Чей это некроз на моём пороге

Вечерний ритм Обители всегда был медленнее утреннего.

Будто Эн-Хазиль уставал поддерживать собственный сон.

Эйра сидела на одной из перепонок между жилыми ячейками и смотрела вниз.

Весь сектор лежал перед ней как на ладони.

Светящиеся грибы мягко подсвечивали влажные стены. Между сводами мерцали огни, а где-то внизу, на самом дне жилого колодца, тянулись, казалось бы, нескончаемые вереницы тленников.

Сектор живота никогда не знал покоя. День за днём по его жилам текли тысячи работников, занятых бесконечным трудом. Будто смерть бога была лишь очередной трудностью, а не концом всего сущего. Сама Обитель словно отказывалась принимать неизбежное, цепляясь за жизнь с упорством, достойным её умирающего божества, удерживая своего создателя на зыбкой грани между жизнью и смертью.

Где-то глубоко в недрах Предвечного прокатилась знакомая вибрация.

Стены едва заметно дрогнули. Этот ритм прошёл сквозь тела тленников, возвещая о смене Пульса.

Для Обители это значило почти то же самое, что закат для миров под настоящим небом. Время конца одного из бесчисленных дней в нутре этого божественного сосуда. Момент погружения в ещё более глубокую фазу божественного сна.

Только внутри Эйры всё было совсем не так, как всегда.

Она поднесла пальцы к носу.

Запах её странного варева всё ещё оставался.

Слабый. Почти исчезнувший.

Но всё ещё живой.

Свежий запах.

Эйра резко опустила руку.

Нельзя.

Такие запахи не должны существовать. Не в этом мире...

Она сняла с пояса маленькую склянку с любимым ароматом — сырой мох, костная смола и табак черевоплодника.

Осторожно поднесла её к лицу и медленно вдохнула.

Смола отдавала сухим теплом, влажный мох приносил прохладную свежесть соляных гротов, а терпкий табак мягко оседал в груди, вытесняя тяжёлый запах Обители.

На одно короткое мгновение мир снова стал привычным.

Правильным.

Это было её личное успокоительное. Смесь, к которой она возвращалась всякий раз, когда пространство начинало давить слишком сильно.

Но в этот раз аромат не смог заглушить беспокойное сердце.

Её всё ещё не покидало ощущение чужого взгляда.

Казалось, что на неё смотрят стены.

Будто после истории в Кормилице на её эхо отреагировал сам бог — как на то, чему здесь не полагалось существовать.

Как на ошибку собственной природы.

Она попыталась отмахнуться от этой мысли, но безуспешно. Страх и вина всё сильнее сжимали её грудь.

— Эйра!

Голос Сисидора раздался из одного из дальних проходов, выдёргивая Эйру из вязкого плена собственных мыслей.

— Шевели костями! Лоран уже накрывает на стол!

Она поморщилась, приходя в себя.

— Это угроза или приглашение?

На несколько секунд повисла тишина.

— Да чтоб тебя Хаос сожрал! — рявкнул Сисидор. — Иди жрать, тебя ждёт серьёзный разговор.

Эйра тяжело вздохнула. Ещё какое-то время она сидела неподвижно, собираясь с силами. Затем поднялась с перепонки. Спина тут же отозвалась глухой болью, но оставаться на месте было ещё невыносимее. Похоже, спокойно переварить сегодняшний день ей всё-таки не дадут.

Тяжёлый, землистый запах мхового бульона встретил её ещё на подходе к столовой, въедаясь в поры одежды. Кухня, вырубленная прямо в толще окаменевшей плоти Древнего, сочащейся солями, сегодня казалась удушающим склепом.

Лоран уже расставляла миски по иссечённому костяному столу. Её движения были непривычно резкими, нервными — донышко посуды слишком хлёстко ударялось о костяную столешницу, неприятным эхом отдаваясь в ушах.

Сисидор уже сидел за столом. Он не кричал, не ругался, а просто замер, мрачно уставившись в чашку с остывающим, подёрнутым сизой плёнкой настоем.

Плохой знак. Очень плохой.

