Атмосфера в автомобиле сгустилась, словно воздух стал плотнее и тяжелее.
Эйдан продолжал молчать — и это было совсем на него не похоже. Обычно он ловил каждый момент, чтобы подшутить надо мной, а потом ловко переводил всё в лёгкую близость, или засыпал вопросами, лишь бы разговор не затихал ни на секунду.
Я невольно чувствовала себя виноватой в нашем эмоциональном застое.
В голове крутились мысли: «Это из‑за меня. Зачем я вообще начала говорить о том странном узоре? Что, если это притянет какую‑то беду? Теперь он будет смотреть на меня иначе…»
«Обязательно нужно было выкладывать настолько неоднозначное?! — ругала я себя мысленно, готовая заслуженно ударить себя по голове. — Лучше бы свернула разговор ещё на моменте сказки… Почему я всегда оказываюсь в центре каких‑то загадок? Даже обычные отношения не умею поддерживать без лишних сложностей…»
По привычке я подтянула колени к груди и обхватила их руками, пытаясь занять как можно меньше места в пространстве. Чтобы заглушить давящую тишину и остановить поток уничижительных мыслей, я потянулась к панели управления и включила музыку — наугад, лишь бы разбавить эту неловкость.
Из динамиков зазвучала мелодия, а затем низкий, бархатистый голос запел:
«I’m thirsty for your soul and flesh,
Caught in this addictive mesh,
Love and lust in one fresh breath…»
Сначала я не вслушивалась — просто ждала, пока звук заполнит пустоту между нами. Но когда смысл слов дошёл до сознания, реакция оказалась слишком бурной.
– Упс! – воскликнула я, краснея до кончиков ушей. – Я не знала эту песню, не сразу поняла, о чём тут поётся… Прости! – Я поспешно потянулась к экрану, чтобы переключить трек.
Эйдан вдруг словно очнулся: как по щелчку пальцев, его лицо разгладилось, будто с него сняли невидимую маску. Вернулась привычная улыбка — та самая, от которой в уголках глаз собирались лёгкие морщинки, а у меня в низу живота просыпались бабочки.
Он мягко остановил мою руку, перехватив её в полпути к экрану — будто он заранее знал, как я поступлю в данном случае. Пальцы его были тёплыми, чуть шершавыми на подушечках, и от этого прикосновения по коже побежали мурашки. Он притянул мою ладонь ближе, не резко, а так, словно боялся спугнуть — будто я была птицей, готовой сорваться с ветки.
Его губы коснулись тыльной стороны ладони — почти невесомо, едва ощутимо, как касание первого весеннего снега.
Я невольно задержала дыхание, чувствуя, как учащается пульс. Затем он поднял глаза — взгляд его стал глубже, темнее, в нём заиграли искорки, которые я раньше замечала лишь мельком.
Бросив на меня хитрый, почти шаловливый взгляд, он чуть дольше задержал губы на внутренней стороне ладони — там, где кожа особенно нежная.
Тёплое прикосновение оставило после себя едва уловимый след, будто невидимую метку. Я почувствовала, как по руке пробежала волна тепла, поднимаясь выше — к запястью, к локтю, к самой груди.
На мгновение всё вокруг замерло: шум города за окнами автомобиля, гул двигателя, даже песня, звучащая из динамиков, — всё отошло на второй план. Остались только его глаза напротив, его рука, удерживающая мою, и это странное, волнующее ощущение, будто мир сузился до размера одного-единственного мгновения.
Он чуть отстранился, но пальцы не разжал. Уголок его губ дрогнул в полуулыбке, которая волшебным образом всегда заставляла меня улыбаться в ответ, даже когда я пыталась оставаться серьёзной.
– Оставь, – коротко бросил он, но голос звучал мягче обычного. – Мне нравится эта песня. И не из‑за того, что в ней какие‑то «грязные» вещи, – он слегка усмехнулся, – а из‑за её спонтанности. Она как ведро холодной воды: заставила меня вынырнуть из собственных мыслей.
Я не смогла сдержать ответной улыбки, чувствуя, как напряжение последних минут таяло, уступая место чему‑то новому — лёгкому, трепетному, почти невесомому, как то первое, едва заметное прикосновение его губ.
