задать пару вопросов.Кеногия чуть расслабилась, слушая его.— Так, змеёныш, скажи-ка мне: кто тебя обижает, хорошо ли тебе тут? Я как глава постараюсь всё исправить, — произнёс Хелс почти нараспев.Кеногия тихо ответила:— Всё хорошо... просто... просто тут меня постоянно оскорбляют, обвиняют в чём-то, а я не знаю почему.Хелс ухмыльнулся:— Ох, а я и не знал, совсем не вижу, что тут происходит. Представляешь, мне лгут, что наших паствочек тут оскорбляют, хотя сам Са-Хар велел защищать всех невинных, — закончил он с широкой улыбкой. Его лицо было красивым: белые волосы, золотые глаза, что смотрели прямо в душу, — но эмоция, которую оно выражало, была уродлива: слишком наигранная доброта, за которой читались презрение и эгоизм. Улыбка быстро сменилась вопросом:— Слушай, а кто тебе дороже: великий Са-Хар или Игнис? За кого из них ты готова отдать жизнь?Вопрос был очевидной ловушкой, издевательством, и Хелс ждал, глядя, как Кеногия размышляет, что для неё действительно ценнее.— Я выбираю Игниса... потому что хоть Са-Хар и наш бог, что дарует смыслы... но он почти ничего мне не сделал. Всё хорошее в моей жизни дал мне Игнис. Наверное, даже Са-Хар одобрил бы мой выбор, ведь он всегда говорил, что семья — это очень важный смысл жизни... — сказала она неуверенно, иногда заикаясь, медленно поднимая голову, которая всё время была опущена, чтобы наконец посмотреть в лицо Хелсу.Ей тут же прилетела резкая пощёчина. Острая боль обожгла щёку Кеногии; она схватилась за неё и сжалась, а слёзы невольно навернулись на глаза. Хелс, уже не пытаясь изображать доброту, процедил:— Сука неблагодарная, у тебя нет выбора в таком вопросе!!Но неожиданно вокруг его руки вспыхнуло пламя — это, не сдержавшись, ударил Игнис, стоявший позади и слышавший часть разговора. Хелс лишь рассмеялся, глядя на него.— Ну и на что ты тратишь свой дар, из-за которого стал инквизитором? Ты же знаешь: горят только грешники, — с ухмылкой сказал он, будто вовсе не замечая огня, охватившего его руку. — Но не волнуйся, я не дам такому таланту пропасть зря.Он схватил горящей рукой запястье Кеногии — та вскрикнула от боли, — и Игнис тут же развеял пламя и упал на колени, понимая, что его злость и попытка защитить только сделали хуже. Хелс спокойно поднялся, похлопал Игниса по плечу и произнёс:— Не переживай, я всё ещё держу данное тебе обещание, — сказал Хелс зная, что тот привязался к девочке, и просто издевался над обоими. — Ну а я пойду, дел невпроворот, — добавил он и с огромной скоростью растворился в воздухе; спустя пару секунд раскат грома, будто эхо его ухода сотрясло саму церковь.Игнис сразу бросился к Кеногии, осматривая ожог и извиняясь: что не хотел, что виноват. Она молча показала ему обожжённую руку и улыбнулась, показывая, что больно, но не страшно, а потом сказала:— Всё хорошо, наставник... я рада, что вы меня не бросили. Это было бы больнее.Кеногия обняла его, и Игнис замер, покачиваясь, вспоминая своего собственного наставника и думая, что не заслуживает такой доброты от неё. Так прошло несколько секунд; когда Игнис немного успокоился, он сел рядом с Кеногией на скамью. Его волосы, некогда огненно-рыжие в молодости, теперь заметно поблёкли, а оранжевые глаза выдавали тяжёлые раздумья. Он вздохнул, набрал воздуха и наконец сказал:— Кеногия... я должен кое-что тебе сказать — о том, почему тебя ненавидят. Уж лучше ты узнаешь это от меня, чем от кого-то ещё.Он прокашлялся и продолжил:— Дело в том, что ты — дочь одного ужасного монстра по имени Диспатер. Он ненавидел всех и вся, издевался и мучил каждого встречного, хотя по масштабу угроз уступал иным демонам, — но он был страшен своей философией агонии и тем, что его ничто не могло остановить. Логично, что твоя погибшая мать отказалась от тебя, да и все остальные не хотят, чтобы ты была жива, — ведь стоило Диспатеру исчезнуть, как стало известно, что у него есть ребёнок...Он отвёл глаза.— И мне очень жаль, что тебе так и не досталось нормальных родителей, — сказал он виновато, сжимая руки, будто сидел на суде, где решалась его судьба.Но Кеногия просто спросила:— Почему нет? А вы тогда кто?