Утро в столовой интерната Гелфирда всегда начиналось с одного и того же ритуала - ритуала подавления воли. Серый свет пробивался сквозь грязные окна, освещая пылинки, танцующие в застоявшемся воздухе. На столе дымилась каша, консистенцией напоминающая строительный раствор, а в центре тарелки, словно насмешка, извивался длинный темный волос.
Ян отодвинул миску, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Он поднял взгляд на камеру, закрепленную под потолком. Она не мигала, не жужжала - она просто смотрела.
- Ты думаешь, это вообще интернат? - голос Яна прозвучал неестественно громко в звенящей тишине. - Вчерашняя ночь… это не было похоже на воспитательный процесс. Это было похоже на сортировку.
Дин, сидевший напротив, медленно помешивал кашу ложкой. Его лицо было маской, за которой скрывалась глубокая, застарелая усталость.
- Сортировку чего? - глухо отозвался он.
Из тени угла, где свет ламп почти не достигал пола, раздался хриплый, сухой смешок. Дьявол, не поднимая головы, ссутулился так, будто пытался стать меньше собственного капюшона.
- Это ферма, - произнес он, и в его голосе послышался металлический скрежет. - Или лаборатория. Мы здесь не для того, чтобы учиться, Ян. Мы здесь, чтобы нас использовали. Правительство? Нет, они слишком бюрократичны для такого хаоса. Здесь пахнет чем-то более древним и голодным. Что-то, что питается нашей надеждой, пока мы не станем достаточно пустыми, чтобы нас можно было заполнить чем угодно.
Ян сжал кулаки под столом так, что побелели костяшки. Мысль о том, что их жизни - лишь расходный материал в чьей-то игре, жгла изнутри. Они доели в молчании, и вскоре Дин с Дьяволом, подхватив доски, направились к скейт-площадке.
Ян остался сидеть с Эвитой. Она была необычайно оживленной: смеялась над каждой мелочью, жестикулировала, рассказывая небылицы о том, как сбежит отсюда на воздушном шаре, сделанном из простыней. Её глаза сияли лихорадочным блеском.
Но вдруг, словно кто-то выключил рубильник, её плечи опустились. Смех оборвался на полуслове. Глаза, еще секунду назад искрившиеся жизнью, стали стеклянными и пустыми, как окна заброшенного дома.
- Ян, - прошептала она, и голос её звучал как треск сухого листа. - Иногда я не понимаю, где заканчиваюсь я. Где мои мысли, а где… шум этого места. Я чувствую, как стены прорастают сквозь меня.
Ян почувствовал, как внутри всё сжалось. Он протянул руку и накрыл её холодную ладонь своей.
- Тогда держись за нас, - твердо сказал он, вкладывая в это прикосновение всю свою опору.
Эвита подняла на него взгляд, полный детского ужаса:
- А если я однажды не узнаю вас? Если забуду, кто я такая? Если я стану такой же, как эта тишина?
Ян посмотрел ей прямо в глаза, не отводя взгляда, вкладывая в слова всю свою решимость:
- Тогда мы познакомимся заново. Каждый день, каждую минуту. Мы будем напоминать тебе, кто ты, пока ты не вспомнишь сама.
Эвита слабо улыбнулась, и в этом жесте было больше доверия, чем во всех клятвах мира.
На заднем дворе, на бетонной площадке, Дин и Дьявол вытворяли невероятное. Стук колес о разбитый асфальт звучал как музыка. Дин взлетал в воздух, выполняя олли, а Дьявол, несмотря на свою скованность, двигался с пугающей грацией. Друзья смеялись - искренне, звонко, перекрывая гнетущую тишину интерната. В этот момент они были просто подростками, а не узниками.
Позже, когда Дьявол отошел к краю рампы, Дин присел рядом с Яном.
- Знаешь, - начал он, глядя на свои сбитые в кровь пальцы, - я ведь всегда думал, что моя жизнь - это ошибка. Я виноват в том, что случилось тогда… в смерти близкого. Я несу это как клеймо. Я заслужил это место.
Ян, обычно готовый отшутиться в любой ситуации, вдруг замолчал. Он посмотрел на Дина - на парня, который привык наказывать себя за прошлое, которого уже не изменить.
- Ты не обязан всю жизнь платить за то, что случилось, когда ты был ребенком, - сказал Ян, и в его голосе не было и тени иронии. - Ты не бог, чтобы судить себя вечно.
- А если я больше ничего не умею? - голос Дина дрогнул. - Только винить себя. Это единственное, что у меня осталось.
- Научимся, - ответил Ян. - Мы все здесь учимся заново. Мы научимся жить без этого груза.
В этот момент Дьявол подошел ближе. Порыв ветра откинул капюшон, и Ян случайно увидел его лицо. Он замер. Это было не просто уродство - это была карта боли, следы того, что человек не должен был пережить. Дьявол заметил его взгляд и напрягся, его тело превратилось в натянутую струну.
- Теперь ты тоже будешь бояться меня, - прошипел он, отворачиваясь, чтобы скрыть лицо.
- Нет, - ответил Ян, не отводя глаз.
- Врёшь, - Дьявол горько усмехнулся, в его глазах блеснула старая обида.
- Я боюсь только того, что ты опять спрячешься от меня, - Ян сделал шаг вперед, нарушая личное пространство Дьявола. - Я не боюсь твоих шрамов. Я боюсь, что ты позволишь им победить.
Дьявол замер. Его губы дрогнули, и впервые за всё время Ян увидел на его лице слабую, почти болезненную улыбку. Дьявол сел на край рампы и начал рассказывать, глядя в небо.
- Это было лето. Заброшенный завод, старые металлические листы, которые мы использовали как трамплины. Мы были детьми, Ян. Я схватился за оголенный провод… меня трясло так, что я видел собственные кости. Мой друг… он побежал к щитку, он хотел помочь. А я… я лежал, чувствуя, как жизнь уходит. Но я не хотел умирать там, в пыли. Я дополз до своей доски, перевалился на неё и полз к дороге, пока не потерял сознание. Я выжил, но та часть меня, которая была ребенком, осталась там, на том заводе.
Ян слушал, и внутри него росло не отвращение, а яростное, жгучее сочувствие. Он смотрел на этих людей - сломленных, искалеченных, но живых. И в этот момент в его голове, как пазл, сложился план. План, который требовал безумия, но был единственным шансом. Он понял, как вытащить их отсюда, как сохранить остатки их рассудка и как раз и навсегда похоронить интернат Гелфирда в его же собственных руинах.
- Мы не будем больше прятаться, - тихо сказал Ян, глядя на друзей. - Мы будем нападать. Мы вывернем это место наизнанку, пока оно не подавится нами. У меня появился план... Мне нужно посетить Гелфирда.