Несмотря на то что посыл песни совсем не соответствовал моменту, она всё же доиграла до конца.
Эйдан был прав: она каким‑то образом вернула именно ту атмосферу — светлую и позитивную, в отличие от того, что было раньше.
Я мельком увидела, как Эйдан нашёл трек и сохранил его на телефоне. Что он задумал — остаётся только гадать, но, зная его любовь к шуткам, могу поспорить: скоро эта мелодия будет встречать меня каждый раз, когда я ему позвоню. А пока я просто наслаждалась поездкой в университет — время в машине пролетело незаметно.
***
У самых ворот университета стояла Киара — прямая, напряжённая, с руками, скрещёнными на груди. Она явно кого‑то поджидала, и, как только заметила меня — я как раз выходила из парковочного места рядом с кампусом, — её лицо исказилось от негодования. Брови сошлись на переносице, губы сжались в тонкую линию. Но стоило ей разглядеть, что я держу за руку Эйдана, как выражение её лица мгновенно изменилось: плечи чуть опустились, взгляд смягчился. На секунду мне показалось, будто она мысленно выдохнула: «Неужто разрешился конфликт?»
Мы с Эйданом перешли дорогу к главному входу. Он вдруг намеренно развернул меня к себе и, с той же актёрской игрой, что всегда его отличала, слегка прижался щекой к моей щеке. Его дыхание коснулось уха, когда он шёпотом напомнил:
– Помнишь? Никому, – голос прозвучал едва слышно, но в нём сквозила настойчивость.
Я молча кивнула, стараясь унять сердцебиение, вызванное смесью смущения, тревоги и странного восторга. Чтобы не привлекать лишнего внимания — вокруг уже начали оборачиваться однокурсники, — я осторожно отстранилась, разрывая и тактильный контакт, и зрительный.
В тот же миг мою руку резко схватила Киара — так резко, будто выдёргивала вилку из розетки. Она потянула меня за собой, почти волоча по асфальту.
– Больно же! – не выдержала я, пытаясь высвободиться. – Почему так тянешь? Что случилось?
Она зашипела в ответ, не сбавляя шага:
– Ты совсем с ума сошла?! Мне тебе напомнить, о чём мы договаривались вчера? – её голос звучал приглушённо, но в нём звенела сталь.
Тут же, словно по щелчку, она сменила маску: лицо разгладилось, губы растянулись в лучезарной улыбке. Она обернулась к Эйдану и произнесла нарочито приветливо:
– Спасибо тебе, Эйдан, что позаботился о нашей потеряшке! На этом я её у тебя украду, не против?
Улыбка давалась ей с трудом — я буквально слышала, как за её скулами заскрипело от напряжения. Киара всегда так себя вела, когда была на грани эмоционального взрыва: внешне — идеально вежлива, а внутри — буря. В такие моменты лучше было не задевать её лишний раз.
Эйдан, напротив, играл роль добряка безупречно. Его улыбка выглядела почти искренней, взгляд — открытым и доброжелательным. Но я уловила в его глазах ту самую искорку — холодную, расчётливую. Всё это было лишь спектаклем для публики.
– Да, конечно, – легко согласился он. – Только будь аккуратнее с ней, она совсем недавно пришла в норму. Я вверяю её тебе.
С этими словами он отступил, коротко кивнул нам обеим и тут же растворился в толпе, присоединившись к компании других студентов.
Как только Эйдан отошёл на достаточное расстояние и смешался с толпой студентов, Киара резко остановилась, развернула меня к себе лицом и прошипела, понизив голос до опасного шёпота:
– О, прошу, просвети меня! Что это сейчас было? Ведь ещё вчера ты уверенно заявляла, что никаких чувств к нему не питаешь. И даже собиралась расставить все точки над «i» — помнишь? Но вот загадка века: какая волшебная извилинка подсказала тебе, что лучший план — это молча проигнорировать все мои звонки и сообщения? Может, стоило всё‑таки черкнуть пару строчек: «Не волнуйся, я остаюсь у Эйдана»?!
Я вздохнула, пытаясь собраться с мыслями. В груди клубилось странное ощущение — смесь вины, раздражения и какой‑то детской растерянности.
