Кладбище начиналось сразу за часовней. Между низкими камнями стояла вода; у ограды, куда не доставали ветви старой липы, землю развезло так, что сапог приходилось вытаскивать с усилием. В стороне темнела приготовленная для Германа яма.
Лукас поднял фонарь. Днём от него было мало толку, но под липой уже сгущалась серая темнота.
— Раньше здесь что-нибудь случалось? — спросил Маттиас.
— Люди умирали.
Бернард сказал это без усмешки. Он стоял, прижимая к боку сумку с принадлежностями для службы, и смотрел на пустую могилу.
— Я не об этом.
— Знаю. Нет, охотник. Ни голосов, ни огней. Никто не вставал.
Маттиас достал железный гвоздь и сжал между пальцами. Остриё едва заметно дрогнуло. Он прошёл вдоль первого ряда, остановился, вернулся на несколько шагов. У покосившегося надгробия железо потянуло сильнее.
На камне ещё можно было разобрать имя: Элиза Фосс.
— Жена Германа, — сказал Бернард. — Двадцать лет как похоронена.
Маттиас присел. Поднёс к земле латунную пластину, дал знаку чуть теплиться. Воздух над могилой похолодел. Ни движения под землёй, ни звука. Только знакомый слабый отклик, который можно было пропустить, если не искать намеренно.
Он погасил знак и пошёл дальше.
Второй раз гвоздь дрогнул у небольшого камня с выбитым именем Томаса Рейка. Девять лет. Умер восемь лет назад. Маттиас проверил его так же, не усиливая Свет, и махнул Лукасу, чтобы запомнил место.
Третьим оказался безымянный камень у северной стены. Низкий, серый, с почти стёртым знаком Света. Земля перед ним давно сравнялась с дорожкой.
Бернард нахмурился.
— Здесь никого нет.
— Ты сам копал?
— Мне передали, что это памятный камень. Он стоял ещё до моего предшественника.
— Значит, не знаешь.
Священник помолчал, затем кивнул.
Маттиас снова поднёс пластину. На этот раз холод прошёл по руке до локтя, хотя знак едва светился. Он убрал её.
Герман сказал: трое. Нашлись три места. Маттиасу хотелось считать это подтверждением всего остального — имён, реки, множества мёртвых на севере. Пришлось напомнить себе, что камень пока даже не оказался могилой.
— Упокоишь? — спросил он Бернарда.
— Для этого я здесь.
— Мы посмотрим, что будет вокруг.
Священник поставил сумку на сухой выступ ограды. Маттиас указал Лукасу место между рядами, откуда были видны ворота и часовня, а сам встал сбоку от могилы Элизы.
Ему хотелось, чтобы что-нибудь произошло.
Мысль была неприятной и оттого не исчезла. Шевеление земли, голос, хотя бы ещё одно имя. Что угодно, за что можно ухватиться. Маттиас положил ладонь на рукоять тесака и заставил себя смотреть туда, где в случае беды понадобится оружие.
Бернард опустился на одно колено, коснулся камня пальцами, смоченными маслом, и начал молитву.
Священник произносил слова медленно, без привычной торжественности. Маттиас знал этот чин, но сам обычно работал иначе. На охоте требовалось разорвать связь прежде, чем мёртвое тело доберётся до твоего горла. Бернард не торопил. Свет растёкся по старой резьбе, ненадолго задержался в выбоинах и погас.
Гвоздь перестал тянуть.
На могиле мальчика всё заняло больше времени. Сначала Маттиас услышал тихий всхлип и решил, что за ограду пришёл кто-то из деревни. Потом голос прозвучал совсем рядом:
— Мама?
Лукас повернул голову. Бернард запнулся на полуслове; его пальцы крепче прижались к камню.
Он продолжил молитву.
Маттиас не ответил. Не знал, кому пришлось бы отвечать и что можно обещать. После последней строки холод ушёл. Больше ничего слышно не было, кроме капель с липы и скрипа кожи, когда Лукас переступил с ноги на ногу.
У безымянного камня Бернард задержался, прежде чем встать на колени.
— Если здесь нет тела, это не помешает, — сказал он. — При условии, что там душа.
Маттиас воткнул гвоздь в землю, неглубоко, чтобы видеть малейшее движение.
— Начинай.
Первые слова прошли спокойно. Потом гвоздь качнулся и лёг набок, вывернув маленький комок земли.
