ГЛАВА 1 - ДЕЙСТВИЕ
Санкт‑Петербург, 2020 год. Я родился здесь в 2001‑м, учусь на психолога. День начинался как тысяча других. Будильник прозвенел ровно в семь — я терпеть не могу эти «ещё пять минут»: от них весь день идёт наперекосяк. Налил кофе в ту самую кружку с котиком, которую мама подарила на первое сентября в одиннадцатом классе. Подумал: «Надо бы купить новую, эта уже надоела», — но тут же решил, что лень. Да и котик вроде ничего, пусть будет.
Пока пил, листал расписание: пара по общей психологии, потом семинар, потом окно. В голове крутилось не про Фрейда и не про когнитивные искажения, а про ерунду: хватит ли налички на булочку в столовой, надо бы закинуть денег на проезд, и ещё этот дурацкий долг по реферату, который я обещал сдать ещё на прошлой неделе. Обычные мысли, которые не цепляют, просто висят фоном, как тихий шум в комнате.
Надел куртку, проверил ключи — они звякнули привычно, ровно так, как должны. Вышел из подъезда. Утро было серое, но не мрачное: обычный питерский день, когда небо выглядит так, будто его нарисовали карандашом. Соседка‑бабушка стояла у двери, ворчала себе под нос. Я даже не вслушивался: она всегда ворчала по утрам, это было такой же частью утра, как запах кофе или звяканье ключей.
Я уже почти прошёл мимо, привычно не замечая её слов, когда она вдруг резко повернулась и почти выкрикнула:
— Чего ты тут стоишь и смотришь, идиотина? Нет бы помочь! Видишь, пакеты!
Я даже не сразу понял, что это ко мне. Пакеты я не видел, но интонация была такая привычно‑резкая, что я на секунду подумал: «Ну вот, опять». И просто шагнул вниз по лестнице, чтобы пройти мимо и не ввязываться.
А потом всё просто… выключилось.
Не было ни крика, ни вспышки, ни ощущения, что земля уходит из‑под ног. Просто мир на секунду пропал. Как будто кто‑то дёрнул рубильник.
Когда свет включился обратно, оказалось, что кусок времени исчез. Я стоял на улице, капюшон сполз, руки были в ссадинах, будто я за что‑то цеплялся, но я не помнил ни падения, ни того, как поднимался. Это было самое странное: не боль, не испуг, а именно пустота там, где должна быть память. Как будто из обычного дня вырезали сцену, а меня не предупредили.
Сердце забилось быстрее, но сначала не от страха, а от непонимания. «Что я пропустил?» — эта мысль крутилась в голове, как застрявшая пластинка. Я пытался вспомнить хоть что‑то: шаг, звук, ощущение перил под ладонью, — но там была только тишина.
И вдруг в этой тишине всплыло одно слово. Оно не пришло как воспоминание — оно просто появилось, готовое, как штамп: «убийца».
Оно ударило так сильно, что я пошатнулся. На секунду всё встало на свои места: и ссадины, и провал, и её неподвижное лицо, которое я будто видел краем глаза. Всё сходилось в одну страшную, чёткую картину. Я убийца.
А потом эта картина рассыпалась. Потому что она не могла быть правдой. Я не мог этого сделать. Я просто стоял, потом потемнело, потом я очнулся. Это просто паника, это мозг, который пытается собрать смысл из пустоты. У меня бывают такие мысли: навязчивые, липкие, они приходят и не уходят, пока не придумаешь им объяснение. На парах мы это разбирали: навязчивые идеи, ложные воспоминания, тревожная интерпретация нейтральных фактов.
Но даже зная все эти термины, я не мог отогнать эту мысль. Она сидела внутри, как заноза: «А вдруг это правда?»
Я натянул капюшон, прикрыл лицо маской — не чтобы спрятаться, а чтобы вернуть себе хоть каплю привычного порядка. Пошёл к остановке, где ждала Алиса. Всё ещё казалось, что если я буду делать обычные вещи — идти, дышать, смотреть по сторонам, — то реальность вернётся на место.
— Ты чего такой бледный? — спросила она, едва я подошёл.
Я хотел привычно отмахнуться, сказать «всё нормально», но слова не слушались. Они рассыпались, не складываясь в фразу. Вместо этого вырвалось:
— Да нет… Что может случиться со студентом, который живёт один на краю города…
Она тут же перебила:
— Убил кого‑то, что ли?
Я застыл. Пять секунд стоял с открытым ртом, по спине побежали мурашки. Мир на мгновение замер, и в этой тишине стало слышно, как громко стучит сердце.
— Шучу! Ты чего такой взвинченный?
— С чего ты это взяла?
— Мы с тобой на третьем курсе колледжа по психологии. Ты думал, этого не видно?
И вправду, я же учусь на психолога. А я плохо отыгрываю. Она лучшая в своём деле.
— Прости… Ты права. Что‑то и вправду случилось.
— Что‑то серьёзное?
Рассказать или нет? Что делать? Нужно срочно придумать хоть какое‑то объяснение… А я не мог. Потому что не знал, что сказать. Не потому что скрывал, а потому что сам не понимал, что произошло.
— Я съел что‑то, и теперь мне плохо.
— Что‑то съел?
Она меня подозревает?