Обычно, когда он молчал, это означало, что у кого-то из его кухонных рабов погибла очередная партия питательной жилы или кто-то её безнадёжно испортил. Но сейчас... Сейчас от его молчания веяло могильным холодом. Сисидор до белизны сжимал пальцами края чаши, и Эйра знала, что виновата. Знала, из-за чего шеф выглядел так, будто его самого пустили на фарш.

Она осторожно, стараясь не привлекать лишнего внимания, опустилась на своё место. Сглотнула вязкую слюну и попыталась прощупать почву, пока тишина окончательно её не раздавила.

— Ну что? — как можно тише выдавила она, силясь сохранить спокойное лицо. — Насколько всё плохо, Сид?

Сисидор медленно, будто преодолевая сопротивление невидимой тяжести, поднял взгляд. Его глаза, обычно живые и суетливые, теперь казались двумя сухими колодцами, полными чистой, незамутнённой тревоги.

Эйра почувствовала, как волоски на затылке встали дыбом.

Сисидор резко выпрямился. Чаша с глухим стуком ударилась о кость, расплескав жидкость. Схватив засаленную ветошь, он принялся с яростью тереть стол, будто пытался отскрести от него саму память о её глупости. Тряпка жалобно хрустела в его руке.

— Ты хоть понимаешь, что ты натворила?! — его голос сорвался на сиплый, клокочущий шёпот, от которого у Эйры окончательно пересохло в горле. — Если Ингигу узнают, что на нашей кухне продукты начали, мать их, воскресать, нас всех пустят на удобрения для Нижних садов! И это в лучшем, слышишь меня, в самом милосердном случае!

— Сид, прекрати... — попыталась вставить Лоран, но её голос потонул в лавине панического гнева.

— В худшем — нас заставят жрать твой проклятый солнечный суп, пока мы не лопнем от грёбаной святости!

— Да я ничего не оживляла! — Эйра резко подалась вперёд, упираясь ладонями в обшарпанный край стола.

— Ну да, конечно! — Сисидор картинно всплеснул руками, едва не задев подвешенные к потолку связки сушёных кореньев. — Госпожа Жизнь лично соизволила овеять мне весь пищеблок своими «благовониями» просто потому, что у неё случилось игривое настроение! А ты тут вообще ни при чём!

Эйра демонстративно закатила глаза, хотя внутри у неё уже зашевелился холодный червь панической атаки.

— Очень смешно, Сид. Истерика тебе не идёт.

— Мне тоже было смешно! — Сисидор резко оборвал свой шутовской тон, наклоняясь к ней так близко, что Эйра почувствовала горький запах пережжённого некроза. — Было очень, очень смешно. Особенно когда на пороге появились Архонты...

Слова упали как тяжёлые капли густого воска.

Улыбка мгновенно сползла с лица Эйры.

В горле пересохло.

— Архонты?..

— Да! Архонты! — Сисидор ткнул в неё жёлтым от специй пальцем. — Устроили мне такую дотошную проверку, что мне до сих пор не по себе. Расспрашивали про каждого работника, про каждую щепотку приправ и, клянусь Бездной, про каждую дохлую грибницу за последние два цикла! Они заглянули даже в те щели, о существовании которых я сам забыл!

Лоран, до этого тихо стоявшая в стороне, бесшумно подошла и поставила перед Эйрой миску с мутным бульоном.

Пар, поднимавшийся от него, вдруг показался ей удушливым.

— Сид, остынь... Ей и так не по себе.

— Нет, Лоран, дай мне закончить! — Он отмахнулся от неё, как от назойливой мухи, и снова впился взглядом в Эйру. — Ты даже близко не представляешь, в какую беду нас втянула.

Эйра почувствовала, как желудок скрутило тугим, болезненным узлом. Бульон перед ней внезапно стал выглядеть тошнотворно.

— Кто донёс? — тихо спросила Эйра.

Значит... мне не показалось.

Стены действительно наблюдали за мной.

— Понятия не имею, кто донёс, — Сисидор тяжело, со стоном, опустился на колченогий стул, будто из него разом выпустили весь воздух. — Может, Висцер не такой дурак, каким хочет казаться, и сам им всё разболтал, чтобы выслужиться... — Он на секунду задумался, качая головой. — Хотя вряд ли. Ему бы за такое соседство тоже прилетело по первое число.

На кухню опустилась тяжёлая, ватная тишина. Было слышно только, как в углу монотонно капает известковая жижа.

