Маттиас в третий раз перечитал строку на полях, стараясь не задеть обгоревший край страницы.
«Не возвращать. Не удерживать. Только почувствовать момент отделения».
Ниже Оскар оставил рисунок. Два знака Маттиас узнал: такими пользовались храмовые целители. Ещё несколько помнил по лекарским записям, хотя прочесть их не смог бы. Последний знак не походил ни на что знакомое. Он был обведён дважды, причём второй круг продавил бумагу.
За окном шёл дождь. Внизу, в конюшне, кто-то гремел ведром и вполголоса ругал лошадь. Маттиас машинально прислушался к шагам на лестнице. Шагов не было.
Он сидел в собственной комнате, в доме собственного ордена, и прислушивался к лестнице, как вор.
Полгода назад эту тетрадь следовало сжечь вместе с остальными записями Оскара Левена. В донесении Маттиас так и написал: уничтожены. Потом вернулся в Фалькенбрюк и сунул уцелевший кожаный переплёт под половицу возле кровати. Думал, на несколько дней. Прочтёт, разберётся, что делал лекарь, и избавится от тетради.
Переплёт до сих пор пах гарью, если поднести к лицу.
Маттиас перевернул страницу. Даты, время смерти, замечания о температуре тела. У Оскара был мелкий, аккуратный почерк; даже зачёркивал он ровно. Таким же аккуратным человеком он оказался и с иглой. Несколько лет назад, когда Маттиас вернулся с охоты с распоротым боком, лекарь зашил его, выслушал ругань и не взял денег.
В последний раз они встретились в сарае за его домом.
На столе лежала молодая женщина. Четыре дня как мёртвая. Маттиас запомнил это число, хотя теперь уже не мог сказать, прочёл ли его в записях или услышал от самого Оскара. Окон в сарае почти не было, пахло спиртом и травами. Лекарь стоял у стола, усталый, с чернилами на пальцах.
— Я почти понял, где ошибся, — сказал он.
Больше ничего полезного Маттиас от него не услышал. Он не стал спрашивать, в чём именно была ошибка.
Маттиас убил его. Тело женщины и почти все записи сжёг вместе с сараем.
Тогда порядок действий казался понятным. За четырнадцать лет в Сером Пламени Маттиас насмотрелся на результаты чужого любопытства. Помнил подвал, из которого пришлось выносить сшитые тела; некоторые ещё пытались кричать. Помнил молодого вампира и людей, к которым охотники опоздали. Уничтожать подобное он умел и никогда не жалел, что научился.
Но Оскар не пытался бежать. Не призывал мёртвых, не бросался на него с ножом. Просто стоял возле стола, на котором лежала женщина, и, кажется, всё ещё хотел объяснить, что собирался сделать.
Маттиас провёл большим пальцем по здоровому краю листа.
В тетради лекарь называл это натяжением. После смерти след тела слабел, но иногда оставалось что-то ещё — связь, которую Оскар не умел толком описать. Он записывал ощущения, возвращался к прежним выводам, спорил с ними на полях. Несколько страниц подряд перечеркнул целиком.
«Душа не исчезает мгновенно. Мы просто не умеем отличить уход от потери контакта».
Маттиас мог бы перечислить полдюжины способов избавиться от духа, застрявшего в мёртвом теле. А вот как понять, что происходит с ним перед уходом, ему не объясняли.
В дверь постучали.
Он закрыл тетрадь ладонью. Кожа сухо хлопнула о бумагу.
— Маттиас? Нас в Райнфельд зовут.
Лукас Вейр. Значит, можно было не хвататься за оружие.
— Что там?
— Покойник ходит.
Обычная работа. Маттиас поднялся, сунул тетрадь под куртку и открыл дверь.
Лукас стоял на площадке без капюшона. Тёмные от воды полосы тянулись по его серому плащу; с волос капало на воротник. В ордене он провёл три года и всё ещё умудрялся промокать так, словно это требовалось по уставу.
— Кто поднял?
— Не знают. Старик умер, а сегодня пришёл домой. Сел за стол.
— Нападал?
— Нет. Говорит с ними. Мастер велел ехать тебе.
Лукас протянул сложенный лист. Маттиас развернул его у окна. Староста сообщал об умершем Германе Фоссе и просил помощи Серого Пламени. Внизу, под подписью, другой рукой было приписано:
«Он знает, что умер».
Маттиас ещё раз посмотрел на эти слова, затем вернул записку.
— Седлай. Я сейчас.
