***
Старик поправил потрепанную канотье и снова посмотрел на меня.
Сначала — на грудь.
Потом — на шею.
И в этом взгляде было слишком мало удивления для человека, который только что нашёл окровавленного парня в ручье.
Я опустил голову.
Туника была разорвана. Ткань прилипла к телу тёмными, бурыми лоскутами. Крови хватило бы, чтобы убедить любого нормального человека: здесь кто-то умер, причем не самым аккуратным способом.
Но грудная клетка была цела.
Ни дыры.
Ни разреза.
Ни даже царапины.
Я провёл пальцами по коже. Гладкая. Теплая. Нетронутая. Будто её не зашили и даже не вылечили, а просто натянули заново.
Рука сама скользнула к боку.
Гноящейся раны тоже не было.
Только грязные следы крови. И память о боли — где-то глубже кожи, в месте, до которого нельзя дотронуться.
— Твою мать, какого хрена…
— Сынок, — сказал старик, — а теперь расскажи мне, как ты умудрился сбежать от стражи.
Я поднял на него глаза.
Он сидел на корточках у самого берега. Худой, в старом плаще, с седыми волосами, торчащими из-под шляпы. На вид — обычный деревенский старик. Из тех, кто должен ворчать на молодежь, чинить сети, пить что-нибудь травяное и умирать лет через двадцать на лавке у печи.
Но смотрел он не как обычный старик.
Он смотрел так, будто уже видел подобное.
Солнце било мне в глаза. Вода холодила спину. Я лежал в ручье в такой нелепой позе, что мысли цеплялись друг за друга и тут же распадались.
Это он по тунике понял?
— На твоей шеё отметка, — сказал старик. — Такие оставляют стражи Горловины. Чтобы всякий знал: перед ним преступник, сбежавший от длани правосудия.
Горловина.
От одного этого слова в груди что-то глухо дернулось.
Я перевернулся на живот и подполз к тихому участку воды. Ручей там почти не двигался, и мутноватая гладь могла сойти за зеркало.
Я посмотрел вниз.
И не увидел своего лица.
Сначала я подумал, что вода дрожит. Моргнул. Наклонился ближе.
Нет.
Отражение было.
Волосы были. Шея была. Плечи были. Даже грязная туника, прилипшая к телу, была.
А лица — нет.
Там, где должны были быть глаза, нос, рот, лежало что-то размытое. Пятно. Неправильное движение света. Как будто вода помнила форму человека, но забыла, каким именно он был.
Из горла выдавился короткий, жалкий стон.
Я дотронулся до щеки.
Пальцы нашли кожу. Скулу. Губы. Нос. Все было на месте.
Только вода отказывалась это признавать.
На шеё темнел старый шрам. Не простой порез, как мне показалось сначала, а тонкое кольцо из неровных рубцов. Местами они сходились в маленькие зазубрины, будто кожу когда-то обвили колючей проволокой и сняли только после того, как она успела врасти.
— Терновый венец, — пробормотал я. — Этого ещё не хватало…
— Терновый? — старик чуть приподнял брови. — Не припоминаю такого названия.
Я повернул к нему голову.
Несколько секунд мы молчали.
Мне хотелось спросить сразу обо всем. О Горловине. О Вурдалаках. О Марии. О том, почему моё сердце все ещё бьется, если она вырвала из меня что-то мокрое и живое.
Но первым вылез другой вопрос.
— Старик… с моим лицом что-то не так?
Он прищурился.
Потом хмыкнул.
— Если отмыть кровь и грязь, ты бы, пожалуй, понравился местным девушкам.
Понятно.
Значит, это вижу только я.
Очень успокаивает. Просто замечательно.
— Не мог бы ты ответить на мой вопрос нормально?
— Ты тоже не ответил на мой, парень.
Он поправил канотье и поднялся. Колени у него тихо хрустнули.
— Но я бы предложил для начала выбраться из ручья. Лежать в воде после побега от стражи — не самая крепкая стратегия.
Точно.
Я же валяюсь в ручье.