— Теперь уже не имеет значения, кто их привёл, — глухо произнёс Сисидор, глядя куда-то в пол. — Но они пришли. И это факт, от которого не отмахнёшься.

Лоран отвела взгляд, нервно перебирая край своего фартука. Сисидор тяжело вздохнул, и этот звук прозвучал как смертный приговор.

— Завтра с первыми ритмами ты идёшь в Вертебральную канцелярию.

Эйра замерла, забыв, как дышать. Воздух в лёгких словно превратился в стекло.

— Что?.. К самому Сердцу?!

— Главная Кость Перераспределения, — Сисидор поднял на неё усталые, лишённые прежней злости глаза. — Тебя вызвали на личную проверку, девочка.

— П-проверку чего?

— Если бы я знал.

Сисидор устало потёр лицо.

— Но если ты не убедишь их, что остаёшься обычным тленником и способна варить положенную по регламенту бурду, последствия будут неприятными.

— Ты кандидат на отправку в Терминус.

Она смотрела на Сисидора, но смысл его слов доходил до неё медленно, словно пробиваясь сквозь толщу воды.

Терминус — последний рубеж Обители. Самые дальние уровни. Место, где заканчивался Эн-Хазиль и начиналось нечто другое.

Там работали Соскребатели.

Там дежурили Струнники.

Там стены мира становились тоньше.

Одно лишь это слово заставило сердце Эйры болезненно сжаться.

— Не накручивай себя раньше времени. С твоим Эхо ничего нового не произошло, — мягко произнесла Лоран.

— Да неужели? — с горькой усмешкой буркнул Сид.

— Правда. — Лоран улыбнулась чуть теплее. — Сид... будь к дочери мягче. Это не её вина. У твоей матери тоже было Эхо. Она была Струнником, перенёсшим хаотическую хворь, и половину жизни провела возле Хаоса. Ты же помнишь.

Сисидор замер.

Ярость, только что клокотавшая в нём, вдруг схлынула, оставив лишь серую, измождённую усталость. Он медленно опустил голову, разглядывая пальцы, испачканные бульоном.

— Я помню, — глухо отозвался он, и в его голосе впервые прозвучала не злость, а измученный отцовский страх. — Но тогда всё было иначе.

— Именно поэтому ты должен понимать, что некоторые вещи передаются по наследству. — Лоран мягко повернулась к Эйре, и её глаза, подсвеченные свечением грибов, казались бездонными. — Не всё необычное означает катастрофу. Но это означает, что теперь ей придётся быть втрое осторожнее.

Эйра сидела бледная, словно выточенная из кости.

Главная Кость... Терминус...

Названия ворочались в голове тяжёлыми могильными плитами.

Страх сковал грудь, мешая дышать. Рука сама, повинуясь слепому инстинкту, скользнула к склянкам на поясе.

Один короткий вдох.

Успокаивающий запах мха, смолы и табака.

Её личный якорь в этом мире тлена.

— Эйра, спрячь! — Сисидор среагировал мгновенно, перехватив её запястье.

Его хватка была железной.

— Убери сейчас же, дура! И больше не пользуйся этим! Если Архонты это увидят, они не станут разбираться. Они учуют, что ты хранишь чужие смыслы. И объявят тебя Сломленной ещё на пороге.

— Но я повар! — Эйра попыталась вырвать руку. В её голосе уже дрожали слёзы. — У меня острый нюх, Сид! Мне тошно. Мне нечем дышать, когда вокруг только серость, соль и этот проклятый мёртвый бог! Почему я должна задыхаться?

— Потому что это эфирный разврат, девочка. — Лоран аккуратно забрала склянку из её ослабевших пальцев и спрятала в складках своего фартука. Голос женщины звучал как приговор, в котором сквозила горькая жалость. — Мы понимаем тебя. Но для Них любой живой запах, любое странное поведение — преступление.

— Запахи рождают воспоминания. Воспоминания рождают фантазии. Фантазии становятся мыслями Эн-Хазиля! Это шаг к пробуждению того, в чьём трупе мы гниём.

Эйра медленно опустила руки. Стены кухни словно придвинулись ближе, сжимая пространство вокруг неё в один душный, тесный гроб.