Когда Лукас ушёл, Маттиас достал из-под куртки тетрадь. Половица у кровати чуть выступала над соседними; достаточно было поддеть её ножом.
Говорящий мертвец мог оказаться чем угодно. Чужим духом в свежем теле. Возвращенцем, у которого душа по какой-то причине снова зацепилась за плоть. В орденских наставлениях такие случаи описывались редко, и почти все заканчивались плохо. Нельзя было исключать и вампира. Отсутствие нападения ещё ничего не значило.
Если в Райнфельде действительно происходило что-то похожее на записи Оскара, Маттиас хотел иметь их под рукой.
Он завернул тетрадь в промасленную ткань и убрал на дно дорожной сумки, под запасную рубаху.
Дальше собрался быстро. Серебрёный тесак, походный молот, три флакона освящённого масла. Мел и железные гвозди легли в отдельный мешочек, чтобы не искать их потом среди вещей. Из орденского шкафа он взял две латунные пластины со знаками Света, проверил заслонку фонаря и добавил к снаряжению моток тонкой цепи. Сверху положил широкий кожаный ремень с застёжками.
Вернувшийся Лукас задержал взгляд на ремне.
— Связывать будем?
— Сначала посмотрим.
— А если он и правда разговаривает?
Маттиас затянул сумку.
— Значит, послушаем. Сжечь всегда успеем.
Лукас кивнул и придержал дверь.
⁂
Хорошей дорогой до Райнфельда было четыре часа. Сегодня едва уложились в пять. За вторым мостом колеи залило водой, и лошадей пришлось пустить шагом. Под плащом давно стало сыро. Маттиас время от времени менял положение ноги в стремени, но вода в сапоге от этого никуда не девалась.
Лукас ехал рядом. Некоторое время он поглядывал на старшего, потом всё-таки спросил:
— Если он понимает, что умер, там ведь должна быть душа?
Маттиас объехал глубокую колею.
— Кто-то там есть.
— Я про самого старика. Он может быть собой?
По уставу различие между человеческой душой и вселившимся духом следовало устанавливать, когда это помогало устранить угрозу. Маттиас много лет находил такую оговорку разумной: пока разбираешься, кто перед тобой, оно успеет перегрызть кому-нибудь горло.
— Может, — ответил он. — Поэтому и едем.
Лукас поправил поводья. Больше вопросов не задавал.
У первых домов им навстречу вышли староста, священник и несколько мужчин с вилами и топорами. Один держал старый арбалет. Увидев орденские плащи, он опустил оружие так поспешно, что едва не ударил соседа прикладом.
Маттиас спешился. В Райнфельде он бывал дважды: охотился на болотного духа, а в другой раз объяснял местным, что больная лиса не обязательно оборотень. Деревня оставалась той же — низкие дома, мельница у ручья, маленькая часовня. Только сейчас у дверей никто не стоял и не было слышно обычных вечерних голосов.
Священник подошёл первым. Отца Бернарда Маттиас помнил: полный мужчина лет пятидесяти, с тяжёлым подбородком. Промокшая ряса липла к животу. Вид у него был такой, будто ждать охотников пришлось по их личной прихоти.
— Наконец-то. Он в доме, у дальней изгороди. Мы заперли дверь.
— Позволил запереть?
Бернард нахмурился.
— Да, — ответил староста. — Сам сказал, что никуда не пойдёт.
Маттиас передал поводья Лукасу.
— Теперь с начала. Когда умер?
Староста заговорил торопливо. Германа нашли вчера утром в постели. Ему был семьдесят один год; после смерти жены жил один, дочь навещала. Бернард осмотрел тело и решил, что сердце остановилось во сне. Похороны назначили на сегодня, гроб оставили в часовне.
— Закопать не успели, — добавил староста, будто оправдываясь. — Утром он уже пустой был. А потом дочь прибежала. Отец дома сидит, спрашивает, зачем его в ящик положили.
— Крышка сломана?
— Нет. Сдвинул.
— Кроме дочери, с ним кто-нибудь говорил?
— Я, — сказал Бернард. — Он узнаёт людей. Помнит, кто я. Утверждает, что умер.
— Что-нибудь просил?
Староста потёр лицо мокрой ладонью.
— Воды. Выпил, да обратно пошло. Говорил, холодно ему. Никого не тронул, если вы об этом.
— Именно об этом.
— Он мёртв, Маттиас, — вмешался священник. — Я вчера сам стоял над его телом. Ошибки здесь нет.
