Мальчик резко растёр выступивший на лбу пот и раздражённо заговорил.
— Это просто… мне хотелось выпустить злость, вот и всё. По живым людям ведь не помашешь. Чтобы выйти наружу, надо выпрашивать разрешения, а в замке играть особо не во что. Вот я просто…
Эллинор молча слушала сбивчивую речь Павла.
— Это просто игра от скуки и безделья, а никакая не тренировка.
Отрицал он решительно, но, договорив, тут же принялся следить за её лицом.
Эллинор пристально смотрела в глаза мальчику, что прибавил ещё раз: «Совсем нет», — а потом перевела взгляд на деревянный меч, спрятанный у него за спиной.
Только что она была слишком занята разглядыванием лица Павла и не заметила.
В руке у ребёнка был не детский деревянный меч. Даже издали видно было, что он старый, и для тела десятилетнего мальчика он был слишком велик.
Стоило приглядеться с сомнением — и странностей оказалось не одна.
Пока у нынешнего великого герцога Шиермайум и у неё нет детей, первым в очереди наследования стоял Павел, единственный сын прежнего великого герцога.
Даже столичные графы, вовсе не собирающиеся растить из сына рыцаря, приставляют к наследнику дорогого учителя фехтования.
Так почему же наследник великогерцогского дома — да не какого-нибудь, а дома Шиермайум, зовущегося щитом империи, — упражнялся с мечом один в углу библиотеки?
Да ещё не учебным мечом по возрасту, а старым деревянным, который будто выбросили оруженосцы.
Мальчик, что пытался замять всё это, выдав за простую игру, был сообразителен. Уловив, как лицо Эллинор становится всё серьёзнее, Павел, помявшись, спросил:
— Вы расскажете?..
— О чём?
— Что я тут… махал мечом.
И при этом он ловко избегает слов о том, что упражнялся с мечом, — вдруг Эллинор хоть немного поверила его отговорке.
Да что же тут происходит? Глядя, как единственный наследник великого герцога, имеющего право курфюрста, украдкой поглядывает на её лицо, Эллинор мысленно вздохнула и спросила.
— Ты хочешь, чтобы я не рассказывала?
— Да.
— Почему?
Ответив с отчаянным лицом, мальчик на следующий вопрос рта не раскрыл.
Всё-таки это странно. Эллинор не доводилось учить детей высшей знати такого положения, но что дело никуда не годится — это она понимала.
И речь была не только о том, что он в одиночку упражнялся с негодным снаряжением.
Для десятилетнего наследника великогерцогского дома Павлу не хватало ни подобающей степенности, ни учтивой манеры речи.
Скорее в нём было простодушие, напоминавшее её прежних юных учеников, и от этого Эллинор стало не по себе.
Потому что Павел начал видеться ей не единственным сыном Исадоры, а просто ребёнком.
Охваченная неразрешимыми вопросами и странным чувством, Эллинор всё же прикрыла молчание Павла.
— Похоже, об этом трудно говорить.
— …
— Хорошо. О сегодняшнем я говорить не стану.
Глаза Павла округлились — будто он услышал ответ, на который и не надеялся.
Даже это выглядело слишком простодушно для отпрыска высшей знати, и Эллинор, добродушно усмехнувшись, продолжила.
— Но пообещай мне одно. Если снова встретишь меня здесь, тогда поздоровайся вежливо.
— Вежливо?..
— Да. Как подобает.
Мальчик, будто крепко над чем-то задумавшись, вскоре кивнул, а и без того разгорячённые щёки залились ещё большим румянцем.
— Слушаюсь, ваша светлость.
Всё-таки не то чтобы его совсем ничему не учили. Успокоенная безупречной учтивостью, которую Павел проявил с запозданием, Эллинор приняла его приветствие.
* * *
После того как Эллинор ушла первой, Павел спрятал своё ветхое сокровище в потайном углу книгохранилища и выбежал из библиотеки.
Грудь вздымалась так часто, что было не разобрать, кто бежит по лестнице — ноги или сердце. Развевая рыжими волосами, Павел вспоминал её светлость, что приехала, как говорили, из далёкой столицы.
Её светлость, на которую он до сих пор только украдкой поглядывал издали и которую впервые увидел вблизи, была прекрасна, как принцесса из его воображения.
Янтарные глаза, светлые, как высокое летнее солнце, были тёплыми, точно костёр, а ласковый, будто поющий голос — мягким, как пух новорождённого цыплёнка.