— ...Ладно, — едва слышно выдохнула она. — Я понимаю.

Аппетит исчез окончательно. Оставаться здесь, в ожидании завтрашнего приговора, стало невыносимо. Воздух, пропитанный страхом, душил сильнее копоти грибных фитилей.

Так и не доев свою порцию, Эйра коротко попрощалась с предками и выскользнула через чёрный ход столовой.

Прохладный воздух ударил ей в лицо. Здесь, на нижнем уровне, атмосфера была заметно разряжённой, и дышать становилось легче.

Здесь, в глухой, сочащейся влагой площади, обычно толпились рабочие низших каст. Они часами ждали «благотворительных» остатков пайка — того, что повара постеснялись бы предложить даже червям-трупоедам.

В тени неподалёку, словно прячась от общей суеты, кто-то сидел.

Когда глаза привыкли к полумраку, Эйра узнала его.

Рорк. Соскребатель.

В его лице словно высохла сама жизнь. Оно казалось усталым, выветренным долгими годами, будто из него медленно вытянули всё живое. Пальцы, державшие самокрутку, походили на сухие, потрескавшиеся ветви, въевшиеся в некротический налёт. Он сидел на перевёрнутом мешке и курил мох, пуская кольца едкого, горького дыма в непроглядную темноту.

— Говорят, с кухни сегодня доносился странный запах? — Рорк не повернул головы, когда Эйра присела рядом на холодный жилковатый пол. — На нижних ярусах только об этом и шепчутся. Будто кто-то приоткрыл форточку в мир, где небо сделано не из кости, а из чего-то синего...

— Это была кулинарная ошибка, Рорк, — Эйра устало прислонилась затылком к стене бога. Стена была холодной. Где-то глубоко под плотью лениво прокатывалась редкая пульсация, словно его тело всё ещё не до конца забыло, что когда-то было живым. — Меня хотят сослать к вам. В Терминус. Расскажи... там правда так паршиво, или вы просто набиваете себе цену перед верхними ярусами?

Рорк глубоко затянулся. Огонёк самокрутки на мгновение вспыхнул, выхватив из темноты его лицо — иссечённое морщинами, усталое, с налипшей на надбровные дуги известняковой крошкой.

— Обитель — это вертикаль, девочка, — тихо произнёс он, выпуская дым через ноздри. — Пищевая цепочка в самом буквальном смысле. На самом верху, в Энцефалоне, сидит высшая каста — Ингигу. Там кости отполированы до зеркального блеска, сверкают огни нейронов, а мысли бога льются прямо в их черепушки, словно чистый нектар. В Сердце живёт элита, Архонты, Тюнеры и подобные. Там глянец, роскошь. Там до сих пор что-то по-настоящему пульсирует горячим...

Он сплюнул под ноги густой серой слюной.

— А мы... мы живём в трубах. Соскребатели, ассенизаторы, мозольщики, тленопашцы. Чем ниже по кишечнику ты спускаешься, тем меньше в тебе остаётся человеческого и тем больше ты становишься просто запчастью. Терминус — это финал. Прямая кишка Бога. Там нет света. Только вечное, бешеное эхо Хаоса за внешними стенами, от которого зубы крошатся в муку. Мы соскребаем стазисную накипь с трупа бога день и ночь, выращиваем новую и чистим шлюзы, просто чтобы Обитель не захлебнулась в собственном некрозе. Нас изгоняют сюда против нашей воли, как отбросы. Так что нет, девочка... цену мы себе не набиваем.

— Ты не кажешься дурным для парня, который чистит канализацию демиурга, — Эйра внимательно посмотрела на его профиль. — Прямо-таки философ. Да и ты не особо похож на типичного соскребателя. За какие грехи тебя сослали превращаться в пыль?

— Уже не помню... — Рорк криво, безрадостно усмехнулся. — Может, слишком громко думал. В нашем мире это дорого обходится.

— Значит, там нет даже надежды? — прошептала Эйра так тихо, словно боялась, что её услышат стены.

— Надежда — это то, что ты сегодня сварила. — Рорк наконец повернулся к ней. Его глаза, казавшиеся до этого пустыми глазницами, вдруг отразили зелёные искры, слабо фосфоресцирующие в её собственных зрачках. — В Терминусе тебя не сожрут, нет. Тебя просто забудут. Ты станешь частью текстуры, серой слизью на стене.