Маттиас посмотрел на указанный дом. Из трубы не шёл дым. Ставни были закрыты; поперёк двери лежал деревянный брус.
— Я не предлагаю вам его лечить. Мне нужно знать, с чем я туда войду.
Бернард сжал губы, но больше не перебивал.
Староста замялся.
— Он ещё просил вас позвать. До того как заперли.
— Правильно просил, — сказал Лукас. — Потому мы и приехали.
— Не орден. Его.
Староста посмотрел на Маттиаса.
— Сказал: нужен Маттиас Керн.
Маттиас перебрал в памяти два прежних приезда. Болотный дух, мельник, люди с факелами. Герман Фосс — нет. Возможно, старик видел его тогда, слышал от соседей. У местных было достаточно причин запомнить охотника.
Почему же просьбу не вписали в донесение?
Он взглянул на старосту, но тот уже продолжал:
— Я спросил, знакомы ли вы. Он сказал, нет. Только позовите, и всё.
Маттиас поправил ремень сумки. Тетрадь лежала у самого дна, завернутая в ткань; ощутить её через остальные вещи он не мог.
Зато мог войти в дом и задать несколько вопросов тому, кто ещё отвечал.
— Отойдите за соседний двор. Все. От окон тоже уйдите.
Лукас сразу положил ладонь на рукоять.
— Я с тобой.
— Останешься снаружи.
— Прикрою у двери.
Маттиас повернулся к нему.
— Не под самой дверью. Если позову, заходишь. Услышишь драку — подожди несколько ударов сердца, потом заходи, даже если не зову.
Лукас посмотрел на закрытые ставни и кивнул. Приказы он выполнял хорошо. Сейчас Маттиас был этому особенно рад.
Бернард уходил последним.
— Не затягивайте. Его дочь второй день не знает, что ей делать.
— Где она?
Священник указал на соседний двор.
— Пусть пока там и остаётся.
Когда люди отошли, Маттиас снял брус с двери и положил его вдоль стены. Тесак из ножен не вынул, только проверил, легко ли идёт клинок.
— Герман Фосс?
— Да.
Обычный старческий голос, негромкий и сухой.
Маттиас открыл дверь.
⁂
В доме пахло холодной золой, одеждой и едва заметно — разложением. Этот запах Маттиас знал лучше, чем хотелось бы. Свет падал из открытой двери; его хватало, чтобы разглядеть стол, кружку и сидевшего за ней старика в длинной нижней рубахе.
Седые волосы на одной стороне головы примялись. Кожа была восковой, губы подсохли. Старик повернулся к вошедшему, положив ладони на стол. Маттиас задержал взгляд на его груди.
Она не двигалась.
— Вы Маттиас Керн?
Прежде чем произнести слова, старик втянул немного воздуха. Сказав, снова замер.
— Да. Мы встречались?
— Нет.
Герман шевельнул пальцами и посмотрел на них, словно хотел убедиться, что движение получилось.
— Тогда откуда знаете имя?
— Я надеялся, вы объясните.
Маттиас остался у двери. Отсюда было видно старика целиком, а стол мешал ему броситься вперёд. Если, конечно, стол для него вообще представлял помеху.
— Что вы помните?
— Я умер.
— Это мне уже рассказали.
— Нет. Я сам помню.
Маттиас перестал смотреть на руки.
Герман коснулся груди. Перед сном здесь болело. Потом боль усилилась, разбудила его, а затем вдруг отпустила. После этого он слышал дочь. Бернарда. Люди разговаривали над ним, и Герман хотел сказать, что теперь всё хорошо.
— Почему не сказали?
Старик несколько мгновений смотрел на него.
— У меня рта не было.
Маттиас почувствовал холод под мокрым воротником. В тетради Оскара не было ничего настолько простого. Только натяжение, наблюдения, попытки описать чужое состояние со стороны.
— Дальше?
Герман потёр ладони, но, кажется, не согрелся.
— Потянуло куда-то.
— Куда?
— Не знаю.
— Был свет? Что-нибудь видели?
— Ничего я не видел. Как если бы тебя тащила река, а ты никогда не видел воды. Попробуйте это объяснить.
Маттиас выдержал паузу. Старик опустил глаза к кружке.
— Почти унесло, — сказал он тише.
— Что остановило?
Герман снова посмотрел на него.
— Ваше имя.
Большой палец Маттиаса упёрся в край перевязи. Он заставил себя убрать руку.
— Кто его произнёс?