Я осторожно поднялся. Тело отозвалось слабостью, но не болью. Это было хуже, чем боль. Боль хотя бы объясняет, что с тобой произошло. А это тело вело себя так, будто ничего особенного не случилось. Подумаешь, умер, ожил, проснулся без нормального отражения.
Солнце грело плечи. Вокруг пахло травой, мокрой землей и свежими листьями. Где-то вдалеке пели птицы.
После клетки, крови, ночного леса и запаха ржавчины этот мир выглядел почти оскорбительно приятным.
— Я Асгольд, — сказал я. Имя прозвучало во рту чужим камешком. — И, честно признаться, я не помню, откуда я, почему оказался в клетке и какое преступление совершил.
Не говори ему про Марию.
Не говори про контракт.
Не говори про сердце.
Мать всегда понимала, когда я вру. Стоило чуть дольше задержать взгляд, дернуть рукой или слишком ровно произнести фразу — и все. Она смотрела так, будто уже открыла ящик, где я спрятал правду.
Я заставил себя смотреть на старика спокойно.
— Как я оказался здесь — тоже не понимаю. Последнее, что помню до леса, — удары по голове. Кажется, сокамерники решили, что моя голова слишком целая.
Это было почти правдой.
Лучший способ солгать — оставить внутри лжи прочный кусок правды. Тогда она меньше шатается.
Старик смотрел на меня из-под полей шляпы.
— Интересно, сынок. Очень интересно. Мне трудно представить, как такой щуплый парень смог уйти от Вурдалаков.
Уйти.
Хорошеё слово.
Будто я просто свернул не туда.
— Впрочем, — продолжил он, — сейчас я не горю желанием выяснять это прямо здесь. Меня зовут Гэйл. Рыбалку придется отложить. Надо привести тебя в порядок.
Он повернулся и пошел прочь от ручья.
Не слишком быстро. Так, чтобы старик оставался стариком.
— Приятно познакомиться, Гэйл…
Я оглянулся.
Зеленые поля. Молодой лес. Солнце, от которого глаза начинали слезиться.
Пейзаж совсем не походил на тот, что я видел из клетки.
И главное — гора.
Её почти не было видно.
Тонкая, бледная, едва заметная тень у самого неба. Она была так далеко, что казалась не частью земли, а грязным пятном на горизонте.
Это насколько же меня отнесло?
Гэйл остановился в отдалении и вопросительно повернул голову.
Я пошел за ним.
***
Мы долго шли по лесной тропе.
И шли не одни.
Нас сопровождала орда комаров.
Не обычная такая орда, где несколько мерзких тварей зудят у уха и портят жизнь. Нет. Эти кровопийцы решили, что я — единственный теплый кусок мяса на весь лес. Они лезли в лицо, садились на шею, ныряли под рукава, атаковали пальцы, уши, щеки.
Я отмахивался, хлопал себя по коже и с каждой минутой все больше походил на человека, заболевшего сразу ветрянкой, чесоткой и плохими жизненными решениями.
Потом я заметил странную вещь.
К Гэйлу они даже не приближались.
Ни один.
Комары будто натыкались на невидимую стену вокруг старика и сразу сносились в сторону.
— Старик Гэйл, — сказал я, прихлопывая очередного кровопийцу на шее, — похоже, комары предпочитают свежую молодую пищу, а не то, что уже подпорчено временем.
Он усмехнулся.
— Нет, сынок. Они просто не могут пройти через барьер.
— Барьер?
Гэйл посмотрел на меня с таким искренним удивлением, будто я спросил, зачем людям рот.
— Похоже, на твоей родине совсем мало знают о природной энергии.
— Допустим, у нас были другие хобби.
— Ты похож на южанина. Не с континента Тауреи?
Таурея.
Ещё один континент.
Отлично. Мир становился больше, а я — глупее.
— Возможно, — сказал я. — Я ведь уже говорил, что память у меня сейчас работает как избитый мешок с картошкой.
— Твоя амнезия серьезнее, чем я думал.
