****
Я смотрел на рыцаря недоумевающим взглядом.
Самому бы хотелось узнать.
Чёрт, и что ему теперь сказать?
— Я… не знаю, — выпалил я.
Обгоревшая на солнце кожа неприятно зудела.
— Я даже не знаю, кто это такой, — дополнил я.
Данглитон опустил голову на грудь, ухмыляясь.
Тебе показалось что-то смешным? Грёбаный местный полицай.
Рыцарь посмотрел на своего спутника и кивнул ему. Потом снова отвернулся, медленно проговаривая низким голосом и отчеканивая каждый слог:
— Есть два варианта: ты либо нагло лжёшь, либо тебе напрочь отшибло память. Я склоняюсь к первому.
Его спутник замахнулся и смачно зарядил мне по лицу.
Голова завибрировала, а вместе с ней и всё видимое. Мир на секунду стал акварелью, которую размазали железной перчаткой.
Я сплюнул кровь.
Похоже, внутреннеё рассечение.
Тот же удар, которым меня одарил Падший рыцарь. Видимо, местная медицина начиналась с профилактического избиения.
Момент — и ещё один удар в бок.
Кажется, там был какой-то важный орган. После такого начинаешь относиться к анатомии философски.
Я старался сдерживаться, чтобы одновременно не обмочиться и не заплакать от боли.
Пока удавалось сохранить хотя бы половину мужского достоинства. Верхнюю.
— В любом случае, сейчас у нас нет времени вытрясать из тебя правду.
Всё это время Данглитон даже не смотрел на меня.
Он дал шпорами по бокам кобылы.
— Беглыми преступниками занимается тайная полиция Оланда, — обронил он. — Особенно такими… с «изюминкой».
Оскол?
Город, где из людей делают документы?
Спутник наконец отошёл от меня и полез на лошадь. Потом обернулся:
— Отдохнул?
— Очень даже.
Лошадь двинулась вперёд, натягивая верёвку.
Мы продолжили путь.
****
Стены города вырастали из земли и становились всё больше с каждым шагом.
Пик замка красовался на фоне чистого голубого неба. Солнце жгло его позолоту, и замок горел маяком посреди зелёного океана.
Я к тому моменту был похож на ходячего мертвеца, которого подпалили керосином, но забыли добить из бюрократических соображений.
У ворот тянулась здоровенная очередь. Повозки, поклажа, люди с граблями и лопатами. Стража проверяла каждого. На щитах и створках повторялась одна эмблема: тонкие линии, расходящиеся полукругом из единой точки.
Не солнце.
Аура.
Данглитон достал из-под нагрудника золотой медальон, и стража пропустила нас вне очереди.
Люди косились на меня как на неведомую зверюшку, что плетётся за роскошными рыцарями. Будто привезли боевой трофей и гордо выставили толпе.
Сука, я когда-нибудь буду не в роли цирковой мартышки?
Улицы — узкие, забитые лавками, пристроями, телегами, людьми. Все куда-то шли, что-то несли, орали, торговались.
Муравейник.
Только муравьи воняли потом, дымом и жареным мясом.
Чем глубже, тем чаще дерево сменялось камнем. Арки, резные окна, кованые решётки, всё та же аура на дверях и вывесках.
Даже в этом мире города устроены как в моём.
Снаружи — жизнь.
Внутри — деньги.
Ещё глубже — те, кто решает, кому из первых двух разрешено существовать.
Вторая стена, очередные врата.
Медальон — проход.
Внутренняя территория при огромном замке.
Рыцари спешились, отвязали верёвку и потащили меня к пристрою у стены. Данглитон остался у входа, болтая с человеком в тёмной форме.
Дверь отворилась. Внутри стоял сплошной мрак.
Электричества в этой дыре, конечно, нет.
Рыцарь толкнул меня внутрь, бросил верёвку и с грохотом захлопнул дверь.
Как хоть зовут этого уёбка? Память на лица у меня скверная. Зато желание плюнуть кому-нибудь на могилу прокачивается уверенно.
