Маттиас забрал фонарь с выступа и подошёл к каменному кругу.
Знаки на стенах перекрывали друг друга. Под знаком Света тянулась незнакомая вязь; поверх обоих проходили глубокие царапины предупреждения. Кто-то работал здесь до тех, кто оставил церковные символы. Или те же люди сначала писали одним способом, потом другим. Маттиас не умел определять возраст надписей по виду камня.
Он обошёл сооружение. На дальней стороне обнаружилось второе предупреждение: «НЕ ВОЗВРАЩАТЬ».
Не отпускать. Не возвращать.
Можно было понять так, что мёртвых требовалось держать между уходом и возвращением. Можно было понять иначе: одна надпись запрещала выпускать что-то изнутри, другая предостерегала живых. Даже неизвестно, один ли человек их оставил.
Маттиас поймал себя на том, что ищет удобное прочтение, и перевёл фонарь ниже.
Крышка плотно входила в каменное основание. По краю чернели металлические вставки; в одном месте сохранилась служебная отметка, какие он встречал на опечатанных после охоты помещениях.
— Вот эта дата? — спросил он.
Илар, опираясь на здоровую ногу, подвинулся вдоль стены.
— Да. Восемьдесят три года.
Маттиас опустился на корточки. Рядом со знаком было выбито: «Контроль завершён». Ниже, под коркой налёта, проступали ещё какие-то штрихи. Он поскрёб их ногтем, поднёс фонарь сбоку.
— Здесь продолжение.
Илар наклонился, щурясь.
— Повторная проверка… через семь дней.
Маттиас провёл светом по краю. Другой отметки не нашёл.
— Неделю назначили. Восемьдесят лет прошло.
— Могли записать в журнал, — сказал Илар.
— Могли.
Маттиас знал людей, способных провести проверку и не оставить отметки. Сам потом ругался, разбирая их дела. Но находиться ночью рядом с такой забывчивостью ему не нравилось.
От края сооружения отходили тонкие тёмные полосы. Одну легко было принять за трещину, пока она не поворачивала под слишком ровным углом. Маттиас проследил её до стены. Другая шла к лестнице. Над одной из полос железный гвоздь задрожал сильнее, чем над голым камнем рядом.
Маттиас выпрямился.
— Это связано с чем-то снаружи.
— С кладбищем?
— Может быть. Там тоже пошло от камня, через землю.
Илар посмотрел на пол, потом на лестницу, словно впервые прикинул расстояние до поверхности.
— Здесь хоронили? — спросил Маттиас.
— Братьев — в восточном саду. Так сказано в уцелевших записях.
— А под монастырём?
— О погребениях здесь не читал.
Маттиас убрал гвоздь. Проверять каждую полосу он не собирался. Чем больше времени проводил у круга, тем яснее понимал, как мало сможет выяснить тем, что принёс с собой.
— Имя Оскара. Ты говорил, что слышал его. Как?
— Сначала были разные голоса. Мужские, женские. Одни близко, другие будто за стеной. — Илар потёр лоб. — Но это имя… Нет. Его я не слышал.
— А что тогда?
— Просто знал. В какой-то момент оно оказалось у меня в голове.
Так же говорил Герман.
Маттиас снова посмотрел на крышку. Он сам упокоил Оскара. Помнил знак в руке и тот миг, когда связь оборвалась. После этого жечь сарай было уже обычной работой: облить, поднести огонь, отойти. Душа лекаря должна была уйти.
Здесь могло остаться что угодно: имя, чужое воспоминание, след работы, о которой Маттиас не знал. Повторение имени ещё не делало Оскара пленником этого камня.
Изнутри негромко ударили.
Маттиас присел у щели. Пахло сыростью, нагретым маслом фонаря — и ещё чем-то. Он отвёл фонарь в сторону, вдохнул снова.
Сухие травы. Спирт.
Так пахли лекарские лавки, больничные комнаты, сарай Оскара. Запах не был доказательством. Маттиас всё равно почувствовал, как на спине натянулась рубаха.