Маттиас почувствовал слабый толчок под рёбрами. Будто далеко впереди натянули верёвку, другой конец которой он держал, сам того не замечая.
Бернард замолчал.
— Почувствовал? — спросил он.
Маттиас кивнул. Лукас смотрел на них, ожидая объяснения.
Священник снова положил ладонь на камень. Свет стал ярче — и трава у его колена пригнулась. За ней следующий пучок, дальше ещё один. Узкая полоса быстро прошла к северной стене, словно по земле протянули невидимую нить.
Бернард отдёрнул руку.
Трава медленно поднялась. За оградой лежало мокрое пастбище, дальше темнел лес.
Маттиас подобрал гвоздь. Железо всё ещё тянуло к камню.
— Не получилось, — сказал Лукас.
— Я остановился, — ответил Бернард. — Не знаю, что мы задели.
Он вытер ладонь о край рясы и повернулся к Маттиасу.
— Теперь расскажи мне точно, что говорил Герман.
Маттиас рассказал. О смерти и комнате, которую старик видел после того, как перестал дышать. О том, как его куда-то уносило. О реке — если это была река. О трёх оставшихся на кладбище и о другом месте, дальше к северу.
Бернард не перебивал, пока не услышал имена.
— Оскар Левен? Лекарь из Крайца?
— Он самый.
— Ты его знал?
— Убил полгода назад.
Лукас посмотрел на него. Маттиас продолжил, не оставляя места для следующего вопроса:
— Он пытался удержать душу возле умершего тела. Пользовался знаками целителей и кое-чем ещё. Герман не говорил, что видел его. Только имя. Моё тоже.
— Но с тобой он раньше не встречался?
— Нет.
Бернард перевёл взгляд на камень.
— Насколько далеко зашёл Левен?
Маттиас вспомнил стол в сарае. Спирт, сухие травы. Оскара, который стоял рядом и хотел что-то объяснить.
— Не знаю.
Священник ждал.
— Я пришёл прекращать его работу. Не проверять.
Говорить это вслух оказалось неприятнее, чем думать. Бернард, однако, не стал ни упрекать, ни утешать.
— Тогда пока не будем решать за него, что у него получилось, — сказал он. — И не будем считать, что всё это его рук дело.
Лукас поднял фонарь, освещая верх ограды.
— Мы идём в лес?
— Сегодня — нет.
— Если там то, что вернуло старика…
— Мы не знаем даже, далеко ли это. — Бернард повернулся к нему. — Нас трое, скоро стемнеет. Если что-нибудь случится с нами, здесь некому будет даже объяснить, где нас искать.
Маттиас посмотрел на священника внимательнее. У дома Германа он видел прежде всего усталого приходского пастыря, который хотел поскорее закончить неприятное дело. Здесь Бернард говорил о вещах, в которых Маттиас не мог его поправить.
— Какие у тебя записи? — спросил он.
— Погребения, рождения, приходские дела. Лет за сорок книги сохранились хорошо. Более старые горели.
— Про камень может быть?
— Попробую найти. А вы осмотрите дом и часовню. Утром решим, кого звать.
Маттиас кивнул.
Кого звать, он уже представлял. Донесение в канцелярию, ожидание, люди с полномочиями. Среди них мог оказаться тот, кто поймёт больше Бернарда и самого Маттиаса. Мог оказаться и тот, кто сочтёт достаточным очистить кладбище, выжечь источник и закончить дело.
Маттиас не раз подписал бы такой приказ сам.
Теперь ему хотелось успеть раньше.
⁂
В доме Германа не нашлось ничего, за что стоило бы браться охотнику. Письма от дочери, запасные башмаки под лавкой, мешочек с мелкой монетой. Маттиас осмотрел печь, заглянул под кровать, проверил дверной косяк. Хозяйка позволяла ему всё и ни о чём не спрашивала.
Лукас помог ей перенести тело. Маттиас придержал дверь, затем отступил, давая им пройти. Рука старика выскользнула из-под покрывала, и дочь поправила её так буднично, будто укладывала спящего.
Во второй раз за два дня ей предстояло готовить отца к похоронам.
В часовне тоже не было следов чужого обряда. Масло, воск, запертый ящик с церковной утварью. Маттиас проверил замок, вернул ключ Бернарду и сказал, что ничего не нашёл.
Священник сидел над книгами. Рядом с локтем остывала миска похлёбки.
— Пока только имя предыдущего настоятеля, — сказал он, не поднимая глаз. — Камень старше этих записей. Утром продолжим.
