Пригрел веретеницу
Глава 3 из 4
Настройки чтения
18px
1.8
1

Пригрел веретеницу

Глава 3

Пригрел веретеницу

Шли годы. Игнис потерял всё — его лишили всех званий, низведя буквально до уровня простолюдинов: тех, кто совершал грехи против церкви и нёс искупление, или тех, кто намеренно уходил в долги перед ней, беря суммы не ради того, чтобы наладить жизнь, а просто чтобы бездумно их растратить, — и теперь отрабатывал их, лишь бы не оказаться в тюрьме. Именно среди них Игнис буквально стал рабом, которого в первую очередь посылали мыть туалеты, заставляя выполнять всю рутину и любые прихоти вышестоящих. За каждую его ошибку отвечала вся группа таких же, как он, — чтобы ненависть выплёскивалась именно на него. Всё это было продумано лично Хелсом.

Но главной его обязанностью оставался уход за Кеногией: даже если Игнис оказывался далеко, а она плакала, к ней никто бы не подошёл — ни посмотреть, ни помочь, — ведь это было запрещено: дьявол умён и всегда обманывает, чтобы забрать душу. Игнису это казалось крайностью. Хоть он и был измотан, сломлен моральной и физической усталостью, в первые годы он действительно презирал Кеногию и воспринимал уход за ней как пытку, не трогая её лишь из уважения к памяти наставника. Но эмпатия брала своё: пусть даже перед ним, возможно, был демон, притворяющийся ребёнком, — притворялся он настолько искусно, что Игнис невольно признавал: она милая, и он хочет о ней заботиться. И он спрашивал себя: быть может, именно это когда-то чувствовал к нему самому его наставник?

Шли годы, и Игнис не замечал, как растёт привязанность. Он начал подмечать детали — как она улыбалась всякий раз, стоило ему подойти к кроватке. А спустя время заметил, что её хвост не просто существовал сам по себе — он живо участвовал в выражении эмоций. Когда она вставала, опираясь на бортик кроватки, и наблюдала за его работой, хвост с интересом покачивался из стороны в сторону; когда она сильно радовалась — вилял хаотично; а когда пугалась, когда к ней приходили другие служители, проклиная и оскорбляя её, — хвост напрягался и прижимался к телу так плотно, насколько это было возможно. Игнис невольно сравнивал это с тем, что знал о Диспатере, и понимал: родство здесь несомненно. Но её хвост не был тем чешуйчатым хвостом, что молча висит, пока однажды не ударит, ломая кости, — он был покрыт мехом и перьями, двигался в такт эмоциям, был предсказуем и совсем не походил на змеиный — скорее на птичий. И сомнения Игниса таяли: это не могло быть ложью. Перед ним была та, кого он невольно мог назвать дочерью.

Когда она произнесла первое слово — «Игнис», — его будто ударило: сердце заколотилось, и он убеждал себя, что это страх. Но это была ложь, навязанная ему другими, — ведь на самом деле ему было приятно слышать своё имя из её уст, видеть её искреннюю, ничем не заслуженную доброту к нему, — доброту к тому, кто был кем-то наказан.

Но, помимо любви, он испытывал к Кеногии жалость. Мимо проходили служители, и если она случайно оказывалась у них на пути, её попросту сталкивали с дороги силой, осыпая оскорблениями. Кеногия никогда не спрашивала «почему» или «за что?» — хотя ей никогда не рассказывали о Диспатере, — она просто, как нечто само собой разумеющееся, извинялась перед ними за то, что они её ненавидят: настолько она была наивна и эмпатична. Она готова была голодать, лишь бы не просить Игниса приготовить еду, — просто потому, что он выглядел раздражённым и уставшим, — и сам Игнис от этого тревожился за неё, спрашивая, почему она не попросила его сготовить что-нибудь. Так же, видя, что Игнис раздражён пауками, поселившимися в его комнате, и хочет уничтожить их паутину, она запрещала ему это, говоря: пусть он лучше накажет её за их проступки, но не трогает их самих. Так она поступала со всеми вредителями, — и Игнису это казалось странным, но он не хотел уподобляться её окружению и быть таким же извергом. Ему приходилось часто говорить с ней, убеждая не принимать чужие слова и поступки близко к сердцу — ведь те, кто так поступает, просто глупы и не видят её настоящую, — и это помогало ей. Она росла хоть и в отчасти токсичной среде, но Игнис помогал ей это пережить, и так Кеногия, пусть подавленная и закрытая для других, живущая среди сотен запретов, всё же получила хоть какое-то подобие нормальной жизни.

Для Хелса эти новости были оскорблением — попыткой пригреть змею на груди, — и потому он сидел и раздумывал, что сделать, чтобы разрушить эту недо-идиллию. Постукивая двумя пальцами по подбородку, он перебирал в уме людские суеверия, размышляя, где страх и предрассудки достигают пика, — где люди постоянно на что-то жалуются. И он нашёл ответ: где-то в глуши, на границе империи, есть деревня, которую то и дело грабят демоны, разбойники и даже армии соседних государств, — деревня, для жителей которой каждый день оборачивается риском и паникой. Поселить туда Кеногию и объявить её козлом отпущения — идеальная тактика. Он уже представлял, как после очередного серьёзного происшествия над ней устроят стихийный народный суд, будут жестоко пытать её, оправдывая этим все грехи и беды мира, — а Культ Ока попросту одобрит это постфактум, ведь она действительно была рождена под влиянием демона, а вовсе не потому, что сама деревня — пороховая бочка, где беды естественны и неизбежны. Хелс хвалил себя вслух, наслаждаясь тем, как ловко устранил проблему, при этом формально не нарушив слово, данное одной из троицы. Приказ не заставил себя ждать: Игнису объявили, что он более не нужен для воспитания Кеногии и что её отправляют в деревню — ведь ей исполнилось десять лет, а значит, пора обучаться у местных священников и учиться помогать людям, пусть и не как член церкви, а как козёл отпущения. Сообщив это, Игнису выделили лишь один день на подготовку — прежде чем Кеногию заберут.

назадназад
1 2 3 4
впередвперед