– Всё сложнее, чем кажется, – начала я осторожно, глядя куда‑то в сторону, на потрескавшуюся краску на стене. – Просто… я ещё не до конца понимаю своих чувств. Да, мы поговорили по душам — точнее, больше я говорила о себе, а он просто выслушивал. И в тот момент… – я запнулась, подбирая слова, – Он не перебивал, не пытался дать совет, просто был рядом. Словно он был...
– Идеальным? — язвительно предположила Киара, приподняв бровь.
– Да… – тихо подтвердила я, чувствуя, как краска приливала к щекам.
– Ты же буквально вчера говорила, что тебя жутко напрягает его эта безупречность — или я что‑то перепутала? – она тяжело вздохнула и закатила глаза. – Так к чему сейчас весь этот драматический спектакль? Послушай, сначала разберись в собственных чувствах, а не впитывай чужие, будто они твои! И что вообще творится? Больше всего меня злит твоё отношение ко мне! Получается, Эйдан для тебя важнее, чем я? Ты ему первому секреты выкладываешь, а я, значит, — пустое место?!
В такие моменты я снова ощущала себя десятилетней девочкой, которую отчитывают за разбитую вазу: спина напряжена, ладони потные, а в горле встал ком.
Мне не всегда нравилась эта чрезмерная опека со стороны подруги — её привычка разбирать мои поступки, как шахматные комбинации, — но и выстраивать границы с ней было настоящей морокой. Каждый раз я отступала, терпела, откладывала разговор о границах на потом.
Глубоко вдохнув, я подняла глаза. В груди сдавило так, будто воздух превратился в свинец, но голос прозвучал увереннее, чем я ожидала:
– Кира… – я произнесла это невольно, не успев подумать. – Прости, но я должна сказать: я понимаю твои добрые намерения. Правда. Но когда ты снова и снова напоминаешь мне, где я ошиблась и как надо было поступить… Я чувствую себя так, будто меня… растоптали. И мне очень больно. Разве я действительно этого заслуживаю?
Фраза повисла в воздухе, словно эхо выстрела. Слова вырвались сами собой — будто прорвали плотину, которую я так долго возводила, кирпичик за кирпичиком, чтобы сдержать бурю внутри.
Я опустила взгляд, сжала пальцы в кулаки, пытаясь унять дрожь. Голос, и без того едва слышный, дрогнул:
– Просто сейчас я не могу его бросить, – продолжила я тише, почти шёпотом. – Не могу — и всё. Мне так нужна его поддержка… особенно после всего, что я ему открыла. Это словно последняя опора — если её не будет, я просто рухну.
Как назло, слёзы навернулись на глаза, застилая обзор. Я моргнула, пытаясь их сдержать, но одна всё равно скатилась по щеке.
Говорить о своих чувствах всегда было тяжелее всего — особенно когда в детстве мне просто некому было их доверить. Когда каждое проявление слабости встречалось насмешкой или равнодушием.
Киара замерла: на мгновение её лицо смягчилось, в глазах мелькнуло что‑то похожее на раскаяние. Она приоткрыла рот, словно собиралась извиниться, но тут же сомкнула губы и тихо вздохнула.
– Ладно, – произнесла она уже спокойнее. – Давай договоримся: я не стану вмешиваться, если ты пообещаешь мне одну вещь.
– Какую? – шмыгнула я носом, вытирая щёку тыльной стороной ладони.
– Что ты будешь честна с собой, и со мной. Если что‑то пойдёт не так — сразу мне говори. Договорились? Я очень переживаю за тебя, да и тётя Сандра вся на нервах из‑за твоего отсутствия…
Я кивнула. В тот же миг я почувствовала, как дыхание выровнялось, а напряжение, будто тисками сжимавшее плечи, начало медленно ослабевать.
–Договорились, – сказала я почти шёпотом. – Спасибо, Кира. Ты даже не представляешь, как это важно.
Она улыбнулась — искренне, по‑доброму — и мягко похлопала меня по плечу.
– Пойдём, – кивнула она в сторону спортзала, обнимая меня за плечи. – Физра первым уроком. Если опоздаем, наш препод устроит нам целый марафон.
Я улыбнулась в ответ, впервые за день ощущая, что, несмотря на все сложности, у меня есть человек, который готов меня выслушать — пусть даже иногда он делает это слишком настойчиво.
🫧