— Не голосом. Там… слишком много всего. Мысли, чувства. Я не уверен даже, что они были чьи-то отдельные. А потом я знал ваше имя. И ещё одно.
— Какое?
— Оскар Левен.
Снаружи коротко скрипнуло дерево. Маттиас повернул голову, увидел всё тот же пустой порог и вернулся взглядом к старику.
— Вы знали Левена?
— Нет. Кто это?
— Лекарь.
Герман подождал, но Маттиас больше ничего не добавил.
— Когда появилось его имя, меня потянуло обратно. Сюда.
Старик коснулся собственной груди.
Маттиас медленно расстегнул сумку. Нужная пластина лежала в боковом отделении, отдельно от масла. Он достал её, удерживая пальцами за края.
— Сейчас проверим кое-что. Руки оставьте на столе.
Герман подчинился.
— Вы меня сожжёте?
— Сейчас — нет. Почувствуете что-нибудь, сразу говорите.
Латунь постепенно согрелась. Маттиас провёл Свет по знакомому знаку, совсем немного, как делал десятки раз, когда нужно было заставить скрывавшегося духа выдать себя. По резным линиям прошла белёсая тусклая полоса.
Пальцы Германа вцепились в стол. Старик открыл рот, втянул воздух.
Маттиас сразу ослабил воздействие.
— Больно?
— Нет… наружу тянет. Всего.
Он погасил знак. Герман ещё несколько мгновений сидел неподвижно, потом разжал пальцы.
Так. В теле что-то держалось, и Свет мешал этой связи. Больше проверка пока ничего не давала. Сходным образом мог отозваться и чужой дух, и душа самого старика. Маттиас знал, как усилить воздействие. Но понять, кто именно сейчас сидел перед ним, не удавалось.
Он попросил Германа показать зубы. Нескольких не хватало, оставшиеся были обычными, старческими. Видимых перемен не было. Но Маттиас не стал убирать пластину: два молодых вампира за всю службу — слабое основание судить обо всех остальных.
Он придвинул свободную табуретку и сел с другого конца стола, сохранив расстояние. Сумку поставил у ноги, пластину положил перед собой.
— Вернёмся к лекарю. Вы видели его лицо?
— Я же сказал: ничего не видел.
— Значит, только имя?
Герман покосился на пластину.
— Это трудно объяснить. Когда я вспоминаю дочь, я знаю, откуда её знаю. Помню, как маленькую носил. Как она разговаривает. А там я просто знал. Сразу. И не понимал откуда.
— Что знали об Оскаре?
— Что он важен для вас.
Маттиас некоторое время разглядывал заусенец на краю стола. Потом поднял глаза.
— Меня там не было.
— Знаю.
— Откуда?
Старик отвёл взгляд. На этот раз ответить ему явно было нечем.
Маттиас потёр ладонью мокрое колено. Должно было существовать объяснение. Чужой дух мог знать Оскара, знать самого Маттиаса, выдавать себя за деревенского старика. Оскар мог оставить после себя что-то ещё, помимо тетради. Наконец, Герман мог попросту повторять то, чего не понимал.
Пока Маттиас не имел оснований выбрать ни одну из этих версий. Очень хотелось выбрать хоть какую-нибудь.
— Вам показалось, что Оскар возвращает вас?
Герман подумал и покачал головой.
— Скорее он уже что-то сделал. Раньше.
— До смерти?
Старик посмотрел на него внимательнее.
— Он тоже умер?
Маттиас мысленно выругался.
— Да.
— Я не знаю, когда. Там было его имя, ваше… И место. Оно как-то связано.
— Какое место?
Герман растёр грудь сквозь рубаху. У живого этот жест означал бы, что снова заболело сердце.
— Там много мёртвых. Некоторые ещё не ушли.
Маттиас помолчал, затем спросил, чувствует ли старик это место сейчас.
Герман закрыл глаза. Пальцы снова сжались, но уже без всякого Света. Постепенно он повернул голову влево.
— Там.
Маттиас прикинул направление. Северная окраина, часовня, кладбище. За ними пастбища и лес.
— Там вас положили в гроб. Часовню чувствуете?
— Нет. Она близко. А это дальше.
— Кладбище?
— И его тоже.
— Что именно на кладбище?
Старик не ответил сразу. Губы чуть пошевелились, будто он считал.
— Трое.
Маттиас выпрямился.
— Кого?
— Не знаю. Умерших.
— Там больше трёх могил.
Герман открыл глаза. Теперь в его взгляде, помимо усталости, было раздражение.
— Остальные ушли. Эти остались.