Между крышкой и внутренним уступом застряла серая нить. Он достал нож, осторожно подцепил её. Из щели вышел небольшой лоскут с рваным краем. На нём запеклась кровь.
Ткань оставалась прочной. Не истлевший клочок, который рассыпается в пальцах, а обрывок вполне целой одежды.
— Твоё?
Илар сравнил его со своим плащом и покачал головой.
— Кто ещё приходил?
— Никого не видел.
— Пока тебя не было внизу?
— Я не могу ручаться. Но чужих вещей не находил.
Маттиас положил лоскут на камень и ещё раз посветил в щель. Луч скользнул по нижней, внутренней стороне крышки. Там виднелись две царапины, потом ещё несколько. Он наклонил фонарь, стараясь не задеть ножом край.
«М. К.»
Он некоторое время смотрел на буквы. В таком положении начало сводить шею.
Илар подался ближе.
— Что там?
Маттиас отодвинулся, давая ему посмотреть, и убрал нож.
Два инициала. Любые два имени. Их могли процарапать вчера или много лет назад; Маттиас не знал. Но ткань не пролежала здесь восемьдесят три года. А вынул он её изнутри.
Пришлось вернуться к мысли, от которой до сих пор удавалось уклоняться: старик мог вовсе не просить помощи. Кто-то мог вернуть Германа, вложить ему нужные слова и дождаться, когда охотник придёт по указанному направлению.
Вместо того чтобы позвать людей, охотник дождался ночи и пришёл один.
— Утром сюда пришлют паладинов, — сказал Маттиас. — Сожгут всё к чёртовой матери. Наверное, так и надо.
Илар не ответил сразу.
Маттиас слышал собственный голос. Слишком ровный. Так говорят, когда уже приготовились спорить и ждут только удобного возражения.
— Уйти надо, — наконец сказал архивист. — Поставить караул. Вызвать тех, кто разбирается лучше нас.
— А дальше?
— Не знаю. Ты показал мне эти полосы. Я видел, как здесь гас Свет. Прежде чем что-то жечь, нужно понять, что удерживает печать.
Это был ответ, за который хотелось ухватиться. Маттиас снова посмотрел на запор.
Илар заметил.
— Я не предлагаю открыть.
— Ты даже не знаешь, что внутри.
— Именно.
Архивист подтянул раненую ногу, устраиваясь удобнее, и выдохнул сквозь зубы. Разговор пришлось прервать, пока боль не отпустила.
Маттиас прислонил фонарь к основанию круга.
— Если там мои буквы, я не могу просто уйти.
Илар посмотрел на него внимательнее.
— Твои?
— Маттиас. М. Второе тоже подходит.
Он не произнёс фамилии. После того как старик назвал его у себя за столом, это почему-то казалось важным.
— Что бы здесь ни было, — сказал Илар, — оно могло знать, кто придёт. А могло устроить всё так, чтобы ты поверил, будто знало.
Маттиас молчал.
— Ты ведь поэтому ещё здесь? — спросил архивист.
Крышка вздрогнула от удара. Со стыка посыпалась пыль. Второй удар прозвучал сильнее, третий отдался в подошвах.
Маттиас отступил, положив руку на тесак.
Внутри что-то зашуршало.
— Маттиас…
Голос был тихим. Ни мужским, ни женским — слишком слабым, чтобы различить. Илар выпрямился у стены.
— Маттиас Керн.
На этот раз отчётливо.
Маттиас посмотрел на архивиста. Тот смотрел на крышку, приоткрыв рот. Рядом с его коленом лежал футляр; один из листов наполовину выскользнул наружу.
— Кто ты? — спросил Маттиас.
Шорох прекратился.
— Открой.
— Нет.
Он сказал это почти с облегчением. На такую просьбу ответ находился сам.
После долгой паузы голос произнёс:
— Тогда Оскар останется здесь.
Маттиас почувствовал, как пальцы сильнее сжали рукоять.
— Оскар Левен мёртв.
— Да.
— Его душа ушла.
— Нет.