Я обернулся к двери — и кто-то сзади накинул на меня мешок.
Хлёсткий удар по шее.
Я отключился.
****
Приходя в сознание, я обнаружил себя на неудобном деревянном стуле.
Руки связаны сзади, ноги — к ножкам.
— Типичная сценка, — выдохнул я.
Из дальнего угла — приятный женский голос:
— Так тебе не впервой?
Я осмотрелся.
Небольшая тёмная комната. Вроде бы бетон. Или местный аналог. Выглядело так, будто стены давно устали от криков и теперь просто их коллекционируют.
Сквозь зарешёченное окошко просачивался свет.
В дальнем углу, за верстаком, стояла женская фигура.
Кожаные штаны плотно облегали бёдра. Полупрозрачная синяя блузка, наоборот, походила на парашют, который передумал спасать. Волосы собраны в пучок, на голове чёрная пилотка.
Она повернулась. Лицо прикрывала маска на глазах.
Фитнес-зал или маскарад, что ли?
Хотя нет. На маскарадах связывают по взаимному согласию.
Наверное.
Женщина что-то взяла с верстака и медленно, цокая каблуками, двинулась ко мне.
Цок.
Цок.
Цок.
Каждый шаг слишком аккуратный. Слишком уверенный. Как у человека, который точно знает, где у тебя заканчивается кожа и начинается правда.
— Асгольд Тритор, — произнесла она. — Тауреанец. Беглый узник. Человек с крайне скверной привычкой выживать там, где приличные преступники уже лежат тихо.
Беглый узник.
Имя знала.
А сколько ещё?
— Звучит почти лестно.
— Не обольщайся. В моём кабинете лесть — это когда тебе оставили все пальцы.
Она подошла ближе. Пахло холодным металлом, чистой тканью и чем-то сладким. Не духи. Приманка.
— Меня зовут Анна. Офицер тайной полиции Королевства Оланд. Мне поручили с тобой «пообщаться».
Она наклонилась сбоку. Блузка скользнула по плечу, открыв чуть больше кожи, чем требовала форма. Или ровно столько, сколько требовал допрос.
Чёрт.
Даже страх на секунду вежливо подвинулся: «Ну ладно, посмотри».
— Очень приятно, Анна. Вы прелестны, особенно в этих штанишках. Надеюсь, мы найдём общ…
Речь перешла в крик.
В ноготь впилась игла.
Не резко. Не по-животному. Очень нежно.
Вот это было особенно мерзко.
— Не путай вежливость с отчаянием, Асгольд. Вежливость — это когда мужчина целует даме руку. Отчаяние — когда он хвалит ей штаны, потому что руки связаны.
— Справедливо. Но штаны всё равно удачные.
Игла вошла глубже.
Я заорал так, что собственному достоинству стало неловко.
— Вот теперь верю, — сказала она. — Мужчина, который шутит под иглой, либо идиот, либо очень боится замолчать.
— А третий вариант?
— Есть.
Она вынула иглу. Боль осталась под ногтем маленьким раскалённым гвоздём.
— Третий обычно вскрывают.
Прекрасно.
Диалог с красивой женщиной может развиваться хуже, чем переписка с налоговой.
Анна обошла меня кругом. Каблуки цокали медленно. Я чувствовал её за спиной и напрягался сильнее, чем когда она была перед глазами.
— Сир Данглитон привёз тебя с интересной информацией. Он считает, ты заключил контракт с Богом теней.
Богом теней.
Так вот кто такой Минодар.
Почему я узнаю это только теперь?
Хотя в этом мире все полезные сведения подавались вместе с кровью. Местная образовательная программа.
— Я не знаю, кто это такой.
— Верю.
Я моргнул.
— Что?
Анна вернулась и остановилась передо мной.
— Верю. Ты не похож на человека, который понимает, во что вляпался.
— Спасибо. Почти комплимент.
— Не почти.
Она наклонилась ближе. Маска скрывала глаза, но я чувствовал взгляд.