— Ну да, а что?
— Да так, просто…
Она знает. Ну и что мне делать? Делать вид, что этого разговора не было?
— О, смотри, троллейбус приехал.
Уже в колледже, идя по коридору, я встретил своего куратора.
— Привет, ты какой‑то бледный сегодня. Всё хорошо?
Он тоже психолог, так что надо вести себя максимально естественно, а то ещё и он меня заподозрит.
— Он испорченную еду съел, и теперь его тошнит.
Она это сказала так, будто я её обидел. Надо с ней поговорить. Пройдя ещё немного и зайдя за угол, я спросил её:
— Что такое? Почему ты злая на меня?
— Я злая? С чего ты это решил? — сказала она грубым тоном.
— Я вместе с тобой здесь учусь.
— Ты меня обманываешь. Случилось что‑то очень серьёзное, ведь твоё поведение на остановке было слишком странным. Расскажи мне правду.
Боже мой, какая же ты… И что мне ей сказать? Что бы я ни сказал, она поймёт и ещё сильнее обидится. А если я ей скажу правду, то она позвонит в полицию.
— Я не знаю точно, что случилось, но, кажется, я… я…
Я не могу этого сказать вот так просто. Мне конец.
— Я убил…
… … …
Она посмотрела на меня как на зверя, которого надо держать в клетке до конца его жизни. Этого я и боялся. Пауза, после которой может измениться вся моя жизнь с ног на голову. Что скажут мои родители, когда узнают?
— Куда ты дел тело?
Что?.. Что? Она вот так открыто меня спрашивает и даже не презирает? Она… она какая‑то не такая. Её взгляд стал мрачным. Сердце стало биться чаще.
— Я не знаю, я ничего не помню.
— В суде это не прокатит. Где ты убил?
— В своём подъезде, вроде…
— Будь готов к тому, что детективы будут тебя допрашивать. Пойдём ко мне, поговорим там.
— Но у нас пара.
— Одна пара не может быть серьёзнее твоей проблемы.
— Но ведь если я расскажу тебе, то и ты будешь причастна.
— Нет, у меня есть право не говорить ничего.
— Окей, пошли.
Придя к ней, мы уселись у стола и просидели минуту, просто молча смотря друг на друга. Она начала разговор первой:
— То есть ты не помнишь, где ты оставил тело? Ты понимаешь, что, если ты его оставил в подъезде, то тебе конец с вероятностью 70 %. А если у подъезда была камера, то по времени полиция сможет определить, когда было совершено убийство, и ты в это время выходил из подъезда — ты будешь первым подозреваемым.
— Я… я…
— Ну, раз до сих пор никто не бьёт тревогу, то ты тело куда‑то всё же спрятал.
— Вспомнил…
Мы встали и вышли из её квартиры. Мы с ней шли по набережной Питера. Тут так красиво. Смотря на неё, у меня появляются какие‑то чувства. Я никогда их не чувствовал. Они такие приятные, будто в животе какао с маршмеллоу. Через два часа ходьбы мы пришли к кладбищу. Мы остановились у одного надгробия.
— Светлана Александровна? Ты спрятал тело рядом с другим?
Я, чуть опустив голову, смотрел круглыми глазами на неё. Мне нечего было сказать. Я не знаю, почему я сюда её привёл: тело само двигалось в этом направлении. Но через дрожь в зубах я как‑то выдавил из себя:
— Нет, тело рядом с деревом.
Мы кинули взгляд на большое дерево неподалёку. Мы подошли, и да, там было тело той бабушки.
— Её ты убил?
— Да…
— Давай тогда раскопаем могилу и спрячем тело в ней.
До тех пор, как она это сказала, я смотрел на неё виноватым видом, но теперь что‑то изменилось. Она не та, за кого себя выдаёт: не боится, голос не дрожит, спокойный вид, будто она прячет тела с пяти лет.
— Что с тобой не так? Почему ты мне помогаешь? Ты же можешь просто вызвать полицию, и меня посадят.
— Ты думаешь, что я оставлю тебя одного?
Она… она и вправду мне помогает. Сердце забилось чаще. Взгляд застыл на её глазах — карих, таких красивых.
— Но ведь если ты мне сейчас поможешь с телом, то ты станешь соучастницей преступления.
— Да. И я иду на эти риски ради тебя.
— …
Мы нашли лопату — она лежала возле забора. Я взял лопату и начал раскапывать могилу. Уже темнело, и надо было поторопиться. Раскопав могилу, мы увидели тело женщины. Разобрать было тяжело, но на вид ей лет сорок пять. Видимо, её тоже кто‑то убил. После того как мы закончили с телом, мы вышли за территорию кладбища.
— Нам нужно идти по лесу, чтобы камеры нас не видели.
— Да, ты права.
Что это? Мы разговариваем как убийцы. Это неправильно. С детства всех приучали к тому, что убивать — это плохо, и плохие люди понесут своё наказание. Мы тоже понесём наказание? Пройдя ещё три часа через лес, мы пришли к её подъезду.
— Пришли. Ты сегодня спишь у меня. Нужно обговорить все детали.
— Хорошо.
Мы встали и секунд десять смотрели друг на друга. Её глаза, губы и волосы… Я не замечал этого раньше. Она такая красивая.