Маттиас пожелал ему доброй ночи.
Их с Лукасом уложили в доме при часовне. Младший охотник заснул быстро, положив пояс с ножнами рядом с тюфяком. Маттиас лежал лицом к стене и слушал, как по желобу стекает вода.
Он только посмотрит.
Если далеко — вернётся. Если найдёт нежить, с которой одному не справиться, — тем более. Не станет открывать дверей, трогать печати, проводить обряды. К утру у Бернарда будет не одна догадка, а хотя бы направление и расстояние.
Зачем при таком разумном намерении дожидаться, пока все уснут, Маттиас себе не объяснял.
Около полуночи дождь прекратился. Он сел, на ощупь обулся и перенёс сумку к двери. Тесак и молот взял с собой; цепь и ремень для связывания оставил. Положил поверх вещей верёвку, флягу и свёрнутую шерстяную накидку. Проверил масло в фонаре.
Под запасной рубахой лежала тетрадь.
Маттиас вытащил её до половины. Оставить здесь было бы разумнее: в лесу от неё мало пользы, а если понадобится бежать, каждая лишняя вещь помешает. Но утром он может вернуться не один. Или не успеть забрать сумку до расспросов.
Он затолкал свёрток обратно.
Лукас повернулся во сне. Маттиас подождал, пока дыхание снова выровняется, и вышел.
⁂
Деревню он обогнул с запада. Лошадь брать не стал: по дороге было бы быстрее, но куда вела дорога, он не знал, а вести её потом через подлесок не хотелось.
За пастбищем пришлось перелезть через изгородь. Маттиас зацепился плащом, тихо выругался и отцепил ткань, прежде чем разрыв стал длиннее. Ноги почти сразу промокли. В лесу ветер стих, зато каждая задетая ветка выливала за воротник запас холодной воды.
Первые полчаса он держал направление по редким просветам между кронами. Потом начал останавливаться с гвоздём в руке. Железо реагировало слабо, и Маттиасу приходилось менять место, чтобы отличить отклик от дрожи собственных пальцев.
Путь вывел к старому межевому камню. На одной стороне под лишайником проступал знак Света; на другой были резы, которых он не узнал. Чуть дальше стоял ещё один камень. Между ними угадывалась заросшая дорога.
Маттиас посветил под ноги. Из грязи выступали плоские плиты. Здесь когда-то возили тяжёлые телеги: края мостовой просели, середина оставалась выше.
Он пошёл по дороге.
К тому времени, как деревья расступились, ноги гудели, а ночная вылазка перестала казаться короткой. Внизу, в неглубокой долине, чернели стены. Над одной поднимался обломок колокольни. Крыша длинного здания провалилась в двух местах, остальная ещё держалась.
Монастырь.
Маттиас остановился под деревом и вытащил латунную пластину. Он не произносил слов, не вкладывал в неё силу, но металл в ладони уже был тёплым.
Герман говорил: много мёртвых.
Во дворе, насколько позволял судить фонарь, не было ни могил, ни тел. Маттиас прикрыл заслонку и постоял, прислушиваясь. Из руин донеслись три глухих удара.
С промежутками. Как если бы кто-то стучал в очень тяжёлую дверь.
Он дождался ещё трёх и пошёл вдоль внешней стены.
В часовне под обвалившимся сводом росла молодая берёза. Главный проход перекрывали камни. У боковой двери под навесом сохранились отпечатки сапог — человеческие, не старые настолько, чтобы совсем расплыться. Определить, когда здесь прошли, Маттиас не смог. Неподалёку на пороге темнело пятно. Он поскрёб его ногтем: похоже на кровь.
Возвращаться следовало сейчас. Человек в заброшенном монастыре, кровь у входа, нагревшаяся пластина — достаточно для донесения.
Он открыл заслонку фонаря.
За дверью тянулся коридор. Пустые кельи, сгнившее дерево, книги, слипшиеся от воды. На полу у одной из дверей стояла миска для сбора капель. Маттиас задержал на ней свет. Миска была целой.
Три удара прозвучали под ногами.
Он нашёл лестницу в конце коридора. Узкая, с высокими стёртыми ступенями, она уходила глубже, чем ожидалось от монастырского погреба. Маттиас спускался боком, придерживаясь стены. Пластину держал в левой руке вместе с дужкой фонаря; правая оставалась свободной.
Внизу кто-то резко втянул воздух.