— Но если ты завтра попадёшь на проверку... сделай всё, чтобы тебя не отправили к Ингигу. По сравнению с ними Терминус покажется милостью. Эти создания — пожиратели жизни! Они чуют её избытки за версту.

— Откуда такие познания? — Эйра подозрительно прищурилась, инстинктивно поджимая ноги. — Ингигу едят скверну Хаоса, а не жизнь. Нас так учили.

— Ты готовишь много блюд для нашей касты, — Рорк понизил голос до едва различимого шёпота, наклоняясь ближе. От него пахнуло могильным холодом. — И иногда в котлы попадают странные вещи. Помнишь свой суп из мокрых грибов, который ты варила два цикла назад?

— Ну да. Редкая гадость. Парни говорили, на вкус как сырая печень. Но зато белка много, жить можно, так что не жалуйся мне тут на вкус.

— У него был вкус не только печени, — Рорк подался ещё ближе, и его сухие пальцы крепко сжали ткань её рукава. — У него был вкус забытых слов. Когда я ел это варево, Эйра... я слышал слова. И они доносились не из Хаоса снаружи. Они звучали из самого Бога. Он говорил твоим супом.

— Да брось, Рорк. — Эйра нервно покачала головой, силясь перевести всё в шутку. — Мы все иногда слышим обрывки чужих миров. Это просто помехи в эфире. Обычный шум доносящегося Хаоса.

— Нет.

Он ответил слишком быстро.

Слишком серьёзно.

Он сказал это так, как вспоминают приговор.

Рорк затянулся, и огонёк самокрутки на миг высветил его лицо — серое, стёртое, почти чужое.

— Может, и помехи, — тихо продолжил Рорк, не отрывая взгляда от темноты тоннеля. — Но я живу в Терминусе достаточно долго, чтобы отличать эфирный мусор от чужих воспоминаний.

Эйра натянуто фыркнула.

— И чьи же это были воспоминания, по-твоему?

Рорк задумался. По-настоящему задумался, затянувшись в последний раз так, что лист самокрутки захрустел.

— Не знаю, — глухо обронил он.

И от того, как он это сказал, ей внезапно стало не по себе. Куда страшнее было бы, назови он конкретное имя бога или демона. Но это слепое, осязаемое «не знаю» дышало ей прямо в лицо.

Он посмотрел вниз, туда, где уже собирались тленники для похода в Тленные Пустоты.

— Но твой суп я слышал ясно. Он говорил не вкусом. Он говорил памятью.

Эйра замолчала.

— Сама подумай. Глиммерхейм — это застывшая смерть. Мы храним её стагнацию в вечности. Жизнь для этого камня и есть паразит — Эхо. Когда я ел твой суп... — Рорк нахмурился, мучительно подбирая слова, будто пытался вытолкнуть наружу застрявшую в горле кость. — Мне показалось... будто что-то очень старое пыталось вспомнить само себя. Сквозь меня. Будто сам камень пытался вспомнить, что когда-то дышал.

Снизу, со стороны транспортных колодцев, донёсся протяжный, утробный костяной гул. Стены Обители глухо отозвались на этот звук, завибрировав под их ногами. Смена Пульса неумолимо подходила к затуханию.

Там, в сырой темноте гигантских транспортных шахт, на площади начали скапливаться тленники. Из глубины переходного тоннеля выползала Скитающаяся Многоножка — транспорт в Тленные Пустоты. Её сегменты лениво поднимались один за другим, будто сама дорога просыпалась и жалела об этом.

Он отряхнул серую пыль с колен.

— Что ж, мне пора.

Соскребатель остановился и обернулся. Его кривая, едва заметная усмешка вышла какой-то отрешённой, будто он уже наполовину принадлежал мёртвым нижним уровням.

Потом глянул на Эйру — почти насмешливо, но печально.

— Увидимся.

— Если, конечно, тебя не переработают... Да и если я сам вернусь.

Эйра мо лча смотрела ему вслед.

Скитающаяся Многоножка лениво втянулась в чёрную пасть тоннеля.

Очень скоро она растворилась во мраке.

Будто Терминус никогда никого не возвращал.