Он натянул канотье ниже на лоб и пошел дальше.
Я сделал несколько быстрых шагов, чтобы оказаться ближе к нему. Комары сразу отступили. Не исчезли — просто закружили за границей чего-то невидимого, будто злые мысли вокруг закрытой двери.
— Природная энергия, — сказал Гэйл, — это сила всего, что есть вокруг. Ветер, тепло, гниение, вода, рост травы, яд в корне, холод в камне. Сама по себе она безымянна. Просто есть. Как воздух.
Ха.
Пошла физика восьмого класса.
Очень странная, деревенская и пахнущая болотом, но физика.
— А контракт с богом явления дает этой силе имя и форму, — продолжил он. — Бог позволяет тебе проводить через себя его свойство. Но взамен берет плату.
Я остановился.
— Подожди. Контракт?
Слово неприятно царапнуло внутри.
Мария.
Ржавчина.
«Ты просто должен сказать да или нет».
— Священный контракт, который нельзя нарушить, — сказал Гэйл. — Ты отдаешь то, что бог признает соразмерным дару. Не всегда ценное для тебя. Не всегда понятное другим. Но ценное для него.
— И какую же плату внес ты?
Старик провёл рукой по краю канотье.
Только теперь я заметил, что на этой руке не хватает двух пальцев.
Не оторванных.
Не сгнивших.
Отсеченных.
Культи были ровными и чистыми, словно кто-то отмерил лишнее, аккуратно убрал и остался доволен работой.
— Зачем богу два пальца?
— Ох, сынок, это будет сложно объяснить человеку, который не помнит даже Горловину.
— Попробуй.
— Ограничимся тем, что Ахлис устроила эта плата.
— Ахлис?
Гэйл не ответил сразу.
Он протянул руку к кусту у тропы. Просто коснулся листьев.
Сначала ничего не произошло.
Потом зелень потемнела.
Не завяла, не опустилась, а будто из неё вытянули цвет. Листья стали черными по краям, скрутились, покрылись сухой сеткой прожилок. Тонкие ветки побледнели, потрескались и начали осыпаться серой пылью. Запахло горьким, как раздавленное лекарство.
— Гэйл, — сказал я, делая шаг назад, — это нихуя не физика.
— Физика?
Он посмотрел на меня вопросительно.
Рука все ещё лежала на кусте.
Куст продолжал умирать.
— Ахлис — богиня ядов, — сказал старик. — Через неё я могу менять природную энергию. Давать ей отравленную форму. Не бесконечно, конечно. Сила зависит от того, сколько энергии ты способен собрать, удержать и направить.
Я смотрел на черные листья.
На его недостающие пальцы.
На улыбку.
Почему-то она больше не казалась просто старческой.
— Мой барьер, например, — продолжил Гэйл, — это не стена. Я просто делаю воздух вокруг себя неприятным для мелкой живности. Комары чувствуют его и обходят стороной.
— А если не обойдут?
— Тогда умирают.
Он сказал это так же спокойно, как другой человек сказал бы: «тогда промокнут».
Я сглотнул.
— Контракт можно заключать только с богом?
Гэйл посмотрел на меня.
Нет.
Не на меня.
На дыру в моей тунике.
Туда, где ещё недавно должна была быть рана. Или сердце. Или что там Мария вырвала из меня, черт её знает.
Потом старик отвернулся и пошел дальше.
— Нет, сынок, — сказал он. — Не только с богом.
***
Значит, здесь не единый бог.
И не просто магия.
Здесь был целый рынок невидимых сделок, где ты мог обменять пальцы, кровь, память или ещё какую-нибудь часть себя на право трогать мир грязными руками.
Прекрасно.
Местная экономика мне уже не нравилась.
Мы шли около часа.
Для старика, который «просто рыбачил», Гэйл забрался далековато. Хотя по пути действительно попадались заводи. Тихие, зеленые, с камышами и стрекозами. Вполне приличные места для рыбалки.
Если ты не ведешь окровавленного беглеца в неизвестном направлении.