Маттиас перевёл взгляд на дверь. За порогом уже начинало темнеть. Бернард ни о каких призраках на кладбище не говорил; в орден тоже не поступало жалоб. Трое беспокойных мертвецов в маленькой деревне вряд ли остались бы незамеченными надолго. Однако старик не говорил, что они ходят, стучат в окна или зовут родственников.
— В телах, как вы?
Герман отрицательно мотнул головой.
— Я здесь. Они просто там. А то место ещё дальше. Сильнее.
— Насколько дальше?
— Я не вижу дорогу, Маттиас.
Маттиас услышал усталость в его голосе и прекратил расспросы.
До кладбища было несколько минут пешком. Можно было проверить хотя бы троих. Если Герман верно указал направление, он сумел бы указать и точнее. А если не только троих, то…
Маттиас уже начал думать, как вывести его из дома.
Старик сидел перед ним в погребальной рубахе. Рядом с локтем стояла кружка воды, которую он не смог выпить.
Маттиас посмотрел на неё и оборвал мысль.
Что он собирался сказать Лукасу? Бернарду? Отойдите, я возьму покойника с собой, он мне нужен?
Источник знаний. Именно так он сейчас подумал о Германе. Возможность задать вопросы, которых не задал Оскару. Проверить написанное. Узнать, что происходит после смерти, из первых уст, пока эти уста ещё шевелятся.
Тело уже начало разлагаться. Маттиас не знал, что удерживает в нём душу, как долго это продлится и чем закончится. Он даже не мог уверенно сказать, что перед ним сам Герман Фосс.
Но идти с ним на кладбище уже собрался.
Маттиас взял пластину со стола.
Старик проследил за его рукой.
— Всё-таки решили.
— Да.
Герман долго смотрел на латунь. За стеной дома стучала вода, сбегавшая с крыши.
— Я опасен?
Маттиас мог повторить слова Бернарда. Мог рассказать, что бывает с вернувшимися, когда их тела начинают окончательно распадаться. Ни то ни другое не отвечало на вопрос.
— Не знаю.
Герман медленно кивнул, будто именно этого и ожидал.
— А я думал, вы знаете.
Маттиас сжал пластину. Та ещё хранила тепло его руки. Можно было позвать Лукаса, объяснить священнику, что нужен ещё час. За час, возможно, нашлось бы что-нибудь, чего он сейчас не видел.
А затем ещё час.
— Это будет больно? — спросил Герман.
— Возможно. Недолго.
Старик посмотрел мимо него, на открытую дверь.
— Дочь не пускайте.
— Не пущу.
— И скажите ей…
Он замолчал. Маттиас ждал.
— Ничего не надо. Она уже попрощалась.
Маттиас поднялся, убрал табуретку с дороги и подошёл сбоку. С этого расстояния хорошо было видно мутную роговицу, серую кожу возле ушей. Тело действительно было мёртвым.
Глаза следили за ним.
Он приложил знак к груди Германа поверх рубахи.
— Готовы?
— Нет.
Старик опустил ладони на край стола.
— Делайте.
Маттиас направил Свет в пластину. Линии вспыхнули ярче, чем при проверке; Герман дёрнулся, пальцы вцепились в дерево. Из горла вырвался короткий хрип.
Под знаком ощутилось знакомое сопротивление. Маттиас держал руку ровно, пока оно натягивалось. Он знал, как закончить эту работу. Ещё немного давления — столько, чтобы связь не выдержала.
Старик выгнулся, и сопротивление пропало.
Маттиас погасил Свет. Несколько мгновений Герман оставался сидеть, затем завалился боком и стукнулся плечом о стену. Руки сползли со стола. Кружка качнулась, но не упала.
Маттиас ещё раз проверил тело слабым Светом. Отклика не было.
Он убрал пластину в сумку. Постоял, глядя на старика, затем позвал Лукаса.
Тот вошёл с обнажённым клинком. Увидев Германа, остановился на пороге.
— Упокоил?
— Да.
Лукас опустил оружие.
— Узнал что-нибудь?
Маттиас наклонился за сумкой. Можно было рассказать об Оскаре. Нужно было, пожалуй. Но тогда Лукас спросит, почему покойник назвал лекаря вместе с ним, а ответа у Маттиаса не было. Было только то, что он полгода прятал под половицей.
— Достаточно, чтобы проверить кладбище.
Он перекинул ремень через плечо и повернул сумку так, чтобы не мешала тесаку.
— Возьми фонарь. И позови Бернарда.