Повар некротической кухни

Добро пожаловать в «Кормилицу» — центральный пищеблок «12-перстного Узла». Если Город Сердца — это мотор, то мы — его грязный топливный фильтр. Огромные своды кишки Эн-Хазиля за века покрылись копотью, слоями жира и костным нагаром. Кухня здесь — скорее полевой госпиталь, где пытаются реанимировать то, что сдохло ещё очень давно.

Эйра распахнула крыло мембранной двери. Раннее утро, а внутри уже вовсю кипела работа. Повара суетились, готовясь к первой подаче еды для работников верхних ярусов. Пахло прогорклым мхом, костяным крахмалом и сладковатым жаром варёной плоти.

— Осторожнее! — рявкнула Эйра, едва успев отшатнуться от носильщика с плодовой корзью фильтрованной жижи. — Вы что, решили утопить нас в этой бурде ещё до обеда? Куда столько тащите?

Носильщик только буркнул что-то себе под нос и тяжело двинулся дальше, расплёскивая по жилистому полу слегка вязкую полупрозрачную массу — основу для похлёбок.

Он двигался через Кормилицу между варочными полипами — огромными мясистыми наростами, вросшими прямо в пол пищеблока. Полипы медленно пульсировали жаром, а внутри их раскалённых полостей булькала зеленоватая вязкая жижа.

Пар поднимался к сводам плотными белёсыми слоями.

Тяжёлые тесаки мерно били о разделочные столы.

Повара работали молча и быстро, будто были частью единого механизма Обители.

Ошибок здесь не любили. Промедлений — тоже.

Поэтому Эйра не мешкала и сразу направилась к своему рабочему месту. Свинцовый кулон непривычно холодным грузом прилегал к груди, слегка приглушая шум пищеблока.

На костяной поверхности разделочного стола её уже ждали привычные ингредиенты некротической кухни: пожёванные желваки, бледные несветящиеся грибы-многоножки, носы трупожуев и останки судороги, всё ещё подрагивающие остаточными спазмами.

Сегодня работы хватало.

Кормилица готовила пайки для нисхождения Соскребателей в Тленные Пустоты — нижние дали Терминуса, где добыча встречалась редко, а Хаос звучал слишком близко. Путь туда занимал почти четыре цикла Обители.

Но в канун Великого Упокоения даже самые скудные трофеи Нижней Обители считались необходимыми.

Скрип чёрного входа вырвал Эйру из привычного рабочего ритма.

Звук прокатился по Кормилице неприятной царапиной, нарушив её пульсацию. Ещё несколько поваров одновременно подняли головы — их тоже зацепило этим скрежетом.

Из темноты зловонного прохода появились Соскребатели.

Их дыхательные спороузлы тихо шипели за спинами, прогоняя воздух через влажный мох и колонии фильтрующих насекомых.

С широких подошв, напоминающих утиные лапы, стекала густая серая жижа нижних уровней.

— О, легки на помине, — буркнула Эйра, даже не оборачиваясь. По запаху поняла.

Соскребатели вернулись с полночной смены. Выглядели они так, будто их только что выкопали, забыли отряхнуть и заставили ходить. Одежда до нитки пропиталась пылью мёртвых костей, а изъеденные нижними испарениями тощие тела казались прозрачными. Они тащили высушенные плодовые оболочки, доверху набитые серым лишайником и костяными наростами.

— И это всё? — Эйра брезгливо ткнула пальцем в одну из оболочек, отчего та жалобно хрустнула. — Этот лишайник сухой, как совесть нашего торговца. Чем мы, по-вашему, должны кормить смены? Этим гербарием?

Соскребатели понуро молчали. Спорить с поваром — себе дороже. Они прекрасно знали: если повар затаит обиду или будет недоволен работой, шлака и песка в их порциях окажется больше, чем еды. А грызть камни на завтрак никто не любил.

— Мы старались, — хрипло выдавил один из них, несмело переминаясь с ноги на ногу. — Сегодня на рёбрах почти ничего не наросло. В последнее время они даже плесенью приличной обзавестись не могут.

Со стороны раздался издевательский смешок Сисидора. Шеф с вечно кислым лицом мог испортить аппетит одним своим видом:

— Ну, пойдите и скажите это тем, кто останется голодным... Хотя погодите. Это ведь будете вы. Какая ирония, правда?

Соскребатели заметно напряглись, но Эйра тихо шикнула на них:

— Лучше молчите. Еда будет. Сегодня приволокли много водяной жижи. Так что пустой бульон с ароматом надежды достанется всем.