Вопрос ударил в сердце сильнее любого проклятия. Игнис посмотрел ей в глаза и с невесёлым смешком добавил:— Да какой из меня родитель, я просто наставник.— Нет, — перебила его Кеногия. — Диспатер, может, и виновен в том, что я родилась, но всё, что я знаю о том, каким должен быть отец, — это вы, наставник. Вы настоящий отец, даже если не родной.Игнис посмотрел на неё, обнял и произнёс:— Спасибо, Кеногия. Но, боюсь, это последний день, что ты здесь. Забыл тебе сказать: тебя отправляют в неизвестную мне деревню, так что пора собираться...Он снова помрачнел, посидел молча пару секунд, встал и пошёл домой. Кеногия молча пошла следом, зная, что он отправился собирать вещи ей в дорогу.Так они шли молча, хотя, наверное, каждый из них хотел бы нарушить тишину. Дома они собирали вещи — в основном её платья с капюшонами, которые она была обязана носить, чтобы прятать хвост и уши. Ещё один необязательный, но навязанный лично ей запрет: похожие одеяния носят монахини культа Белого Ока, но они делают это добровольно, как акт веры, — тогда как Кеногии просто не оставляли выбора, лишь бы скрыть и спрятать её ото всех.Так проходили часы сборов, пока тишину не прервал Игнис, расчёсывая её волосы:— Кеногия, прости, что я ничего не могу сделать. Даже пойти с тобой мне не позволят. Поэтому я надеюсь, что у тебя там всё будет хорошо... что ты найдёшь друзей и докажешь — мне и всем — что они, возможно, ошибались.Когда Игнис закончил расчёсывать её волосы, Кеногия встала и обвела взглядом свою комнату — единственное место, где было тепло и где её не проклинали просто так. В углах потолка висела паутина, которую она запрещала трогать. После она вышла и снова направилась во двор, обходя дерево и в последний раз касаясь его коры. Затем прошла мимо сада с цветами — тоже полного воспоминаний: как на неё однажды были безумно злы за сорванный цветок, и как Игнису тогда сильно досталось выговорами и наказанием за неё.Пока она смотрела туда, мимо прошли двое служителей, что-то обсуждая. Хвост Кеногии тут же напряжённо прижался к телу, как и её спина. Один из служителей ухмыльнулся, говоря другому:— Наконец-то эта дрянь свалит куда подальше.— Верно, — довольно ответил второй. — А то у меня спина от неё разболелась с самой первой встречи, может, теперь пройдёт. И куда бы её ни увезли, надеюсь, там её прикончат демоны.Первый служитель кивнул:— Да, желательно бы.Они прошли мимо, а Кеногия осталась сидеть, напряжённая от обиды и услышанных слов.Прошло время; солнце уже клонилось к закату, когда настала пора отправляться. Она попрощалась с Игнисом, обняв его в последний раз, взяла сумку и вышла во двор. За её спиной резко захлопнулась дверь — хвост Кеногии оказался прижат ею, и острая боль пронзила девочку. Обернувшись, она увидела: дверь придерживал, сдавливая её хвост, Хелс, снова заговоривший наигранно виноватым тоном:— Здравствуй, змейка. Я пришёл тоже попрощаться — прости, что был груб, я не хотел делать тебе больно и подначивать Игниса, чтобы тот тебя обжёг.Он продолжал держать дверь, сдавливая её хвост. Кеногия процедила сквозь зубы:— Пожалуйста, отпусти мой хвост...Хелс тут же перестал давить и с наигранным сожалением произнёс:— Ох, прости, змейка, опять забыл — До одиночества заживет — усмехнулся он, но, заметив во взгляде Кеногии недоверие, посерьёзнел: — Тварь, я же вижу, как ты смотришь. Хочешь снова получить пощёчину?Кеногия помотала головой и прошептала:— Прости.Хелс ухмыльнулся:— Прекрасно, я тебя прощаю.После этого он принялся рассказывать ей всевозможные «приметы» — как якобы заслужить доброту людей. Сопровождающий служитель, которому предстояло вести Кеногию, тихо спросил:— Господин, а не глупо ли давать ей такие советы?Хелс приложил ладонь ко лбу с усмешкой:— Я что, по-твоему, похож на идиота, который сам не знает примет? Я специально сказал ей самое худшее, чтобы она сама того не понимая оскорбляла местных жителей.Поняв это, сопровождающий кивнул и повёл Кеногию к воротам. Створки медленно распахнулись со скрипом старых петель, и в проёме, в сгущающихся сумерках, Кеногия впервые увидела мир за стенами...