Я попросил его расширить барьер и на меня. Не сразу. Только после того, как комары окончательно превратили мою шею в географическую карту какой-то заразной страны.
Гэйл согласился без вопросов.
Стоило мне подойти ближе, как зудящая туча отступила.
Комары летели рядом, но больше не садились. Иногда один особенно наглый подбирался почти к лицу, начинал дрожать в воздухе, будто попал в невидимый жар, и резко уходил в сторону.
Я решил не спрашивать, сколько дохлых насекомых осталось за нашей спиной.
В какой-то момент лес начал редеть.
Сквозь деревья показались крыши.
Деревня.
Сначала я даже обрадовался.
Люди. Дома. Нормальная земля под ногами. Не клетка, не лес с мертвыми масками, не ведьма, которая вырывает тебе что-то из груди и называет это платой.
Потом мы подошли ближе.
И радость как-то сама передумала.
Дома были сделаны из саманного кирпича, обмазаны белой известью. Крыши — солома, ветки, темная глина. В моём мире я часто смотрел ролики про строительство. Они меня расслабляли. Люди там месили глину, складывали печи, выравнивали стены, и мир на двадцать минут становился понятным.
Здесь тоже все было аккуратно.
Слишком аккуратно.
У порогов не валялся мусор. На заборах не сушилось белье. Не слышно было ни собак, ни кур, ни детских голосов. Даже мух почти не было.
Окна закрывали тяжелые деревянные ставни. Не прикрывали от жары — именно закрывали. Плотно. У некоторых створок щели были заткнуты тряпками.
В одной из щелей я увидел темноту.
Не комнатную полутьму.
А такую черноту, будто внутри дома вообще не было места для света.
— Старик, а где все?
Гэйл шел чуть впереди.
— Обеденное время. У нас принято в обед бросать работу, есть с семьей, молиться и отдыхать.
Прямо сиеста.
Только почему ты ходил рыбачить во время всеобщей молитвы, старик?
Я ещё раз оглядел деревню.
Дома ухоженные. Дворы чистые. Двери закрыты. Ни одного лица. Ни одного движения за ставнями.
Посреди деревни возвышался огромный каменный обелиск.
Высокий, белый, без надписей и рисунков. Просто ровный столб, покрытый известью. На солнце он выглядел почти красивым.
Почти.
Если не думать о том, что он похож на гигантскую кость, воткнутую в землю.
— Это что?
— Память, — сказал Гэйл.
— О чем?
— О том, что лучше не забывать.
Очень полезное объяснение.
Спасибо, учитель.
Мы подошли к самому крупному зданию. Оно стояло чуть в стороне, шире остальных домов, с длинной низкой пристройкой и крыльцом, которое скрипнуло под ногой Гэйла.
— Старик Гэйл, ты здесь какая-то важная шишка?
— Я местный учитель, сынок. Поэтому и живу при школе.
Он потянул дверь на себя.
Та открылась легко.
Слишком легко для здания, которое снаружи выглядело запертым и мертвым.
— Заходи, Асгольд.
— С удовольствием…
Я вошел.
***
Внутри было чисто.
Вот это почему-то насторожило сильнее, чем грязь.
Светлые стены. Деревянный пол, выскобленный почти до желтизны. Полки с глиняными кружками, пучками сушеных трав и связками каких-то корней. В углу — низкая печь. На стене — доска, покрытая следами мела.
Парт я не увидел.
Зато на дверном косяке были зарубки.
Много зарубок.
Разной высоты.
Как будто здесь измеряли рост детей.
Я отвернулся.
Не знаю почему.
Просто не захотел на них смотреть.
Гэйл скрылся за дальней дверью. Оттуда сразу потянуло запахом тухлого мяса. Тяжелым, теплым, мерзким. Таким, который не просто попадает в нос, а будто ложится на язык.
Я сморщился.
Старик вернулся с глиняным кувшином, от которого шел пар.
— Старик, что за вонь?
— Прости. В нашей деревне никто не заключал контракт с Торри. В это время года припасы быстро портятся. Даже глубокий погреб не всегда спасает.