Работяги заметно расслабились. Один из них едва заметно кивнул Эйре, безмолвно благодаря за то, что сегодня их желудки не будут петь траурные марши.

Когда бедолаги ушли, Шеф скривился так, будто только что лизнул покойника:

— И почему эту гадость вообще пускают на мою кухню? Противно. От одного их вида моё кулинарное вдохновение скукоживается, как питательная культура в мёртвом сосуде...

— Успокойся, — отрезала Эйра, не поднимая взгляда.

Нож с сухим хрустом врезался в пласт пересушенного лишайника. Она продолжила шинковать его короткими, жёсткими движениями, и тонкие серые хлопья посыпались на стол.

— В Обители долго не смотрят, кто ты сегодня. Достаточно одной ошибки — и уже завтра будешь вместе с ними ползать по рёбрам. Окажись ты на их месте, Сид, я бы всё так же налила тебе полный черпак.

— А я бы тебе не налил, — процедил тот.

Тесак сорвался из его руки с коротким металлическим визгом и врубился в жилистый пол у самых сапог Эйры. Жилистые плиты дрогнули, будто Обитель недовольно повела мышцей.

— Ты так поёшь только потому, что сама от этих теней недалеко ушла. Одно твоё имя — скверна, Эйра. От тебя за версту несёт изнанкой. А за контроль твоей скверны отвечать мне!

— Слышь, ты, обрубок хряща! — вмешалась Лоранн. Повариха с силой грохнула тяжёлым костяным половником по разделочному столу, отчего вязкая жижа в варочных полипах испуганно дрогнула. — Хватит к девчонке цепляться! Иначе будешь у меня вместо костяного крахмала в супе булькать. Огрею так, что даже бог в глубине перикарда зашевелится!

Сисидор обомлел от злости. Он хотел было огрызнуться и поставить свою работницу на место, но воздух в кухне внезапно стал густым и липким. Спор оборвался на полуслове.

В проёме главного входа застыли Архонты Предела. Их появление не сопровождалось суетой — это было движение самой Обители, размеренное и неотвратимое, как трупное окоченение. В тусклом фосфоре грибов они выглядели не живыми воинами, а монументами вечного Порядка.

Это были танатопрактики Эн-Хазиля — хранители Предела между жизнью и смертью. Те, кто зашивал разрывы в плоти бога, вырезал паразитов и следил, чтобы Предвечный Сосуд не сорвался ни в окончательное разложение, ни в пробуждение.

Белизна их доспехов, вживлённых в саму плоть, казалась кощунством на фоне копотных стен «Кормилицы». Никакой суеты, ни одного лишнего жеста. Лица, скрытые за масками, были обращены строго вперёд — им не нужно было смотреть, чтобы видеть этот мир. Они несли в себе Порядок, за занавесом которого всегда скрывается топор палача.

Вдвоём они бережно, почти ритуально, опустили на плиты жилистого пола тушу Костяной Вши. Крупный паразит ещё содрогался, его хитиновые лапы чертили на полу неровные круги, но в этом движении уже не было жизни — только угасающий пульс.

Архонт сделал шаг вперёд. Его голос лился плавно, резонируя с пространством вокруг, словно церковный хорал, исполняемый в пустом склепе. В этом звуке было слишком много мёртвой гармонии, от которой зубы сводило сильнее, чем от любого крика.

— Предвечный Сосуд очищен от скверны увядания, — произнёс он, и каждое слово ложилось на уши поваров тяжёлой плитой. — Праздник Великого Упокоения требует безупречности. Извлеките благословенную Ламину этого паразита, дабы укрепить дух тех, кто держит каркас мира. Остатки же... — маска медленно повернулась в сторону притихшего Сисидора, — отдайте тем, чьё существование оправдано лишь служением нижним ярусам.

— Всё будет исполнено согласно воле Предела, — произнёс Сисидор вслед Архонтам.

Они развернулись одновременно, как единый механизм, и исчезли за мембранной дверью, оставив пищеблок тонуть в тяжёлом запахе абсолютного, безупречного высокомерия.

Несколько секунд кухня молчала — только полипы лениво булькали густой жижей да потрескивал жир в костяных жаровнях.

Потом Сисидор повернулся.

— Этим займёшься ты.

Палец жёстко ткнул Эйру в плечо.

Она раздражённо повела лопаткой, сбрасывая его руку.