И этим кротким голосом она дала ему обещание.
Что не расскажет. И что в следующий раз они снова смогут встретиться здесь.
Правда ли это? Перепрыгивая через ступеньку на ещё коротких, не выросших ногах, Павел нарочно попытался усомниться.
Правда ли она сохранит тайну? Неужели она и вправду закроет глаза на мою провинность…
Но сомнение, начавшееся будто в противовес чрезмерно возбуждённому сердцу, быстро нашло себе доказательства.
Взрослые лгали слишком легко. Няня, обещавшая скоро вернуться, больше ни разу к нему не пришла, а рыцарь, посуливший подарить меч, в конце концов слова не сдержал.
Значит, может, и её светлость солгала.
Но, вооружая сердце недоверием, Павел всё же не мог отбросить крупицу надежды.
Ведь она принцесса не с Севера, а из тёплой столицы. Ведь она, увидев мои неумелые упражнения, не засмеялась, а похвалила за усердие…
Может быть. Может быть, и правда.
Чувствуя, как сердце колотится, будто прилипло к самому уху, мальчик остановился.
Комната Павла была этажом выше покоев великого герцога. Добежав без остановки от самой библиотеки, мальчик, едва оказавшись на своём этаже, принялся выравнивать дыхание и старался идти степенно.
Проходя мимо материнской комнаты, он заглушил шаги ещё старательнее. Дыша с опаской — вдруг услышат, — Павел у своей двери достал платок и вытер лоб.
Новая няня не стала бы подозревать неладное, увидев его взмокшим, и уж тем более доносить матери, но всё же — мало ли.
Тщательно вытерев и лицо, и шею, Павел аккуратно сложил платок, убрал в карман и с напускной уверенностью открыл дверь.
— Сыночек мой…
Но в тот миг, когда дверь открылась и он увидел, что внутри, мальчик не смог унять дрожь в плечах — точно зверь, попавший в капкан.
— Откуда ты идёшь?
Рядом с няней, что склонила голову, будто отбывая наказание, сидела мать с ледяным лицом.
Как и подобает комнате единственного ребёнка в замке, спальня Павла была устроена уютно.
Гобелен, покрывавший стену, был выткан изображением кроткой богини, а греющих магических камней здесь было заметно больше, чем в других комнатах, и они согревали воздух.
Но Павлу его комната, где было тепло и без лишней одежды, показалась холоднее воздуха библиотеки, из которой он только что вышел.
— Неужто ты опять занимался чем-то опасным вроде упражнений с мечом?
Ведь тепло чувствуют не одной кожей.
Не разбирая, отчего дрожит спина — от холода или от страха, — Павел нерешительно шагнул в комнату.
— Нет. Я ходил на кухню.
Заметив, как от его нерешительности взгляд матери делается острее, Павел поспешно изобразил бодрость.
— Сходил, выпросил печенья. А потом катался по перилам, и ещё в библиотеку ходил, книжку читал…
— Подойди-ка сюда.
Он не успел договорить всё, чему на всякий случай заранее создал доказательства, — мать поманила его пальцем. Павел прошёл мимо няни с полным тревоги лицом и приблизился к столу, за которым сидела Исадора.
У матери, видно, снова разыгралась нервная болезнь: рыжие волосы были распущены как попало.
И всё же мать была прекрасна. Как бы она на него ни злилась, ни бранила, ни била в слезах — для Павла мать всегда оставалась самым красивым человеком на свете.
— Ты точно не махал там никаким деревянным мечом?
Увидев, как глаза матери — пусть она и часто его бранила, но глубоко его любила — сузились от подозрения, Павел торопливо кивнул.
Пристально глядя на разгорячённое лицо сына, она рванула его руку к себе. Расстояние между матерью и сыном разом сократилось.
Лишь тогда Павел понял, что от материнского дыхания несёт крепким спиртным и что няня оцепенела именно оттого, что мать снова пришла к нему в комнату пьяной.
Если много выпьет, завтра ей будет плохо. Опять что-то её расстроило…
Павел с тревогой всматривался в бледное, исхудавшее лицо матери — и в этот самый миг…
Раздался шлепок, и голова его вдруг мотнулась в сторону.
— М-молодой господин!
Лишь услышав пронзительный вскрик няни и почувствовав её руку на своей голове, Павел понял, что мать ударила его по голове.