— Торри?
— Бог мороза.
Он поставил кувшин на стол и полез на полку.
Я заглянул внутрь.
Просто горячая вода.
По крайней мере, на вид.
— Какой чай ты любишь, сынок?
— Зеленый?
— Хм. Такого не знаю. Могу предложить Багровую Кувшинку, Звездный Альт, Морь…
Какое же тут все странное.
Даже чай звучит так, будто может тебя проклясть.
— Давай на твой вкус, старик.
Слово «доверюсь» я проглотил.
После Марии я вообще не собирался никому доверяться. Особенно людям, которые умеют убивать кусты одним прикосновением.
— Отлично, сынок. Тогда выпьем Морь.
Он достал сверток с засушенными цветами. Цветы были темные, почти черные, с бордовыми прожилками. В сухом виде они напоминали маленьких скрюченных насекомых.
Гэйл бросил их в кувшин и закрыл крышкой.
Пока отвар настаивался, старик снял плащ, тонкий шарф и канотье. Повесил все на крючок у двери.
Без шляпы он стал выглядеть старше.
И почему-то крепче.
Не физически, нет. Тело у него оставалось сухим, костлявым, почти птичьим. Но исчезла часть деревенской безобидности. Будто канотье было не одеждой, а крышкой.
— Сынок, помоги старику. Разлей нам чай.
Я взял кувшин.
Крышка была горячей. Пар ударил в лицо грибным, влажным запахом.
Я налил немного себе.
Потом подошел к Гэйлу, чтобы наполнить его стакан.
И увидел шрам.
На шее.
Почти такой же, как у меня.
Тонкое кольцо старых рубцов. Не яркое, не свежее. Давно зажившее. Почти стертое временем. Но форма была та же.
Терновый венец.
Только этому венцу было не несколько часов.
Десятки лет.
Кувшин дрогнул у меня в руке.
На стол упала одна темная капля.
— Что-то не так, сынок?
Я моргнул.
— Нет.
Налил ему полный стакан. Поставил кувшин. Сел напротив.
Гэйл смотрел спокойно.
Слишком спокойно.
— Этот чай снимет усталость, — сказал он. — Мы часто пьем его в обед и перед сном.
Ага.
Конечно.
Пей, Асгольд. Ты ведь всего-то проснулся в чужом мире, без нормального отражения, после ведьмы, Вурдалаков и дыры в груди. Что может пойти не так от травяного отвара у старика с богиней ядов?
Я не притронулся к стакану.
Гэйл улыбнулся, будто понял.
Потом взял свой и выпил залпом.
Пар все ещё шел от поверхности.
Он даже не поморщился.
— Горячо же, — сказал я.
— В старости многое чувствуешь слабее.
Или многое перестает тебя брать.
Я подождал.
Раз.
Два.
Три.
Старик сидел напротив, живой, довольный, с легким румянцем на щеках.
Я взял стакан и сделал совсем маленький глоток.
Вкус не сочетался с запахом.
Пахло грибами и мокрой землей.
А на языке отвар оказался сладким, терпким, похожим на горячий ягодный морс. После первого глотка во рту осталось странное тепло.
Не неприятное.
Вот это и было неприятно.
— Ты спрашивал, где мы сейчас находимся, — сказал Гэйл.
— Спрашивал.
— Это герцогство Оланд. Самое крупное в Королевстве Оланд.
Средневековое феодальное деление. Прекрасно.
Мне не хватало только налогов зерном и права первой ночи.
— Королевство не входит в состав великой Империи, — продолжил старик, — но торгует с ней и старается лишний раз не злить.
— На этом континенте ещё и Империя есть?
— О, да. Великая Империя Молоха. Она занимает большую часть континента. В центре её земель стоит святая гора Мориах. А над самой Империей сияет всемогущий и единственный бог Молох.
Единственный.
Я поднял взгляд.
— Ты же говорил, что есть Ахлис. Торри. Другие боги.