— Только не говорите, что эта тварь ещё держит переход, — сказала Лоранн, косясь на тушу Костяной Вши.

— Держит, — отозвался Сисидор.

В его голосе мелькнуло что-то мерзкое, почти довольное.

— А значит, наша любимица снова полезет руками между жизнью и смертью.

Несколько поваров сразу отступили от разделочного стола.

Кто-то торопливо начертил у груди защитный знак Предела.

Эйра тихо выругалась сквозь зубы.

Работа с Ламиной всегда портила ей вибрацию. После неё Обитель ещё долго звучала в костях неправильно, будто её собственный ритм на время выпадал из общего пульса.

— Раз Архонт приказал...

Она тяжело выдохнула.

— Значит, надо делать.

Эйра подошла к туше.

Костяная Вша всё ещё слабо подёргивалась. Хитин влажно поблёскивал в свете грибного фосфора, а между пластинами панциря медленно сочилась густая зелёная слизь.

Она осторожно провела ладонью по холодному хитину.

И почти сразу замерла.

Там, где её пальцы касались плоти, проступал болезненно живой оттенок — словно плоть на мгновение вспоминала, каково это: дышать, чувствовать, быть.

Эйра резко отдёрнула руку. Внутри тела болезненно дёрнулось её эхо.

На миг ей показалось, будто по ту сторону её скверной вибрации что-то ответило на прикосновение.

Свинцовый кулон под одеждой внезапно нагрелся, почти обжигая кожу.

Тяжесть металла будто придавила рвущуюся внутри дрожь, не давая ей расползтись по телу.

Эйра замерла на несколько секунд, выравнивая дыхание.

Медленный вдох.

Выдох.

Она заставила собственный ритм снова совпасть с пульсом Обители.

Извлечение Ламины считалось одной из самых неприятных некротических практик.

Сама природа перехода считалась нестабильной. Она рождалась в тот миг, когда плоть переставала быть живой материей и ещё не успевала стать окончательно мёртвой. Это было резкое изменение состояния. Будто вода, внезапно обращённая в пар.

Удержать такую энергию в обычном помещении было сложно.

Если ритуал проводился рядом с активными потоками энергии, Ламина начинала рассеиваться, ускользая в общий резонанс. Энергия перехода смешивалась с вибрациями сектора, впитывала в себя окружающий шум, запахи, дыхание, даже эмоциональный след присутствующих. Такая некротика считалась «грязной» — нестабильной и почти бесполезной для тонкой работы.

Именно поэтому тушу Костяной Вши перенесли в Ибу — специальное помещение внутри Кормилицы, предназначенное для ритуалов извлечения.

Комната была небольшой и почти герметичной. Стены покрывал толстый слой пыли и липкого серого налёта. Здесь воздух казался плотнее, будто само пространство устало удерживать внутри слишком много смертей.

После каждого ритуала помещение менялось: воздух густел, звуки становились тише, а тени — глубже.

С каждой улавливаемой частицей Ламины тяжёлый запах жира и старой серы начинал расслаиваться. Воздух становился невозможным: в один вдох Эйра ощущала могильный холод, от которого немело нёбо, а в следующий — приторную сладость живого тела.

Энергия перехода не жгла кожу. Она проникала глубже.

Низ живота внезапно свело душной, древней судорогой. Там, где обычно теплилось ощущение жизни, словно открылась воронка, готовая вытянуть из неё всё живое без остатка.

Это был не страх боли. Это был страх исчезновения. Инстинкт выживания сжимался внутри тугим узлом.

По углам помещения тлели чаши с густыми эссенциями масел и высушенных грибов. Их терпкий густой аромат заполнял комнату тяжёлым дымом, приглушая лишние запахи и успокаивая нестабильные потоки, а также нервную систему проводника.

Без этого проводить ритуал было неправильно, так как энергия перехода слишком чутко реагировала на окружающую среду.

Ламина отделялась вместе с душой существа. И потому её нельзя было просто вырвать или схватить силой. Грубое вмешательство разрушало структуру, превращая энергию в бесполезный хаотический выброс.

Именно поэтому ритуал требовал мягкости.

Эйра замерла, медленно погружаясь в транс, ощущая, как по телу разливается странный покой разложения — не пугающий, а почти манящий. Мысли блекли одна за другой. Обиды, тревоги, воспоминания — всё становилось далёким и ненужным. Будто сама Обитель тянулась к ней снизу, предлагая лечь, раствориться и перестать сопротивляться.