— Если ты человек… не зажигай Свет.
Маттиас остановился за поворотом лестницы.
— Покажись.
— Я сижу. У дальней стены. Не могу быстро встать.
Он опустил фонарь ниже.
В подземном зале стояло круглое каменное сооружение высотой примерно по пояс. Толстая крышка превращала его то ли в закрытый колодец, то ли в нелепый саркофаг. На стенах белели знаки Света. Поверх одного кто-то глубоко выцарапал: «НЕ ОТПУСКАТЬ».
Мужчина сидел там, где сказал. Лет сорока, худой, в порванном плаще. Левая нога перевязана; на ткани расплылось тёмное пятно. Рядом лежал короткий меч, рукоятью к владельцу. Мужчина держал обе руки на виду.
— Кто ты?
— Илар Восс. Епископская канцелярия Хольма.
— Сан?
— Архивист.
Он осторожно вытянул из-за ворота медальон. Маттиас разглядел знакомую церковную печать.
— Маттиас. Серое Пламя.
Илар выдохнул и опустил руку.
— Вас прислали за мной?
— Нет.
Разочарование на его лице было слишком явным, чтобы Маттиасу пришлось о нём догадываться.
— Что у тебя с ногой?
— Сегодня оступился. Подвернулась, потом рассёк о камень. Перевязал, но дойти обратно не уверен, что смогу.
— Давно здесь?
— Третий день.
Маттиас осмотрел зал от лестницы. Другого выхода не увидел. Поставил фонарь на выступ кладки, пластину убрал подальше от каменного круга и подошёл к Илару.
Повязка держалась. Кровь на ней потемнела, свежая не проступала. Он потрогал ногу выше раны, спросил, чувствует ли Илар пальцы. Тот кивнул.
— Двигать можешь?
Илар попробовал и стиснул зубы.
— Значит, не будешь. Рассказывай, зачем пришёл.
Архивист потянул к себе кожаный футляр. Движение получилось неловким; Маттиас подвинул его ногой поближе.
— Три месяца назад разбирал старые дела закрытых приходов. Нашёл распоряжение по этому монастырю. Причина закрытия — мор. Но кроме обычного запрета на возвращение здесь велели уничтожить списки братии. Имена умерших. Записи о погребениях.
Он достал несколько сложенных листов, прижал угол ладонью, чтобы бумага не свернулась.
— Копии, — пояснил он. — Подлинники остались в Хольме.
— Во время мора жгут и книги.
— Да. Вместе с одеждой, постелями, домами. Но здесь перечислено, какие сведения уничтожить. И подписало распоряжение Братство Последнего Света.
Маттиас покачал головой.
— Сейчас такого братства нет, — сказал Илар. — Я послал запрос. Потом второй, с выписками. Оба вернули. Сведения устарели, расследование нецелесообразно.
Он произнёс последнюю фразу по памяти, без выражения, и подровнял листы на коленях.
— Тогда приехал сам?
— Хотел понять, есть ли вообще что расследовать.
Из-под крышки донёсся удар. Илар замолчал, прислушиваясь. Второго не последовало.
— Есть, — сказал Маттиас.
Архивист не улыбнулся.
— Позавчера я нашёл запор. Попробовал сдвинуть. Совсем немного. Погасло всё: лампа, знак на стене, медальон. Потом начались голоса.
— Что говорили?
— Просили выпустить. Просили не открывать. Называли имена. Я отступил, и свет вернулся.
Маттиас посмотрел на круг. Тёплая пластина лежала у лестницы, далеко от его руки.
— С тех пор не трогал?
— Нет.
— Но остался.
— Хотел разобраться прежде, чем сюда придут с очищением.
Ответ был до неприятного знакомым.
Маттиас рассказал о Райнфельде. На этот раз начал с того, что мёртвый старик вернулся домой и назвал его по имени. Потом — кладбище, безымянный камень, полоса примятой травы. Илар слушал, забыв о листах на коленях.
— А второе имя? — спросил он, когда Маттиас умолк. — Ты сказал, было два.
— Оскар Левен.
Илар медленно поднял глаза.
— Знаешь его?
— Он умер полгода назад.
— Тогда хуже.
Маттиас ждал.
— Я слышал его имя вчера ночью, — сказал архивист. — А эта вещь, судя по печати, закрыта больше восьмидесяти лет.
Под каменной крышкой снова постучали. Три раза, с прежними промежутками.