— Для нас — да. Для Империи все иначе. Молох один. Остальные либо его слуги, либо демоны, либо ложь, которую следует сжечь вместе с теми, кто её произносит.
Падший рыцарь.
Клетка.
Удар.
«Мой бог».
Значит, Асгольд оскорбил Молоха.
Или сделал что-то похуже.
— А кто такой Молох в принципе? — спросил я. — Если Ахлис — это яд, Торри — мороз, значит, Молох тоже представляет какое-то явление?
Гэйл поднял палец к окну.
К закрытому окну.
Ставни пропускали только тонкую полоску света, и эта полоска лежала на полу, как лезвие.
— Ты сам чувствовал его присутствие, сынок. Когда радовался теплу на коже. Когда щурился от его света. Когда решил, что день безопаснеё ночи.
Я молча посмотрел на полоску света.
Молох — солнце.
Они поклоняются солнцу.
С другой стороны, после людей без лица, ведьм и контрактов с ядами, поклонение солнцу звучало почти разумно.
— Да, — сказал Гэйл. — Твое удивление выдает тебя сильнеё любой амнезии. Южное происхождение ещё можно объяснить. Но не знать Молоха…
— Старик, — перебил я, — а ты знаешь, кто такой Минодар?
Гэйл замолчал.
Не задумался.
Именно замолчал.
Его рука на мгновение застыла над стаканом. Потом медленно опустилась. Он посмотрел не мне в глаза, а на дыру в моей тунике.
На грудь.
Туда, где под кожей билось что-то неправильное.
— В первый раз слышу, — сказал он.
Слишком быстро.
— Богов много, сынок. Невозможно знать всех.
Он взял стакан, повертел его в пальцах и улыбнулся.
Но улыбка не поднялась выше рта.
Хорошо.
Он знает.
Или боится знать.
Я сделал вид, что поверил.
В конце концов, если Гэйл и был преступником в прошлом, если этот старый венец на шеё действительно означал побег из Горловины, то из него хотя бы можно было вытащить информацию.
Пока он сам не решил вытащить что-нибудь из меня.
Я поставил стакан на стол.
— Когда нас везли в Горловину, мы проезжали через темный лес. Очень старый. Густой. Там были Вурдалаки. Ты знаешь, где это?
Гэйл поднял на меня глаза.
— На пути к Горловине есть только один такой лес. Лес Мории. Самый древний на континенте.
— Он далеко?
— Горловина Погибели и Лес Мории находятся на севере. На другом конце континента.
Я уставился на него.
— Что?
— Если ты проснулся здесь после побега оттуда, значит, тебя затянуло в пространственную ловушку. Такое случается. Тропы иногда рвутся. Мир не всегда сшит аккуратно.
Я вспомнил, как лес вокруг нас с Марией летел черными полосами.
Как Вурдалаки ползли по ветвям.
Как один из них произнес моё имя не голосом, а костями.
Я снова взял стакан.
Не чтобы пить.
Просто руке нужно было за что-то держаться.
Пар поднялся к лицу.
Сладкий.
Грибной.
Теплый.
— Ты спрашивал, как я сбежал от смотрителей, — сказал я. — Неужели это настолько невозможно?
Гэйл перестал вертеть стакан.
— Сынок, природа Вурдалаков — смерть. Не образно. Не поэтически. Смерть. Они не люди и никогда ими не были. Их нельзя обмануть так, как обманывают живых. Нельзя утомить. Нельзя напугать. Нельзя…
Его голос отдалился.
Не стал тише.
Именно отдалился.
Будто между нами быстро вырос длинный коридор, а Гэйл продолжал говорить уже из другого конца дома.
Я моргнул.
Стены дрогнули.
Пол под ногами мягко качнулся, хотя я сидел.
Что за черт?
Я посмотрел на стакан.
Я почти не пил.
Почти.
Но, возможно, дело было не в чае.
Возможно, дело было в паре.
В воздухе.
В самой теплой сладости, которую я уже успел вдохнуть и назвать запахом.
Комната медленно накренилась.