На мгновение Эйре показалось: если она сейчас сделает слишком глубокий выдох, её сознание просто вытечет наружу, оставив после себя пустую оболочку.

Ритуал всегда начинался одинаково.

Во время извлечения Эйра становилась не человеком, а самой формой смерти — спокойной, принимающей и бесконечно терпеливой.

Она не убивала.

Она уводила.

Ладонь медленно скользнула по хитину Костяной Вши. Под пальцами ощущались остаточные судороги жизни — слабые, почти детские импульсы тела, которое ещё не понимало, что уже всё кончено.

Эйра медленно двинулась вокруг туши, начиная ритуальный напев.

Не молитву.

Не заклинание.

Колыбельную для угасающего сознания.

Голос звучал тихо, почти шёпотом, но вибрации Ибу подхватывали его, растягивая слова по всей комнате.

— Спиии... Пред тобой раскрывается тьма.

Бездна так глубока — явь уже далека.

Да иссякнет жизни река...

Ламина не просто сопротивлялась — она въедалась под кожу, тянулась к сознанию.

Каждый раз, когда пальцы Эйры касались хитина костяного паразита, внутри неё что-то испуганно сжималось. Энергия перехода была липкой, мягкой, почти ласковой. Она чаровала так, что на мгновение забываешь дышать.

Ловля этой энергии требовала чудовищной концентрации. Напряжение проходило сквозь мышцы прямо в кости.

Эйра чувствовала, как предплечья начинает ломить изнутри, будто кости медленно скручиваются и трутся друг о друга, пытаясь удержать равновесие между остаточным теплом жизни и наступающим холодом распада.

С каждым словом Ламина становилась мягче.

Эйра чувствовала, как память тела Вши начинает угасать. Судорожные остатки боли растворялись. Лишнее тепло медленно покидало плоть.

Она словно укутывала сознание существа плотным покровом покоя, не позволяя страху разорвать переход.

Следующий этап происходил резко.

Будто сама реальность внезапно теряла сцепление с телом.

Костяной паразит дёрнулся всем телом в последнем биологическом выбросе. Каждая клетка туши будто одновременно пыталась удержать жизнь и отпустить её.

Именно в этот миг Ламина начинала постепенно покидать пределы тела.

Эйра удержала поток между ладонями, чувствуя, как энергия смерти становится почти физической — вязкой, тёплой и хаотично пульсирующей.

Но голос её не дрогнул.

— Тонкими нитями, призрачно зыбкими

Тянется к сердцу безжалостный страх.

Твой свет тлеет во мгле...

Так позволь забрать мне

И увести за собой

В мир, где есть только покой...

Следующий этап назывался Освобождением структуры.

Здесь энергия окончательно покидала тело.

Сила, удерживавшая форму существа, его остаточная жизнеспособность, память плоти и сама субъективность создания — всё начинало распадаться, переходя в чистый поток нефильтрованной Ламины.

Эйра держала её между ладоней, словно что-то живое.

Ламина дрожала, суетилась, пыталась вернуться обратно в тело, которое уже не могло её удержать.

И Эйра вновь запела мягко, почти шёпотом:

— Память развеют века…

Сосуд опустел для тебя.

Ступай за пределы глубокого сна,

Где вечность хранит имена…

В этот момент энергия становилась особенно буйной.

Теперь Ламина больше не принадлежала телу. Она превращалась в чистый потенциал, стремящийся соединиться со всем вокруг сразу.

Именно здесь требовалось отсечь душу. Если использовать Ламину вместе с душой существа, результат получался слишком живым.

В эти мгновения ощущения Эйры выходили далеко за пределы Обители. Пространство казалось больше, чем мир, который она знала. Будто за тканями мёртвого бога существовало что-то ещё — огромное и бесконечно живое.

Воздух больше не дышал вместе с ней.

Теперь он давил. Заставлял энергию перехода буквально впрессовываться в руны удержания на кожаном мешочке.

Мешочек бился в её пальцах, как пойманная птица.

Когда ты отсекаешь душу от Ламины, она беззащитна. Но по правилам нельзя давать ей погибнуть, поэтому приходится пропускать её по своим потокам. В эти короткие моменты перенаправления души в Обитель Духов связь умершего существа с проводником завязывается достаточно крепко. Из-за этого, когда ритуал заканчивался, возникали очень неприятные побочные эффекты.

