Двое

Осень сменилась зимой незаметно.

Теперь они поднимались туда каждый вечер. Плед стал общим — Хару притащил свой, потолще, и они кутались вдвоём, спиной к бортику, глядя в небо.

Как-то раз Хару пришёл с термосом.

— Мама заварила, — сказал он, разливая чай в две железные кружки. — Сказала, что от одного вида звёзд не согреешься.

Юки взял кружку обеими руками, грея пальцы, и промолчал.

С тех пор термос стал появляться почти каждый вечер. Иногда чай, иногда какао. Однажды — просто горячая вода, потому что дома ничего больше не нашлось, и оба долго смеялись над этим, глядя, как пар поднимается в морозный воздух.

Блокнот Юки показал не сразу.

Прошло, наверное, недели три, прежде чем он решился достать его при Хару — молча, без объяснений, просто протянул. Хару взял осторожно и листал долго, водя пальцем по страницам.

— А это что?

— Кассиопея.

— А тут?

— Орион. Вот пояс, три звезды.

Хару не смеялся. Он разглядывал каждый набросок так внимательно, будто в блокноте была карта сокровищ, а не корявые рисунки шариковой ручкой. В конце попросил один себе — тот, с Большой Медведицей, — и Юки, поколебавшись, вырвал страницу.

С того вечера блокнот перестал быть тайной. Он появлялся на крыше почти каждый раз, и Хару придумывал названия несуществующим созвездиям, а Юки старательно их зарисовывал, хоть и знал, что таких на самом деле не существует.

В школе тоже всё стало иначе.

Хару в один день просто пересел за парту рядом с Юки, и с тех пор место оказалось занято раз и навсегда. На переменах он утягивал Юки в разговоры с другими одноклассниками так легко, что отмолчаться не получалось.

Один раз кто-то из старшеклассников толкнул Юки в коридоре — случайно или нет, осталось непонятным, — и не успел он даже поднять взгляд, как Хару уже оказался рядом, без злости, но твёрдо всё разрулив парой фраз и смехом, будто ничего серьёзного и не произошло. Юки тогда впервые подумал, что рядом с Хару можно не бояться быть замеченным.

К обеду они теперь спускались вместе. Столовая, шум, смех — всё то, чего Юки раньше избегал, — стало просто фоном для их собственного разговора за столом в углу.

Дорога домой тоже изменилась.

Раньше Юки нарочно выбирал длинный путь, лишь бы не столкнуться с одноклассниками. Теперь та же дорога стала общей — они шли вместе, не спеша, иногда сворачивая в переулок просто потому, что там был красивый вид на закат, и Хару хотел на него посмотреть.

Однажды, в феврале, они застряли под навесом остановки, пережидая внезапный снегопад, и целый час проболтали ни о чём — о школе, о какой-то дурацкой передаче по телевизору, о том, кто из учителей самый странный. Юки не заметил, как прошёл час. Раньше время в компании людей тянулось мучительно — теперь оно просто исчезало.

Дома тоже кое-что изменилось.

— У тебя появился друг? — спросила мама как-то вечером, заметив, что Юки в последнее время реже задерживается перед сном в своей комнате и чаще — на крыше.

— Ага, — ответил он, и слово прозвучало непривычно легко.

Мама ничего больше не спросила, только улыбнулась одними глазами и подложила ему бутерброды. Юки тогда впервые за долгое время подумал, что дома стало ещё спокойнее — не потому что что-то изменилось, а потому что теперь было чем поделиться, даже если словами это не выражалось.

Не всё, впрочем, давалось легко.

Иногда старая тревога возвращалась без предупреждения — посреди разговора, посреди смеха, — и Юки вдруг замыкался, отвечал короче обычного, отводил взгляд. Хару, кажется, научился это замечать быстрее, чем сам Юки успевал понять, что происходит. В такие моменты он не спрашивал, не давил вопросами — просто оставался рядом, продолжая говорить о чём-то незначительном, пока напряжение само не отпускало.

— Ты не обязан всё время отвечать, — сказал он как-то раз, когда Юки в очередной раз стих на середине фразы. — Я и так рад, что ты рядом сидишь.

Юки не ответил тогда ничего. Но именно эти слова он запомнил надолго.

Так прошли месяцы.

Один вечер почти не отличался от другого — тот же плед, тот же термос, то же небо, — и в этом была своя тихая радость: привычка, ставшая теплее любого события. Юки давно перестал считать дни, когда началась их дружба. Она просто была…

Как-то раз, уже поздней зимой, разговор вдруг оборвался на полуслове.

Хару замолчал, глядя вверх — дольше обычного, серьёзнее, чем когда-либо раньше. Юки покосился на него, но не успел ничего спросить: Хару моргнул, тряхнул головой и снова заулыбался, будто ничего не было.

— Замёрз, что ли? — спросил он, меняя тему так быстро, что Юки почти поверил, что ему показалось.

Почти.