Камень был рядом. Достаточно сделать шаг, опуститься на колени, найти запор, который уже пытался сдвинуть Илар. Маттиас представил это с такой ясностью, что перестал двигаться совсем.
— Маттиас, послушай. — Архивист говорил тихо, но торопливо. — Оно уже знает, что тебе нужно услышать.
— Знаю.
— Тогда не отвечай.
Из-под крышки донеслось:
— Ты не отпустил его.
Маттиас всё-таки ответил:
— Что?
— Ты принёс его с собой.
Он посмотрел на сумку.
Взгляд был коротким, непроизвольным. Этого хватило. Илар перевёл глаза туда же.
— Что ты принёс?
Маттиас увидел комнату в Фалькенбрюке: поднятая половица, обгорелая тетрадь на столе. Собственное донесение, где было написано, что записи уничтожены. И этот человек рассказывает следователю, как охотник явился ночью в монастырь с вещью казнённого некроманта.
Либо ты, либо я.
Илар ещё сидел у стены, когда Маттиас выдернул тесак.
Он успел вскинуть предплечье. Лезвие рассекло рукав и руку, скользнуло выше, зацепив одежду у плеча. Архивист вскрикнул, ударился спиной о камень.
— Маттиас?!
Теперь он потянулся к мечу.
Маттиас шагнул ближе и ударил второй раз. Илар не достал рукояти. Его ладонь легла на грудь, пытаясь закрыть рану; кровь прошла между пальцами.
Он смотрел на Маттиаса. В этом взгляде ещё оставалось ожидание ответа.
— Зачем?
Маттиас не нашёл слов.
Илар медленно съехал по стене. Подбородок опустился на грудь, рука соскользнула. Несколько мгновений он ещё пытался вдохнуть.
Потом затих.
Маттиас стоял так близко, что кровь попала на носок сапога. На тесаке дрожал отсвет фонаря. Нужно было убрать оружие. Или проверить, умер ли Илар. Или сделать ещё что-то, что люди делают после такого.
Он не двигался.
Медальон на груди архивиста засветился.
Сначала Маттиас принял это за отражение. Потом увидел, как бледное свечение поднялось над телом, намечая плечо, склонённую голову. Черты не проявились. Свет вытянулся в сторону каменного круга.
Там постучали.
След над телом дёрнулся к щели. Медальон вспыхнул ярче, удерживая его ещё на мгновение.
— Ещё один, — сказали из-под крышки.
За голосом послышались другие. Шёпот накладывался на шёпот, слова распадались, прежде чем Маттиас успевал их разобрать.
Он знал этот слабый погребальный оберег. Такими снабжали церковных служителей, которым приходилось ездить в опасные места. Он должен был помочь душе отделиться после смерти.
Но бледный след тянуло в другую сторону.
Маттиас бросил тесак, схватил медальон и тут же обжёг пальцы. Руку не отнял. Свободной рукой сорвал с плеча сумку, нащупал вторую пластину Света, ту, что оставалась внутри.
Илар предупреждал его. Свет уже заставлял эту вещь отвечать.
Бледный след почти вытянулся над полом. Ещё немного — и он уйдёт под крышку.
Маттиас прижал пластину к медальону.
— Пусть умерший уйдёт.
Знакомые слова удалось произнести только со второй попытки. Он направил силу в знак, как делал после охот, когда рядом не было священника.
Круг ответил сразу. Полосы на полу потемнели; под крышкой загрохотало так, что Маттиас почувствовал удары коленями. Свечение рванулось от медальона, утончилось.
Он усилил Свет.
Кожа на пальцах горела. Маттиас стиснул зубы и держал, не пытаясь понять, что происходит со всем залом. Он умел упокаивать мёртвых. Перед ним был один мёртвый человек. Нужно было дать ему уйти.
Медальон треснул.
Комнату заполнил крик. Маттиас невольно пригнул голову. Бледный след над Иларом вытянулся, вспыхнул — и исчез, не достигнув щели.