Эйра тяжело опёрлась о стол. Руки ходуном ходили от пережитого транса, низ живота неприятно ныл остаточным эхом смерти. В груди тянуло рваной слабостью, словно там проходили не сосуды, а оборванные нити.

Поэтому никто не любил этот ритуал. Он каждый раз погружал в проживание собственной смерти и боль разрыва связи.

— Вот сквернота, — хрипло выдохнула она. — Как гадко...

Всё закончилось, но Эйра ещё несколько мгновений продолжала сидеть неподвижно, сжимая тёплый мешочек Ламины между ладонями.

В Ибу снова стало тихо.

Только теперь эта тишина ощущалась иначе — не как покой, а как отсутствие чего-то, что ещё мгновение назад было рядом.

Она медленно опустила мешочек на алтарь и привалилась спиной к стене.

Внутри было пусто. Будто из её рёбер осторожно вытянули чужое присутствие, а тело всё ещё не могло смириться с тем, что осталось одндёрнуо.

Эйра прикрыла глаза.

После извлечения всегда наступал этот момент.

Она медленно провела ладонью по лицу и заставила себя вдохнуть глубже.

Сейчас ей хотелось только сидеть и не чувствовать вообще ничего. Однако Кормилица продолжала жить своим ритмом. За стенами кипела работа. Мир не собирался останавливаться ради её опустошения.

— Скверный ритуал... — едва слышно выдохнула Эйра. Голос прозвучал чужим.

Она ещё немного посидела на полу, глядя в серую пустоту между плитами, прежде чем заставила себя подняться.

Свинцовый кулон тяжело качнулся у груди. Его вес действительно помогал собраться. Напоминал, где заканчивается она и начинается всё остальное.

Эйра машинально коснулась его пальцами и замерла на несколько секунд, прислушиваясь к собственному дыханию.

Холод металла приводил в себя. Не давал провалиться глубже в липкое послевкусие ритуала. В чужую смерть. В пустоту, которая остаётся после.

Эйра устало провела ладонью по лицу.

— Хватит... Пора бы привыкнуть.

Она и раньше проводила извлечение. И будет проводить снова.

— Лучше занять руки работой, чем продолжать сидеть здесь и слушать собственные мысли.

Жизнь пищеблока уже втягивала её обратно в привычный ритм.

Эйра медленно выдохнула, поправила ремни на поясе и подошла к туше Костяной Вши. Отсекла одну из задних лап. Хруст хитина коротко щёлкнул в тишине.

После чего она направилась обратно к своему рабочему месту.

Повара хаотично двигались между котлами, швыряли в кипящую жижу нарезанные грибы и костяную муку. Шеф опять отчитывал поваров за нерасторопность, ругань перекрикивала шипение жира и гул пищеблока.

Эйра молча взялась за работу.

Разделочный тесак привычно лёг в ладонь. Пальцы ещё неприятно подрагивали после ритуала, но привычные движения постепенно возвращали ощущение устойчивости. Нарезать. Бросить в варево. Размешать. Проверить густоту жижи. Снова нарезать.

Работа всегда помогала заглушить лишние мысли. Кажется, для этого она и создана.

Эйра уже почти втянулась обратно в ритм Кормилицы, когда внутри вдруг что-то дрогнуло. Слабо. Почти незаметно. Будто под рёбрами на мгновение шевельнулось чужое эхо.

С кончиков её пальцев в кипящее варево сорвались три золотистые искры.

Крошечные частицы её собственной скверны.

Жижа в котле тихо вздрогнула.

А затем вся Кормилица сбилась с дыхания.

Вибрация пищеблока резко изменилась. Тяжёлый запах серы, тины и жира словно вырвали из воздуха. И на его место пришло невозможное.

По кухне медленно разлился неуместный здесь аромат озона с едва уловимыми нотами дождя.

Запах был настолько чуждым этому месту, что у Эйры мгновенно свело внутренности. Она ощутила свою чужеродность даже на кухне.

Кормилица никогда так не пахла. Не могла пахнуть.

Лязг половников стих один за другим. Повара замерли у котлов. Кто-то медленно обернулся. Даже варочные полипы будто начали пульсировать иначе.

— Эйра... — голос Сисидора прозвучал слишком громко. — Что. Ты. Сделала.

Он уже шёл к её котлу, а остальные повара расступались молча и настороженно, словно жар теперь исходил не от варева, а от неё самой.

Эйра судорожно сжала пальцы.