Светлая полоса на полу расползлась, стала широкой и мутной. Обелиск за закрытыми ставнями будто проступил сквозь стену — белый, безымянный, похожий на кость.
Я попытался встать.
Рука соскользнула со стола.
— Гэйл…
Он смотрел на меня.
И улыбался.
Не широко.
Не торжествующе.
Почти ласково.
Вот от этого стало страшнеё всего.
Я хотел попросить помощи.
Хотел схватиться за стол.
Хотел хотя бы выругаться.
Но язык стал тяжелым, как мокрая тряпка.
Последнее, что я увидел перед тем, как упасть, — пальцы Гэйла. Три оставшихся пальца на правой руке.
Они постукивали по столу.
Раз.
Два.
Три.
Будто учитель отсчитывал время до конца урока.
***
Звон колокольчиков становился все громче.
Сначала он был далеко.
Где-то за стеной сна.
Потом приблизился.
Тонкие металлические голоса цеплялись друг за друга, дрожали, звали. Я уже знал этот звук. Слишком хорошо знал.
Я попытался открыть глаза.
Не сразу получилось.
Все тело было холодным.
Не как после ручья. Не от воды.
Так бывает, когда тебя оставили голым на камне и забыли, что ты вообще должен быть живым.
Веки наконец разлепились.
Я лежал на столе.
Полностью обнаженный.
Руки были разведены в стороны и стянуты ремнями. Ноги — тоже. Ещё один ремень проходил через грудь. Ещё один — через живот. Кожа под ними горела, хотя сами ремни были холодными.
Я дернулся.
Стол даже не скрипнул.
Резкий запах тухлятины ударил в нос так сильно, что сознание прояснилось почти болезненно. Как от аммиака. Только хуже. Аммиак хотя бы не заставляет мозг сразу представлять, откуда он взялся.
Помещение было маленьким.
Без окон.
Одна свеча стояла на полке у стены. Её пламя дрожало, и от этого тени вокруг казались живыми. На потолке висели пучки сушеных трав. Некоторые были перевязаны красной нитью. Другие — чем-то темным, похожим на высохшие кишки.
Сзади слышался звон металла.
Нож о нож.
Медленно.
Аккуратно.
И голос Гэйла.
Он напевал.
— …Утренний свет озаряет очи твои,
они были мертвецки мрачны.
Жаль, что клинок…
Я замер.
Эту песню я уже слышал.
В клетке.
Падший рыцарь пел её в темноте.
Или я просто сходил с ума.
Тоже вариант. Не самый худший, если честно.
Я попытался крикнуть.
Из горла вышел только влажный хрип.
Я попытался ещё раз.
Ничего.
Голос исчез.
Нет.
Не исчез.
Его будто положили куда-то рядом и забыли вернуть.
Я повернул голову.
У стены стояла плетеная корзина.
Сначала я решил, что в ней тряпки.
Потом одна из «тряпок» чуть сдвинулась, и я увидел пальцы.
Человеческие.
Серые, распухшие, с черными ногтями.
Рядом лежало что-то округлое, обмотанное волосами. Кусок кожи. Обрывок уха. Красноватая кость, слишком чистая на конце, будто её долго скоблили.
Мир сузился до одной мысли.
Нет.
Нет.
Нет.
Я начал дергаться.
Ремни впились в запястья. Стол остался неподвижен. Где-то под плечом что-то мокро чавкнуло, и я понял, что поверхность подо мной не просто холодная.
Она уже была грязной до меня.
Песня оборвалась.
Металл звякнул в последний раз.
Шаги.
Медленные.
Спокойные.
Надо мной появилось лицо Гэйла.
Без канотье он выглядел почти незнакомым. Седые волосы липли к вискам. В глазах стояло то же мягкое внимание, с каким он смотрел на меня у ручья.
Только теперь я понял, что это было не сочувствие.
Это был интерес.
Учитель смотрел на новую задачу.
Старик улыбнулся.
— Не бойся, сынок, — сказал он. — Будет не очень больно.
****