Маттиас остался на коленях, прижимая почерневшую пластину к расколотому медальону. Воздуха не хватало. Он разжал пальцы не сразу: казалось, если отпустить сейчас, всё начнётся снова.
На полу лежал Илар. Ничего над ним больше не было.
— Один ушёл, — прошептали из камня.
Маттиас поднял голову.
— Один остался.
Он попятился, задел тесак пяткой и едва не упал. Клинок звякнул о камень. Этот обычный звук помог ему встать.
Нужно уходить.
⁂
Он поднял оружие. Вытер его о плащ Илара, провёл тканью по второй стороне клинка и остановился.
Меч архивиста всё ещё лежал на полу. Пальцы мёртвого не доставали до рукояти на ладонь.
«Что ты принёс?»
Больше Илар ничего не успел спросить. Не потребовал отдать сумку. Не сказал, что донесёт. Маттиас сам придумал следователя, донесение, приговор — и ударил.
Он убрал тесак в ножны. Пряжка не слушалась; пришлось взяться обеими руками. На обожжённых пальцах вздувалась кожа.
Тело осталось у стены. Маттиас не подошёл закрыть ему глаза. Сложенные листы лежали рядом, один угол намокал в крови. Он перешагнул через них и забрал с камня серый лоскут.
В сумке нашёлся кусок полотна. Маттиас завернул ткань с кровью, сунул свёрток в боковой карман. Затем поднял у лестницы первую пластину. Та была целой. У второй, которой он усиливал медальон, выгорела часть знака. Он убрал обе.
Фонарь. Нож. Сумка.
Тетрадь оставалась на дне. Маттиас проверил её через рубаху и затянул ремень.
Он осмотрел пол, силясь понять, где отпечатались его сапоги. В каменном зале почти нигде. Наверху — другое дело. Там грязь, порог, лестница. И на нём кровь.
При мысли о том, кто это увидит, прежний страх вернулся с такой силой, что Маттиасу пришлось остановиться. Он снова думал, как скрыть случившееся. Несколько минут назад эта мысль уже привела его сюда, к телу у стены.
Но оставаться он не мог.
На лестнице Маттиас придерживал фонарь здоровой частью ладони. Он поднялся на несколько ступеней, когда снизу позвали:
— Маттиас.
Теперь голос был знакомым.
Не то слабое бормотание, которое произносило его имя. Так говорил Оскар — немного глухо, с короткой паузой перед тем, что считал важным.
Маттиас застыл.
— Не открывай. Пока не поймёшь, что это.
Он не обернулся.
Несколько часов назад мертвец знал его имя. Потом камень заговорил о тетради. Если здесь умели узнавать такое, то, может быть, умели и говорить чужими голосами.
Или внизу действительно остался Оскар.
Маттиас сжал дужку фонаря, почувствовал боль и пошёл вверх.
Снаружи было холоднее. Дождь не возобновился. Он прикрыл фонарь, обошёл порог по сухим плитам, а у дороги несколько раз сошёл в траву, пересёк собственные следы. Это не стирало путь. Хороший следопыт увидит, что кто-то старался его запутать. Маттиас всё равно продолжал выбирать камни, прежде чем поставить ногу.
Назад он шёл быстрее, хотя усталость уже мешала поднимать сапоги. Ветки били по лицу. На склоне он поскользнулся, опёрся обожжённой рукой о ствол и выругался вслух.
Никто не ответил.
К рассвету показалась изгородь пастбища. В деревне ещё спали, но над одним из домов поднимался дым. Маттиас потушил фонарь и остановился за последним деревом.
Лукас спросит, где он был.
Маттиас попытался придумать ответ. Проверял кладбище. Услышал что-то. Не спалось. Каждая фраза требовала следующей, а он пока не мог удержать в голове даже первую.
У дома при часовне скрипнула дверь.
Лукас вышел во двор, затягивая пояс. Увидел Маттиаса и замер. Взгляд опустился к грязным сапогам, поднялся к рукаву. Пятно крови на серой ткани было заметно даже в предрассветном свете.
— Ты где был?