— Человек не может заключить контракт с Богом теней, Асгольд.
Я молчал.
— Почему?
— Потому что человек не способен внести плату и остаться живым.
Комната будто стала тише.
— Пальцы, память, голос, годы жизни — мелочь, — продолжила Анна. — Другие боги берут часть. Минодар берёт то, что делает человека человеком. Тень. Имя. Тёплое место в груди, которое убеждает тело, что оно ещё живое.
Она провёла пальцем по моей груди. Легко. Почти ласково.
Тело среагировало так, будто она коснулась ножом.
— После такого контракта не выживают. Остаётся красивый аккуратный труп. Иногда даже улыбается. Удобно для похорон, если родня небрезгливая.
Я сглотнул.
— Может, Данглитон ошибся.
— Может.
Она улыбнулась.
— А может, на этом стуле сидит не человек.
Очень смешно.
Обхохочешься.
Где-то глубоко сердце ударило тяжело. Не как обычно. Словно кто-то стукнул кулаком по двери изнутри: «Я здесь».
Анна замерла. На секунду.
Но я заметил.
— Вот как, — тихо сказала она.
— Что?
— Ничего.
Она снова взяла иглу.
— Сыграем в простую игру, Асгольд Тритор. Я спрашиваю. Ты отвечаешь. Соврёшь — забираю ноготь. Скажешь правду — заберу позже.
— Потрясающие у вас в Оланде правила. Детям, наверное, весело.
— Детям сюда нельзя.
— Хоть одна хорошая новость.
Анна взяла мой палец. Рука тёплая. Тонкие пальцы, аккуратные ногти, мягкое прикосновение.
Если бы не игла — почти романтично.
Если бы не верёвки — почти свидание.
— Кто помог тебе заключить контракт?
— Не знаю.
Игла коснулась ногтя.
— Асгольд.
— Я правда не знаю.
— Тогда кто знает?
Мария.
Ромашка.
Ржавчина.
Лес.
Рука в груди.
Чавкающий звук в темноте.
— Никто.
Анна улыбнулась.
— Плохой ответ.
Игла вошла под ноготь.
Я заорал.
На этот раз боль была чище. Уже без сюрприза. Просто белая, злая, взрослая боль, которая не обещает ничего, кроме продолжения.
— Кто? — спросила Анна.
— Не знаю!
— Что ты отдал?
— Не знаю!
— Почему ты жив?
— Да блять, выяснишь — мне тоже скажи!
Анна остановилась.
Несколько секунд мы смотрели друг на друга.
Потом она рассмеялась. Тихо. Коротко. По-настоящему.
— Хорошо. Это было смешно.
— Рад, что моя агония наконец нашла аудиторию.
— Не зазнавайся. Пока ты выступаешь в маленьком зале.
Она вынула иглу. Я дышал ртом, как выброшенная на берег рыба, которую вдобавок обвинили в государственной измене.
Анна наклонилась почти вплотную. Её губы оказались у моего уха.
— Слушай внимательно, Асгольд Тритор. Я не знаю, что с тобой случилось. Врёшь ты или правда пустой внутри, как дешёвая бутылка после солдатской ночёвки.
Голос стал ниже.
— Но одно я знаю. Если Минодар коснулся тебя, ты должен быть мёртв. Раз ты не мёртв — значит, либо платил не ты… либо ты уже не совсем ты.
Холод прошёл по спине.
Вот теперь стало по-настоящему неприятно.
Меня в этом мире били, резали, связывали, тащили, травили, пугали ведьмами, вурдалаками, стариками-мясниками и рыцарями с комплексом служебной лошади.
Но никто ещё не формулировал мою главную проблему так аккуратно.
Либо платил не я.
Либо я уже не совсем я.
Анна отстранилась и снова посмотрела на меня из-под маски.
— Поэтому начнём заново.
Она подняла иглу. На кончике блестела моя кровь.
— Кто сидит на этом стуле?
Я хотел ответить: Асгольд.
Но слово застряло в горле.
----