— Что ты туда добавила?! Зачем испортила хлеб?!

— Я... ничего! Всё по рецепту! Может, вошь дурная попалась...

Пока повара злились на неожиданный аромат, Эйра мысленно перебирала запахи в своей коллекции склянок. Каждая колба хранила момент из другого мира, и теперь она ловила новые ноты прямо из варева. Это был не просто аромат, а память, которую ей захотелось сохранить.

Сисидор окунул пальцы своей костяной руки в хлебную жижу.

Это было важное правило его алхимической кухни: повара не пробуют еду на вкус. Они проверяют её на сопротивляемость реальности. Если после погружения руки в чан жидкость не обжигает её и не откусывает пальцы, значит, блюдо удалось. Искусство заключалось в том, чтобы заставить мёртвое служить ещё более мёртвому.

— Вошь нормальная, а ты в последнее время зачастила портить продукты, — Сисидор смотрел на неё с заметной взволнованностью. — Эйра, повара не просто готовят еду. Мы извлекаем пользу из тлена. Используем метафоры трансформации. Работаем с балансом. А у тебя переход опять выворачивается не туда! Твой хлеб жжётся. Не хватало ещё, чтобы он кому-нибудь язык откусил. Скажи мне, что опять пошло не так?

— Шеф, я... я просто потеряла контроль над своим Эхом. Ритуал ослабил мою бдительность.

Главный повар бросил в котёл горсть праха заражённых, и варево вспыхнуло фиолетовым, выбрасывая в воздух запахи, незнакомые этому миру: старой библиотеки, солёного моря и выцветшей бумаги, которой никогда не существовало в Обители. Он продолжал вываривать прах, пока смесь не перестала выть.

— Вот теперь смотри. Так правильно. Так это делается! Это уже не еда. Это причастие! Каждый черпак этого — украденная секунда чьей-то жизни, превращённая в топливо для нас. Вот так всё должно выглядеть. А от тебя одни проблемы. Я больше не могу терпеть твоих ошибок. Ты подвергаешь опасности весь пищеблок. Иди отсюда. Ты свободна.

Шум мгновенно стих.

В дверях застыл начальник горизонта Висцер. Он как всегда смотрел на поваров усталым, понурым взглядом.

— Я пришёл напомнить о регламенте перед Великим Упокоением. Рацион — строго по списку. Никаких излишеств для низших. Архонты требуют чистоты. Также не забываем о пайках для Соскребателей. Сегодня они уже должны быть готовы.

Эйра выпрямилась, сжимая половник как боевой топор.

— Висцер, — произнёс шеф с утончённой иронией, — чистота — это отлично. Может, тогда прикажете Соскребателям мыться чаще? А то от их зловонности у меня суп сворачивается. Чувствуете странный запах? Это они атмосферу нам портят.

Он втянул воздух.

Различать запахи ему было всё труднее. Годы среди тлена, гнили и алхимических испарений давно превратили большинство ароматов в неразличимый фон.

Но этот запах он почувствовал.

Едва уловимый.

Озон.

Совершенно неуместный среди вони пищеблока.

Висцер нахмурился.

— Да, действительно. Странный запах...

На мгновение его взгляд скользнул по кухне и остановился на Эйре.

Сердце девушки болезненно ухнуло вниз.

В этот миг она ощутила на себе взгляд.

Не Висцера.

Что-то другое.

По спине пробежал ледяной озноб.

Ей показалось, будто сама Обитель заметила её.

Будто стены перестали быть просто стенами.

Будто жилистый пол под ногами прислушивался.

Будто за бесчисленными слоями плоти, костей и тлена что-то медленно повернулось в её сторону.

Что-то, чему не следовало знать о её существовании.

Но никто, похоже, не заметил ничего необычнее запаха.

А Висцер лишь едва заметно кивнул шефу и направился к выходу.

Напряжение в кухне постепенно ослабло.

— Смотри-ка, тебе повезло, что именно он пришёл сейчас, а не Архонты. И повезло, что он поверил мне, — прошипел Сисидор, когда шаги Висцера стихли. — А теперь поди прочь с моей кухни.

Эйра, побледневшая сильнее обычного, медленно побрела прочь.

Она чувствовала, что теперь избежать последствий уже не получится.

Она опустилась где-то посреди площади распределения ресурсов, глядя в пустоту.

В голове билась только одна мысль:

Жизнь в Обители пахнет гнилью.

И если ты пахнешь жизнью — ты уже труп.